Such a Pretty Crier

Сигнал не просто завершил игру — казалось, что он перерезал провод в голове Шейна. 4:1. Поражение, которого не должно было случиться. Во втором периоде, Шейн пытался исправить ситуацию в обороне, играя до изнеможения, пока не начинали гореть легкие и не ныли квадрицепсы. Но этого было недостаточно. Этого всегда было недостаточно. Его всегда было недостаточно. Последующие события слились в одно размытое пятно из-за перевозбуждения. В раздевалке было слишком тихо, и в этой тишине чувствовалось угрюмое разочарование двадцати мужчин. Душевые шумели слишком громко, вода била по плитке, как шрапнель. Потом началась пресс-конференция: вспышки фотокамер слепили глаза, микрофоны были слишком близко к лицу, повторяющиеся бессмысленные вопросы требовали, чтобы он объяснил, почему они проиграли. Зачем. Как. Что вы измените. Он давал пресс-секретарю стандартные ответы. Его лицо оставалось бесстрастным, голос — ровным. Маска капитана. Но внутри нарастало напряжение. Оно начиналось у основания шеи и поднималось вверх, создавая низкий гул, от которого кожа словно натягивалась на теле. К тому времени, как Шейн сел в машину, его переполняла потребность в контроле, которую он не мог выразить словами. Ему нужна была тишина. Ему нужна была темнота. Но ему также был нужен Илья. Это была новая переменная. Новая, пугающая, прекрасная переменная. Неделю они провели на противоположных побережьях, обмениваясь сообщениями и созваниваясь по ночам. Сегодня должно было состояться их воссоединение. Все утро — до того, как случилась катастрофа с игрой, — Шейн с головокружительным, почти подростковым предвкушением думал о том, как вернется в квартиру и просто будет с ним. Они не успели пересечься до начала матча. Самолет Ильи приземлился где-то во время первого перерыва, а это означало, что у них не будет ни предматчевого кофе, ни дружеского общения перед тем, как Шейн наденет форму. Илья сразу поехал к нему домой, уже запомнив код от входной двери, чтобы дождаться его там. Он вспомнил, как быстро проверил телефон в перерыве между периодами. Прямо перед тем, как вечер окончательно вышел из-под контроля. Пришло сообщение от Ильи, в котором говорилось, что он благополучно добрался, и была прикреплена фотография. Селфи, сделанное с низкого ракурса, на котором Илья беззастенчиво развалился на бежевом диване Шейна. На заднем плане по телевизору транслировали комментарии к игре. Он лежал, закинув длинные ноги на подлокотник, одну руку заложив за голову, и выглядел так, будто это его дом. Шейн улыбнулся, глядя на экран. От этого в груди что-то сжалось и расслабилось. Ему это нравилось. Нравилось видеть, как Илья занимает место в его доме. Как заполняет пустые, стерильные углы своим громким, неоспоримым присутствием. Как он заполняет пустоты в жизни Шейна. Они все еще пытались разобраться в том, что значит "быть вместе" для них. В течение десяти лет, после отбора на драфте, Шейн проводил время в полном одиночестве. Он возвращался в пустой дом, сидел в темноте и скрупулезно анализировал свои ошибки, ограничивая себя в еде. Это был извращенный способ вернуть контроль, который он потерял на льду. Это была плохая привычка. Привычка, которая делала его одиноким. Но она была его. Теперь он возвращался не в пустой дом. Он возвращался к своему бойфренду. Это слово все еще казалось ему чуждым, как свитер, который он еще не успел разносить. Какое же это было облегчение — не быть одному, знать, что Илья рядом. Но это была и работа. Это означало, что он не может просто закрыться. Он должен быть на виду. Он должен изображать "счастливого партнера", хотя на самом деле ему хотелось провалиться сквозь землю. Не будь чудаком, — сказал он себе, вставляя ключ в замок. — Не испорти все. Он тебя ждал. Он открыл дверь, и волна запахов ударила его, как пощечина. Чеснок. Жирные сливки. Жир от бекона. В обычных обстоятельствах запах был бы восхитительным. Илья приготовил. Илья, который обычно