апория

Когда Содзе опустился на него, резко, Тихиро не смог сдержать рваного вздоха. Для него это все еще было в новинку. Эти ощущения… все, что он испытывал, когда они оказывались наедине, когда холодные пальцы вцеплялись ему в кожу, царапая, когда Содзе поднимался вверх и вниз на его бедрах… Непривычно. Он не знал, что ему делать, и куда стоило класть руки, потому иногда пытался хвататься за Содзе, за его талию — ему казалось, она была тонковата для человека его комплекции — но потом ему казалось, что так не надо, но куда тогда девать руки?.. Почему самым сложным в этом всем процессе были именно мысли о том, куда девать конечности? Это называлось девственностью. Да? Не в физиологическом смысле, а другом. На духовном уровне. Но Содзе определенно этим не страдал. Если не хватался за Тихиро, то откидывался назад, в исступлении, закусывал нижнюю губу и постанывал, и выходило у него это по-блядски, как сказал бы Сиба, и был бы прав. Тогда руки — рука, уцелевшая — свисала вниз, словно плеть, пока он снова не вспоминал, что вообще-то сидел у Тихиро на бедрах, потом он поднимался немного, и Тихиро вздрагивал всем телом, уже предвкушая, как Содзе опустится вниз вновь, как будет ерзать, и Тихиро наконец протянет к нему руки, к его той самой тонкой талии, потом ниже, пока не обхватит его задницу и подумает — черт, нет у тебя задницы… Потом он свел ноги, снова начал двигаться в ритмичном движении — вверх и вниз, вверх и вниз — и Тихиро стиснул зубы, чувствуя, что больше не мог сдерживаться. Отчего-то ему стало жутко стыдно. К лицу прилила кровь, и, когда он ощутил, как будто натянутая тетива наконец сорвалась, обессиленно рухнул на постель назад, а в ответ услышал смешок. — Ты так быстро кончаешь, Рокухира. Умора. Затем Содзе поднялся с него, и Тихиро краем глаза пронаблюдал за тем, как по его бедрам потекло белое, словно молоко… Когда тот подался вперед, пришлось отвернуться, чтобы случайно не удариться с ним лбами, но Содзе не полез целоваться, хотя такое бывало, просто лег на грудь. Тяжелый. Тихиро поерзал, но не нашел в себе сил сопротивляться, только вздохнул, когда пальцы Содзе скользнули вверх, по груди и выше… — Родился бы ты девкой, цены бы тебе не было. — Чего? — Тихиро не сдержал смешка, и Содзе с видом крайне печальным и мудрым, мол, вот она, мировая истина, потряс головой. — Потому что хоть ты бы и остался такой же костлявой палкой, но у тебя были бы сиськи. Сиськи, мой дорогой друг, это высший класс, — его пальцы легли Тихиро на грудь, сжали немного, а когда коснулись соска, Тихиро шлепнул его по ладони. — Ути какие мы нежные… Но вот сисек у тебя нет, и это крайне печально. Вот представь, — Содзе чуть поднялся, нависая над Тихиро, словно коршун, но в его взгляде не было хищного, он просто игрался, — я бы насыпал тебе дорожку веселого порошочка между двух очаровательных мягоньких титечек, потом бы снюхал ее, и мне сразу стало бы так хорошо… А у тебя тут сплошь грусть, тоска и твердость. Совсем не интересно. Когда у него было хорошее настроение, он вечно болтал о херне, подумалось Тихиро. Он не стал возражать, просто закатил глаза, и Содзе, словно почуяв, что ему давали карт-бланш на эти нелепые разговоры, пустился в свой философский диспут и дальше, продолжая рукой то и дело поглаживать Тихиро по груди, лаская, отчего соски твердели. — Грудь — это идеал, который создала природа. Ровный круг с другим ровным кругом посередине… Понимаешь, сама природа сказала, что сися — это лучшее, что можно сделать. А если посмотреть на нее сбоку? Половинка круга. То есть, одна сиська — это как половина идеала, шара, а две составляют этот идеал, просто распределенный у тебя по груди… — Ты опять какого-то порошочка слизал, пока я не видел? Содзе поморщился, оскорбленный. — Это апория. Философия