То, что нужно

      Вечерний воздух прожигает лёгкие. Дышать тяжело, но необходимо как минимум для организма. Ведь стоит прекратить – и рефлексы берут своё.       Тяжело.       Тяжело трезво оценивать ситуацию под грузом нахлёстывающихся друг на друга мыслей. Ненужных сравнений. Поиска виноватых. Главное в расследовании – не выйти на себя, ведь так?       Макс выходит. Слишком быстро и неожиданно.       Макс сомневается, что вина только в регламенте или в инженерах, ведь другие едут, пересекают финишную черту и набирают баллы, пока Ферстаппен борется за минимум и проигрывает даже в этом. Да, он просто гонщик, он не отвечает за двигатель и настройки, но все были уверены в нём.       А в итоге из всех быков на финише нет лишь его. Макса Ферстаппена, вылетевшего не в борьбе с лидерами, а в борьбе с собственным болидом.       Его возвели к звёздам, и он убедил себя в том, что может быть таким гонщиком, каким представляли фанаты.       Макс победит на любой машине.       Он всегда думал, что воспринимает подобные комментарии с иронией. Но оказывается всё сложнее, ведь Макс вдруг осознаёт, что был для себя самым лучшим лжецом с манией величия.       Макс вдруг осознаёт, что тоже верил в исключительность своих способностей и самого себя.       А затем понимает, что не стал взрослее и спокойнее, просто все эмоции, злость и обиду он спрятал подальше от чужих глаз, а в итоге сам забыл о них. Теперь они смешивались в неизвестную субстанцию и уже не давали шутить над регламентом и новыми болидами.       Не давали устраивать поистине громкие разборки с кем бы то ни было.       И в этом его вина.       Макс застревает где-то между всем тем, что чувствует, и не знает, в какую сторону сделать шаг.       Он абсолютно не понимает, в чём нуждается, но знает, что это не советы, не новая команда или старый регламент. Это не то, что кто-то может ему предложить. Или не то, что он может просить. Это даже не победа. Она вовсе размывается, становясь чем-то далёким, нереальным. Тем, к чему не прийти за один шаг – нужно несколько правильных.       А Макс способен ошибиться уже в первом.       – Ты стоишь здесь почти полчаса.       Знакомый голос сбоку словно окунает в плотный туман. Депрессивный и холодный. Лондонский.       Или откуда он там?       Кажется, что температура на улице падает на несколько градусов. Иллюзорный холод забирается за шиворот лёгкой ветровки, и Макс невольно поджимает плечи.       – Слишком медленный для тебя? – рефлекторно язвит он сквозь стиснутые зубы.       – Слишком поникший, – хмыкает нисколько не тронутый Джордж. – Для Макса Ферстаппена.       Макс косится на него. На эту довольную принцессу, у которой всё сейчас слишком хорошо, чтобы расстраиваться из-за второго места. У которой всё будет хорошо потом, ближайшие полгода – точно.       – Ох, ну прости, что не радуюсь своему вылету.       Макс поджимает губы и натягивает козырёк кепки на глаза. Он не хочет видеть заполненную дорогими машинами парковку, а наглое лицо Джорджа – тем более. Не хочет понимать, что Расселл рядом, и знать его вовсе.       Проблема в том, что Макс его чувствует. На молекулярном уровне. По напряжению, вспыхивающему между ними искрами. Это почти магия.       Или проклятие.       Кто они друг другу теперь? Соперничество – то единственное, самое понятное между ними – растворилось в десятках секунд, которые уступал Ферстаппен. А за этим начало пропадать и всё остальное – натянутое уважение, редкая дружба, особенные прикосновения и что-то полупьяное, искрящееся напряжением иного рода.       Макс хмурится, вспоминая, что у несущего за собой холодный туман Джорджа нереально горячие губы.       И нереальные прикосновения, которые как разряды тока. Прямо сейчас.       По плечу.       Вниз.       И вверх.       Макс задерживает дыхание, прислушиваясь к ноющим от иллюзорных ожогов лёгким.       – Больно? – Джордж накрывает ладонью плечо Макса и совсем слегка давит пальцами.       – Ты меня просто коснулся.       – Я не про это, – он давит чуть сильнее и смотрит с невозможным спокойствием, словно его прикосновения – это что-то из разряда нормы.       Но они друг для друга теперь слишком никто, чтобы касаться даже в невинной попытке сделать массаж через тонкую ветровку. Они – не соперники. Не друзья. Не что-то ещё, что могло бы оправдывать это.       Только почему-то это работает. Работает, как что угодно в болиде Джорджа.       А вот у Макса опять что-то ломается.       Он вдруг осознаёт, что ему правда больно падать с небосвода, пусть и становясь для кого-то шансом на исполнение заветного желания.       – Обидно, – тихо выдыхает он, принимая в себе желание высказаться. Не кому-нибудь, а конкретно Джорджу Расселлу. – Кими мне как младший брат, а я даже поздравить нормально не смог. Просто формальности кинул.       – Кими был рад им, – Макс слышит, что он улыбается, заботливо, нежно и с гордостью, какой Ферстаппен никогда не обладал, катаясь с другими пилотами своей и младшей команды. – Это его первая победа, он не знает, куда выплеснуть эмоции. И он такой плакса.       – Кто бы говорил, – хмыкает Макс, закрывая глаза.       Становится немного легче. Не потому, что что-то решается, а потому, что буря из тревог и переживаний начинает утихать под влиянием аккуратных касаний тонких пальцев. Но от мыслей не спасает ничего. Воспоминания о потере скорости и просьбе вернуться в гараж слишком глубоко впились в сознание, отравляя всё, что было до этого чёртового сезона.       Макс медленно опускает плечи, и Джордж воспринимает это как приглашение нарушить личное пространство с большей наглостью. Похоже на позитивное влияние Кими.       Ферстаппен невольно улыбается чуть шире, стараясь зациклиться именно на этой мысли, пока чужие пальцы перемещаются на шею. Они больше не давят, только нежно гладят по постепенно расслабляющимся мышцам. Слегка шершавые, тонкие и прохладные из-за полиэстера ветровки.       Джордж молчит. Не спорит и не переводит тему. Просто молчит и гладит, медленно поднимаясь всё выше, к линии челюсти. И смотрит. Смотрит, как Макс слегка вскидывает подбородок, будто пытаясь сбежать от касаний, хотя ему, чёрт возьми, они нравятся. И это единственное, что сейчас понятно.       – Если хочешь придушить конкурента, тебе к Шарлю и Льюису, – Макс пытается съязвить снова, более осознанно для спасения своего образа, но его голос предательски дрожит.       – Разве это сейчас похоже на убийство?       – Домогательство?       – Уже ближе, – смеётся Джордж.       – Как-то слишком самоуверенно для тебя.       – Я не похож на того, кто может пристать на улице?       Макс не может сдержать смеха:       — Вообще нет.       – Ну а ты не похож на жертву маньяка, – заключает Расселл.       Его пальцы поднимаются выше, и Макс без сомнений позволяет, подставляясь, потому что понимает – ему это нужно. Ему нужны аккуратные прикосновения к лицу, горячее, сосредоточенное дыхание, которое он чувствует, хотя Джордж всё ещё держит дистанцию. Достаточно приемлемую, чтобы Макс не поплавился окончательно.       В какой момент он стал таким?       В какой момент прикосновения стали... такими?       В какой момент Макс стал нуждаться в них, а не в быстром болиде и победах?       – Ты так расстроен? – шепчет Джордж с не свойственной их разговорам нежностью.       Он накрывает ладонью щеку Макса, который тут же прижимается к холодной коже, и большим пальцем аккуратно стирает собравшуюся на тёмных ресницах влагу.       Блять.       Ферстаппен вздрагивает и отбивает чужую ладонь, оттягивая козырёк кепки ещё ниже. Перед глазами немного плывёт и дыхание тут же сбивается, как при забеге на десять километров. Он не плакал. Нет же. Совсем нет.       Это просто причуды организма.       Не более.       Просто холодно. Или что-то попало в глаз. Или хочется спать.       Максу под тридцать – какие сейчас слёзы?       – Всё хорошо, – выдыхает Расселл, но Макс только быстро качает головой и облизывает пересохшие губы. – Хэй, я же плакса. Не думай, что буду это осуждать.       – Я не плакал. Тебе показалось.       – Как скажешь, – неожиданно быстро соглашается Джордж.       Макс ошарашенно смаргивает и старается спрятать взгляд от Расселла, который становится напротив, но теперь не пытается прикоснуться. Ни к щеке, ни к шее, ни к плечу. Он просто стоит. И смотрит пристально, считывая всё враньё Макса, но проявляя свою британскую тактичность – или нечто на неё похожее.       – Мне остаться с тобой? – только спрашивает, и у Макса перед глазами снова плывёт, в груди обжигает болезненно, а щёки вспыхивают от стыда.       Кажется, будто он вернулся на десять лет назад, когда ничего не получалось, а эмоции брали над ним верх. И было всё – агрессия, драки, ссоры. Всё, кроме слабости.       Кроме слёз и объятий.       – Пожалуйста, – хрипло выдыхает Макс, так, чтобы эту мольбу услышал только Расселл – и плевать, что на парковке ни души.       – Тогда я с тобой.       Джордж опять улыбается – по голосу слышно. Он не подходит ближе и не отходит дальше, добровольно превращаясь из фаворита сезона в антистресс для Макса, который спустя долгие минуты борьбы со своими сомнениями всё же прячет лицо в сгибе шеи Расселла и расслабляется, ощущая ладони, забравшиеся под ветровку.       Это не путь к решению проблем – скорее создание ещё нескольких более серьёзных. Но это то, что нужно ему сейчас.