заказывал еду на дом или ел сырые продукты прямо над раковиной, приготовил для него. Это был такой явный жест любви, что у Шейна защемило в груди. Но сегодня, когда его сенсорные рецепторы и так работали на пределе, запах был густым и удушающим. Он обволакивал горло. Из-за него тошнота, вызванная игрой, неприятно отдавалась в желудке. — Ты жив! — прогремел голос Ильи из кухни. Он вышел в спортивных штанах и обтягивающей футболке, перекинув через плечо кухонное полотенце. Он выглядел таким мягким. Домашним. Прекрасным. В нем было все, чего хотел Шейн, и все, чего, как ему казалось, он сейчас не заслуживает. — Привет, — выдавил он, и собственный голос показался ему слабым. — Я знаю, знаю. Игра была полным отстоем, — сказал Илья, дав понять о том, что знает о профессиональном провале Шейна. Он подошел к нему и обнял. Шейн сначала напрягся, тело стало как оголенный провод, но потом Илья поцеловал его. Это была опора, твердая и теплая. Она пробилась сквозь оглушительный шум в его голове, заглушив звуки раздевалки, шум прессы и ощущение провала. На несколько благословенных секунд он избавился от сенсорной перегрузки и усталости, ощутив вкус Ильи. Простую, неоспоримую реальность его присутствия. Это был островок чистого, безмолвного покоя в дне, который был сплошным противостоянием. Затем Илья отступил и ощущение безопасности исчезло. Мир обрушился на него с бешеной скоростью. Жара на кухне, запах бекона и чеснока, прилипший к футболке Ильи, гудение холодильника — все это снова обрушилось на него, еще сильнее, чем прежде. Покой исчез, мгновенно сменившись удушающим ощущением, что всего слишком много. Шейн заставил себя расслабить плечи и похлопать Илью по спине, но маска едва держалась. Они во многом были похожи, но то, что делало их принципиально разными, как бы удивительно это ни звучало — это сам хоккей. Да, они оба были, пожалуй, лучшими игроками лиги за последние десять лет, а может, и дольше. Но. Если для Ильи хоккей был средством достижения цели, то для Шейна он был воздухом, которым он дышал. Поэтому, когда Илья не мог достичь своих целей, когда у него случалась неудачная игра или спад в сезоне, он был разочарован — даже зол. Но он мог продолжать. Мог смириться с поражением, извлечь из него урок и снова подняться. С Шейном все было иначе. Он считал, что в его мире нельзя смириться с неудачной игрой, не говоря уже о череде таких игр. Когда неизбежное случалось, он не просто злился, а замыкался в себе. Единственным исключением из этого правила были случаи, когда он проигрывал Илье. В такие моменты радость от встречи с любовью всей его жизни затмевала сокрушительное разочарование от поражения. Так что, естественно, его парень и представить себе не мог, в каком ужасном состоянии Шейн был после неудачной игры. В конце концов, Илья никогда не видел его после таких игр. Раньше, когда между ними был только секс, Шейн быстро трахался, чтобы выплеснуть накопившееся раздражение, а потом уходил. В свою квартиру или в пустой гостиничный номер, чтобы в одиночестве зализывать раны. Но теперь? Теперь все было по-другому. Теперь они были вместе и каждую свободную секунду проводили, прижавшись друг к другу, отчаянно пытаясь наверстать упущенное за те годы. Годы, когда они были слишком упрямы, чтобы признать любовь, которую видели в глазах друг друга. Из-за этой близости им больше нечего было скрывать. Сегодня Илья узнает, чего стоило Шейну это поражение. Как беспощаден он может быть с самим собой. — Все в порядке, — прошептал Илья, уткнувшись ему в волосы, не подозревая, что его утешения сейчас действуют на Шейна как наждачная бумага. Он отстранился, чтобы посмотреть Шейну в лицо. — Ты выглядишь уставшим. Но ты здесь. И я приготовил ужин. Настоящую еду. Не протеиновую отраву. Он выглядел таким гордым, таким старательным. Шейн почувствовал такую острую волну вины, что чуть не согнулся пополам. Он не мог сказать ему. Не мог сказать: "Мне нужно посидеть час в темной комнате молча ибо от запаха сыра мне хочется содрать с себя кожу. Или мне нужно не есть сегодня вечером, потому что только так я могу чувствовать себя ответственным за свое тело". Это были проблемы Шейна. Мерзкие, запутанные, личные проблемы. Он не мог вывалить их на парня, которого хотел впечатлить. Он не испортит их первую ночь дома своими неврозами. — Это... здорово, — соврал Шейн.