секса, то есть. Мир начался с секса и им же закончится. Вот, типа Большой Взрыв? Прочти иначе. Получится Большой Трах. И, понимаешь ли, грудь — это идеал, но я не могу достичь ее тут с тобой, сейчас… Это просто пиздец печально, Рокухира. — И что ты предлагаешь? — Это не мне решать эту проблему. Прекрати сушиться, например. Мяса я хочу, сечешь? У тебя батя — мечта, а ты будто суповой набор, сплошь мышцы да кожа. Скука! А еще ты бревно в постели, так что это вдвойне печально. Потом он кинулся вперед, голодный волк, и начал целоваться, хаотично и быстро, и Тихиро зажмурился, когда его зубы начали цеплять кожу, оставляя следы. Ему хотелось оттолкнуть Содзе, сказать ему — прекрати, ты же не животное, но он знал, что тот даже не среагирует, потому смирился и поддался, и Содзе водил по его шее языком, прямо у яремной вены, словно пытаясь ощутить на вкус бежавшую по ней горячую кровь. Потом опустился вниз, к животу, запустил в пупок язык, а потом улегся клубком сверху, положив на него голову, а его пальцы ласкали лобок, будто не было вещи занимательней. Как кошка. Тихиро поднялся на локте, наблюдая за ним. Он не знал, что делать. Да. Апория… так Содзе сказал. Парадокс. Безвыходное положение. Ему нравились эти короткие встречи, но в такие моменты он думал, что лить кровь было куда проще. — Говоришь, философия секса? Содзе тут же поднял голову, глаза горели. Ему нравилось болтать. — Ты знал? Человека привлекают две вещи в кино. Насилие и секс. Потому фильмы с красивыми главными героями, которые учиняют дестрой, пользуются таким большим спросом. — Тебе я тоже поэтому нравлюсь? Он произнес это, и Содзе внезапно задумался. — Хм-м-м… Пожалуй. Ты и правда весьма симпатичен, и кровью от тебя пасет, ну, в философском смысле. А насилие — оно заводит… Даже если оно учинено надо мной, — он поморщился, а потом сел. Они уставились друг другу в глаза, и Содзе обхватил его подбородок пальцами, повертел из стороны в сторону, а зачем приблизился. — Нет, ну посмотрите на этого киногероя. Распишешься на груди? — Иди к черту, — буркнул Тихиро, а потом Содзе поцеловал его. Язык его по-хозяйски чувствовал себя во рту Тихиро, а тот подумал — черт, поцелуи по-французски это не для меня. Он решил побыть наглым и все же опустил руки Содзе на бедра, повел выше, к талии, а затем разорвал столь назойливый поцелуй и прижался к нему всем телом, обнимая за шею. У него всегда был сильный запах. Как сандаловое дерево. Но в последнее время Тихиро перестал его чувствовать и подумал — это потому, что Содзе перенимает мой. Потому что теперь они настолько близки. Он едва не взвизгнул, когда его задницу обхватили тонкие пальцы. — Но вот жопа у тебя, пожалуй, ничего… Она, кстати, тоже сферическая. Так что парадокс «попки или сиськи» — это величайшая проблема человечества… — Заткнись, а? — Я люблю рассуждать, — заявил Содзе, а потом цапнул его за шею, но небольно, тут же превратив укус в поцелуй. Потом он отстранился и заметил: — Про это можно сложить хайку. Тихиро посмотрел на него скептично. — Ага, еще и хайку. Зима на дворе, Страсть греет нас изнутри. Ай, жопа болит. — Ужасно. Больше никогда так не делай. — А то что? — развеселился Содзе, и Тихиро подумал. Надо было сказать что-то решительно глупое, чтобы сыграть по его правилам. — Иначе принесу кляп. И никакой философии. Лицо у него так скривилось, и Тихиро подумал про себя — сработало. Но он, конечно, поступать так не собирался; просто снова подался вперед, поцеловал Содзе сам, но уже нежно, а потом положил голову ему на плечо, и, стоило сильной руке стиснуть его сзади, подумал — когда они встретились, для него никаких парадоксов не существовало. Просто их, одновременно столь разных, но так болезненно похожих, свели звезды. Ну а философия… ее можно и немножечко потерпеть.