— Спасибо, Илья. — Иди умойся. Я накрою стол. Шейн пошел в ванную. Он уставился на свое отражение в зеркале: бледный, с широко раскрытыми напряженными глазами, призрак игры все еще преследовал его. Он плеснул в лицо холодной водой, пытаясь избавиться от статического напряжения. Не помогло. Когда он вышел из ванной, готовясь к удару яркого света, в кухне было темнее. Резкую, бьющую в глаза яркость сменило более мягкое золотистое свечение ламп под шкафами. Илья. Должно быть, он заметил, как Шейн щурится, как напрягаются его глаза, словно говоря: "слишком много." Физическое облегчение наступило мгновенно. Его зрительные нервы перестали кричать от боли, но тут же его накрыла волна вины. Илья уже подстраивал свою жизнь под настроение Шейна. Он не хотел быть парнем, который требует к себе повышенного внимания. Он не хотел быть тем, кому нужно, чтобы мир вокруг него смягчился, чтобы он мог нормально функционировать. Шейн хотел быть простым. Хотел быть нормальным. Он тяжело опустился на стул. Даже при приглушенном свете в ушах все еще стоял звон, улавливались частоты, которые не должны были иметь значения. В тишине комнаты звон столовых приборов о тарелки казался выстрелами. Илья с торжественным видом поставил перед ним тарелку, сияя так, словно только что выиграл плей офф. — Карбонара, — объявил его парень, величественно указывая на блюдо. — Настоящая. Без сливок, только яйцо и сыр. Как меня учила итальянская бабушка на YouTube. По крайней мере, это вызвало у него искренний, хоть и тихий, смешок. Это было приятно — кратковременное облегчение, словно из груди вырвали камень. На секунду помехи исчезли. — Ты смотрел обучающее видео? — спросил Шейн, и на его губах появилась настоящая улыбка. — Много обучающих видео. Теперь я эксперт, — гордо заявил Илья. Но потом Шейн опустил взгляд и его улыбка померкла. Соус был густым. Блестящим. От него исходил жаркий, всепоглощающий аромат, наполняя воздух в комнате. У Шейна свело желудок. К горлу подступила тошнота. Но Илья смотрел на него и ждал. Тарелка стояла перед ним, словно обвиняя. Для кого-то другого это была бы просто паста. Но для Шейна — это был настоящий кошмар. Запах сыра был слишком резким, слишком тяжелым. Он заполнял всю кухню так, что ему казалось, будто он не может сделать полноценный вдох. Он знал, что на вкус сыр будет невкусным. Слизистым. Они разговаривали. Говорили о перелете, о погоде в Калифорнии, о родителях Шейна и об отпусках. Илья ловко уводил разговор от одной темы, которая нависала над ними, как лезвие гильотины: от хоккея. От игры. От сокрушительного поражения. От того, что Шейн не мог играть так, как от него ждали Илья защищал его. Это было мило. От этого Шейну захотелось спрятаться под столом. Он изо всех сил старался вписаться в этот "танец". Кивал в нужных местах. Вымученно улыбался, когда Илья шутил про мамину стряпню. Задавал уточняющие вопросы, поддерживая естественный ритм разговора и не давая тишине поглотить себя, чтобы помехи в голове не заглушили его. И он ел. Точнее, делал вид, что ест. Отрезал микроскопический кусочек бекона. Обернул вокруг вилки одинокую нитку феттучини. Положил ее в рот и проглотил целиком, не обращая внимания на вкусовые рецепторы, которые кричали. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Он относился к еде как к лекарству, которое нужно проглотить. Он думал, что действует осторожно. Он думал, что контролирует ситуацию, скрывая "проблемы Шейна" за маской вежливого участия. Но он забыл, с кем имеет дело. Илья Розанов зарабатывал на жизнь тем, что находил малейшие бреши в защите. Он зарабатывал миллионы, замечая малейшие изменения в весе, опущенное плечо, едва заметное колебание. И в течение десяти лет его любимым объектом изучения был не игровой процесс, а Шейн Холландер. Так что, конечно, он бы заметил, ведь теперь Шейн мало что может от него скрыть. Илья замолчал на полуслове. История о маме Шейна повисла в воздухе. — Хватит с ней возиться, — раздался голос Ильи с другого конца кухонного острова, уже не такой разговорчивый. Напряженный от внезапного нетерпения. — Тебе не пять лет. Ешь. Шейн вздрогнул. Он привык к такому тону. Точнее, начал к нему привыкать. Он учился не принимать на свой счет резкие, грубоватые интонации Ильи. Понимать, что отсутствие мягкости не означает безразличие. Просто между ними всегда будет стоять языковой барьер — прямолинейность, с которой Илья облекает свои мысли в слова. Так говорят в России. По крайней мере, так говорит Илья. Эффектно. Властно. В обычных обстоятельствах Шейн не обратил бы на это внимания. Возможно, он даже подшутил бы в ответ, назвав его диктатором. Но сейчас ситуация была не из обычных. Его защитная реакция пропала. Голос Ильи действовал на него как наждачная бумага, раздражая и вызывая неприятные ощущения. Он полностью отключил рациональное мышление и отреагировал на слова Ильи как на физический удар. — Я не голоден. — Ты врешь, — отрезал Илья, глядя на него с таким выражением, которое Шейн сейчас не мог понять. В маленькой кухне он казался огромным, и его присутствие словно поглощало весь кислород. — Ты вымотан. Ты выложился на полную. — Но этого оказалось недостаточно, — пробормотал Шейн. Слова вырвались у него прежде, чем он успел их сдержать. Ядовитое, неумолимое напряжение, просочилось в комнату. Затем что-то промелькнуло в глазах Ильи. Что-то темное. Вспышка той защитной, собственнической агрессии, которая обычно случалась, когда противник наносил грязный удар по Шейну. Но здесь не было противника. Просто Шейн, корящий себя. — Так ты моришь себя голодом? — спросил Илья. Вопрос прозвучал резко, с досадой. Как обвинение. — Я не морил себя голодом! — выпалил Шейн. Он так крепко сжал вилку, что ее зубцы впились ему в ладонь, и он сосредоточился на этой боли. — Я просто... не могу это есть. Ладно? Это слишком. Этот день был слишком тяжелым. — И ты за это наказываешь свое тело? — Илья подошел ближе, его переполняло раздражение. — Ты тащишь на себе всю команду, играешь до изнеможения, а потом приходишь домой и отказываешься от топлива? Это глупо, Шейн. Это безрассудно. — Хватит меня анализировать! — Шейн встал. Ножки стула с таким скрежетом проехались по полу, что у него заныли зубы. — Я десять лет справлялся сам, пока ты не появился! Мне не нужна нянька. Не нужно, чтобы ты следил за каждым моим шагом, как будто я какой-то.. Какой-то неудачный проект, который нужно исправить. — Я не пытаюсь тебя исправить! Я пытаюсь тебе помочь! — закричал Илья, вскинув руки. — Но ты мне не позволяешь! Ты закрываешься от меня. Прячешься в своей голове, куда я не могу достучаться. Зачем ты со мной, если так хочешь быть один?! Эти слова ударили Шейна, как физический удар в грудь. Воздух в комнате словно исчез. Гудение холодильника стало громче, оно звенело у него в ушах. Свет казался невыносимо ярким. Гнев, который придавал ему сил, просто испарился, оставив его опустошенным и дрожащим. Он не пытался отгородиться от Ильи. Парень просто хотел, чтобы оглушительный шум окружающего мира не раздавил их обоих. Он пытался быть тем Шейном Холландером, которого все ждали, — стойким, несгибаемым, легким в общении. Но у него ничего не получалось. В горле встал ком, стало трудно дышать. Он попытался подавить это чувство, загнать его в ту коробку, куда он прятал панику во время игр, но крышка не закрывалась. — Я не... — голос Шейна сорвался. — Я не хочу быть один. Он поднял глаза на Илью и вся его решимость улетучилась. Глаза его горели, и прежде чем он успел отвернуться, слезы хлынули из глаз. Они обжигали кожу, унижая и не оставляя сомнений в том, что это правда. Он стоял, ссутулившись, и смотрел на Илью влажными, широко раскрытыми глазами. Его взгляд излучал такое страдание, что казалось, будто с него содрали кожу. Его нижняя губа дрожала — это был легкий непроизвольный спазм, который выдавал, насколько он близок к тому, чтобы окончательно сломаться. Он не был похож на капитана «Монреальских Вояжеров». Он выглядел опустошенным. Шейн выглядел как маленький обиженный ребенок, который не понимает, за что его наказывают. Внезапно в комнате воцарилась абсолютная тишина. Илья захлопнул рот. Ярость в его взгляде мгновенно сменилась таким потрясением, что это выглядело почти болезненно. Как будто перерезали струну. Решимость, разочарование, жесткость — все это исчезло, и на его лице отразился ужас. — Шейн, — выдохнул Илья. Это имя было сродни молитве. Он быстро сократил расстояние между ними и навис над Шейном, заслонив собой яркий свет на кухне и всю огромную комнату. Его руки на долю секунды замерли, а затем обхватили лицо Шейна, словно оно было сделано из хрусталя. — Нет, нет, эй. Золотце. Не надо. Пожалуйста. — Голос Ильи срывался. — Прости. Мне так жаль. Я идиот. Я скотина. Прости. — Он повторял это как мантру, лихорадочно вытирая слезы большими пальцами и размазывая влагу по скулам Шейна. Он словно пытался стереть доказательства собственной глупости. — Прости, солнышко. Я не хотел... Мне так жаль. Я слишком давил. — Я не хотел кричать, — хрипло прошептал Шейн. — Ничего. Все в порядке. Я это заслужил, — прошептал Илья, целуя его в щеку, по которой скатилась слеза. Он ощутил соленый вкус и задержался на секунду дольше, собственнически обнимая Шейна за шею. — Я был слишком громким. Слишком шумным. Я знаю, что ты ненавидишь шум. Извинения только усугубили ситуацию. Это было подтверждением его собственной ущербности. Я знаю, что ты ненавидишь шум. Это прозвучало как оправдание для ребенка или предупреждающая надпись на хрупком предмете. Шейн ощущал тепло груди Ильи. Его крепкие, надежные руки. И какая-то отчаянная часть его существа хотела прижаться к нему и спрятаться. Подождать, пока мир не перестанет вращаться. Но по коже бежали мурашки. Физический контакт, как бы ему этого ни хотелось, был просто чем-то большим. Еще больше тепла. Еще больше фактур. Еще больше веса. Еще больше нагрузки на систему, которая и так мигала красными, предупреждающими огнями. Ощущение щетины на щеке Ильи, которое обычно успокаивало, сейчас было похоже на наждачную бумагу, тертую о солнечный ожог. — Я не могу. — выдавил Шейн. Он отпрянул. Но это было не осторожное отступление, а отчаянная попытка физически отгородиться от происходящего. Он попятился, пока не уперся бедрами в край гранитной столешницы, внезапно увеличив расстояние между ними на целый фут. — Шейн? — Илья бессильно опустил руки. — Не надо, — выдохнул Шейн, крепко обхватив себя руками, чтобы не развалиться на части, потому что ему казалось, что он вот-вот не выдержит. Он отвернулся, не в силах вынести беспокойство Ильи. — Просто... не смотри на меня. Пожалуйста. Стыд горячей кислотной волной подступал к его горлу. Ему было двадцать восемь лет. Он был капитаном «Монреаль Вояжерс». Он играл, несмотря на переломы и разрывы связок. А теперь? Теперь он дрожал от страха на собственной кухне, плакал и тяжело дышал. А все потому что его парень повысил голос, а паста пахла не так, как надо. Это было жалко. Это было унизительно. — Прости, — снова прошептал Шейн, и слова царапали ему горло. Он зажмурился, пытаясь не видеть опустошенное лицо Ильи, но в темноте звон в ушах стал еще громче. — Прости, я просто... Мне нужна секунда. Это слишком. Все слишком. Он не принимал сознательного решения сесть. Гравитация просто взяла верх, когда его воля окончательно иссякла. Он сполз по столешнице, скользя спиной по мрамору, пока не упал на холодный кафельный пол. Он подтянул колени к груди и обхватил их руками, сжался в комок. Уткнулся лицом в пространство между руками и бедрами. Шейн сжался, стараясь стать как можно меньше. Слезы все текли. Горячие и глупые, они пропитывали ткань его джинсов. Но рыдания постепенно стихали. Он судорожно хватал ртом воздух, от чего болели ребра. В голове стоял оглушительный рев ненависти к самому себе. Илья прилетел через весь континент. Илья ходил за продуктами. Илья, который терпеть не мог готовить, смотрел видео с итальянскими бабушками, чтобы Шейна это рассмешило. Он накрыл на стол. Он ждал. Он так гордился собой. А Шейн швырнул его ему в лицо, потому что не мог вынести запах. Его было недостаточно. И никогда не будет достаточно. Он не мог даже элементарного — быть просто человеком, не говоря уже о том, чтобы быть партнером. Нормальные люди возвращались с работы и ужинали со своими парнями. Нормальным людям не нужно было приглушать свет и выключать звук, чтобы просто существовать. Нормальные люди не воспринимали проявление любви как нападение. Он был плохим парнем. Он был не таким, как все. Он не смог оградить их отношения от своих проблем. "Илье это не нужно" — подумал Шейн, и осознание этого, свинцовой тяжестью, легло ему на душу. У него и так хватает проблем. СМИ, слухи о его связях, собственные раны, которые нужно залечивать. Ему нужен партнер, который его поддержит. Кто-то простой. Кто-то веселый. Ему не нужен человек, для которого нужна инструкция по эксплуатации. Шейн зажмурился еще сильнее, желая провалиться сквозь пол. Он был для Ильи еще одной проблемой, еще одним бременем на его плечах. И чувство вины давило на него сильнее, чем тревога. Он ждал, что шаги удалятся. Он ждал, что хлопнет дверь. Он ждал, что Илья наконец сдастся. Но шаги не стихли. Они приблизились, а потом замерли. Раздался тихий звон керамики о дерево — это миска с макаронами переместилась на столешницу в другом конце комнаты. Запах стал чуть слабее, но этого хватило, чтобы в кухню вернулся глоток свежего воздуха. Затем раздался шорох ткани. Тихий выдох. Шейн зажмурился еще сильнее, готовясь к тому, что кто-то положит руку ему на плечо и попытается утешить, но он не мог сейчас этого вынести. Но прикосновения так и не последовало. Шейн медленно, осторожно приоткрыл один глаз, выглядывая из-за своих рук. Илья сидел на полу. Он сидел прямо напротив Шейна, прислонившись спиной к духовке и свободно скрестив ноги. Но он не придвигался ближе. Между ними оставалось широкое пространство, выложенное напольной плиткой, — нейтральная зона безопасности. Он не нависал над Шейном. Не угрожал. Он даже не смотрел на него, его взгляд был прикован к пятну на полу рядом с ногой Шейна, мягкий и рассеянный. Он сжался. Затих. И он дышал. Это было не обычное дыхание. Оно было размеренным. Громким. Ритмичным. Илья сделал глубокий, нарочито громкий вдох через нос, его грудная клетка заметно расширилась, и задержал дыхание на четыре счета. Затем медленно, со звуком выдохнул через рот, словно задувал свечу. Раз... два... три... четыре. Раз... два... три... четыре. Он не сказал ни слова, не скомандовал что-то вроде "дыши вместе со мной". Не пытался исправить ситуацию с помощью логики или извинений. Илья просто сидел в нескольких футах от него и превратился в живой метроном. Шейн завороженно наблюдал за ним. Единственным звуком в комнате было ровное, размеренное дыхание его парня. Раз... два... три... четыре. Легкие Шейна, которые до этого судорожно сжимались, делая поверхностные, панические вдохи, начали успокаиваться. Сработала биология. Зеркальные нейроны в его мозге, отчаянно нуждавшиеся в опоре, начали синхронизироваться с единственным устойчивым объектом в комнате. Он сделал прерывистый влажный вдох. Дыхание было болезненным, но более глубоким, чем в прошлый раз. Илья никак не отреагировал, не похвалил его за прогресс. Он просто продолжал работать в том же ритме. Спокойном, как биение сердца, и непоколебимом, как скала. Раз... два... три... четыре. Он протягивал Шейну якорь, но не заставлял его хвататься за него. Просто держал его в воздухе, в пустом пространстве между ними. Ком в груди Шейна разжался — всего на миллиметр. Давящая тяжесть"я все испортил" никуда не делась, но паника начала отступать. Сменилась тупым, ноющим чувством усталости. Илья не уходил. Илья не злился. Он просто дышал. Это длилось долго. В полумраке кухни тянулись минуты, отсчитываемые лишь по вздымающейся и опускающейся груди Ильи. Но, в конце концов, бешеный ритм сердца Шейна замедлился. Звон в ушах сменился глухим гулом. Мышцы, напряженные до предела, расслабились, и он почувствовал тяжесть во всем теле. Парень все еще лежал на полу, свернувшись калачиком, но его больше не трясло. Он слегка распрямился. Ровно настолько, чтобы прижаться щекой к колену и посмотреть на Илью поверх плитки. Илья сразу заметил перемену. Он не придвинулся ближе, но его плечи слегка опустились. Напряжение покинуло его. — Почему ты мне не сказал? Вопрос прозвучал едва слышно. Голос Ильи был таким тихим, что не вибрировал в воздухе, а просто скользнул по половицам. Это было уже не обвинение. Это было искреннее, недоуменное любопытство. Шейн вытер нос рукавом, чувствуя себя разбитым и опустошенным. — Что не сказал? — прохрипел он. — Что ты перевозбудился. Шейн вздрогнул. Его нос сморщился, а рот исказился в резкой, инстинктивной гримасе отвращения. Это была непроизвольная реакция, как будто он попробовал лимонный сок. Илья моргнул, его лоб тут же нахмурился. Будучи в замешательстве, он прокрутил предложение в голове, пытаясь понять, в чем ошибка. — Я неправильно сказал? — прошептал Илья, склонив голову набок. — Это... ошибка перевода? По-русски это значит... — Нет. — перебил его Шейн, уткнувшись лицом в колени. Он закрыл глаза. — Нет, ты правильно сказал. Это правильный термин. — Тогда почему ты скорчил такое лицо, будто учуял прокисшее молоко? — Потому что я его ненавижу, — признался Шейн, и в его голосе прозвучала горечь. — Я ненавижу это слово. Ему не нравилось, что это звучит так по-медицински. "Чрезмерная стимуляция". Это звучало так, будто кто-то написал это в медицинской карте. Это звучало так, будто кто-то сказал такое о малыше, который не поспал днем. Или о сломанном механизме, который не выдержал напряжения. Это не было похоже на то, что могло случиться со взрослым мужчиной. Профессиональным спортсменом. Капитаном. Из-за этого он чувствовал себя больным. С этой проблемой нужно что-то делать. — Из-за этого я чувствую себя...— Шейн замолчал, неопределенно махнув рукой, не в силах подобрать слово для обозначения неполноценности/слабости/ущербности. — Из-за этого я чувствую себя ребенком. — Ладно, — просто сказал Илья, кивнув и смирившись с тем, что реальность такова, какой ее видит Шейн. — Мы сожжем это слово. Это мусор. Больше его не будет. — Он слегка поерзал на полу, устраиваясь поудобнее на жесткой плитке, давая понять, что никуда не собирается уходить. — Но ты должен мне помочь, Шейн, — едва слышно продолжил Илья. — Я действую вслепую. Я разбираюсь в хоккее. Я умею читать игру вратаря, умею читать тебя большую часть времени. Я знаю, когда ты собираешься сделать пас, еще до того, как ты его сделаешь. Но это... — он неопределенно махнул рукой в сторону пространства между ними. — Это новая территория. И я не хочу причинять тебе боль. Я не хочу быть шумным идиотом, заставляющим тебя морщиться. Он сделал паузу, глядя на Шейна с обезоруживающей открытостью. — Объясни мне. Не вычурными словами. Твоими словами. На что это похоже? Чтобы я мог понять. Шейн с трудом сглотнул. Просьба была вежливой, но задача казалась непосильной. Он не привык облекать свой внутренний хаос в слова. Он привык подавлять его, пока оно не уходило. — Такое ощущение, что...— начал Шейн, но замолчал. Он дернул за торчащую нитку на джинсах. — Такое ощущение, что у меня нет кожи. Илья не дрогнул. Он просто кивнул, подбадривая его. — Такое ощущение, что у всех остальных есть этот... фильтр.— прошептал Шейн, глядя в пол. — Например, ты заходишь в комнату, и свет - это просто свет, а шум - просто шум. Но у меня иногда... фильтр ломается. И тогда все становится на 100% громче. Запах еды - это не просто запах, он... душит меня. Звук вилки - как игла в моем ухе. — Он прерывисто вздохнул. — И когда становится так, что приходится разговаривать, притворяться, что я нормальный ... Это все равно что поднять пятьсот фунтов. Я просто хочу выключить это. Я хочу, чтобы все прекратилось. Илья медленно кивнул, обдумывая услышанное. Он уже не выглядел напуганным, скорее изучал запись, пытаясь найти закономерность, первопричину. — А сегодня? — спросил он осторожно, с любопытством, но не настаивая. — Что сегодня сломало фильтр? Это случайность? Или есть какой-то.. триггер? Шейн снова потянул за нитку на джинсах и она порвалась. Стыд был жгучим и колючим, но в то же время он ощутил внезапную волну эмоций, не имевших ничего общего с паникой. Илья сидел рядом и терпеливо задавал правильные вопросы. Он обращался с израненной душой Шейна с той же сосредоточенностью и деликатностью, с какой обращался с шайбой. Его парень пытался его понять. Шейн чувствовал себя голым. Не так, как в раздевалке, и не так, как в постели, — это было легко. Там были только кожа, мышцы и рубцовая ткань. Это было другое. Он срывал с себя тщательно выстроенную маску стабильности, которую носил с шестнадцати лет. Показывал Илье провода, короткие замыкания, уродливые, беспорядочные участки своего мозга, которые работали неправильно. Это было ужасно, ему хотелось бежать. Но, как и в тот раз, когда они наконец перешли от соперничества к чему-то большему, отбросив многолетнюю вражду и обнажив скрытую за ней нежность — осторожное поведение Ильи стало для него бальзамом. Это была прохладная вода на обожженной коже. Это успокаивало. Без слов он понял, что на него не нападут, пока он беззащитен. В груди разлилось чувство доверия. Более тяжелое и теплое, чем тревога. —Игра, - признался Шейн, его голос был едва слышен. “Проигрыш”. Он чувствовал себя жалким, произнеся это вслух. — У меня был нервный срыв, потому что мы проиграли хоккейный матч. — но в глубине души он знал, что дело не только в этом. — Дело не только в счете, - быстро добавил он, отчаянно пытаясь заставить его понять. — Дело в том... Я должен победить. Вот и все. Это моя единственная работа. Иногда мне кажется, что я должен быть идеальным. Не совершать ошибок. Холландер уткнулся подбородком в колени. Его голос дрожал. — Так было с самого детства. Я должен быть золотым мальчиком. А когда у меня что-то не получается.. Когда я терплю неудачу... Мне кажется, что я всех подвожу. Родителей. Страну. Команду. — Он поднял глаза на Илью, его взгляд был влажным и испуганным. — Тебя. Его затрясло, дрожь прокатилась по всему телу, начавшись в груди. — Когда я проигрываю, когда я не идеален. Я чувствую, что не заслуживаю ничего хорошего. Не заслуживаю комфорта. Не заслуживаю ужина. Я просто... Чувствую, что должен быть наказан. Такое чувство, что неудача раскалывает меня. Вся та энергия, которую я использую, чтобы отгородиться от мира, чтобы фильтр продолжал работать - ушла. Я потратил все это, пытаясь победить. И когда я прихожу домой после такой игры, у меня ничего не остается. Никаких щитов. Просто... Статическое напряжение. А потом все тело болит. Выражение лица Ильи смягчилось, в нем появилась глубокая печаль. — И я вошел, — тихо произнес он с ноткой сожаления в голосе, — громко и решительно. С резкими запахами. И потребовал, чтобы ты поел. — Ты не знал, — быстро сказал Шейн, и чувство вины снова вспыхнуло в нем. — Ты просто хотел быть милым. Хотел быть хорошим парнем. — Я был громким парнем, — поправил Илья. — Потому что не знал, что сегодня за день. — Он серьезно посмотрел на Шейна. — В следующий раз скажи мне. Не обязательно использовать слово, которое ты ненавидишь. Можешь сказать... "мне нужна тишина". Или "выключи свет". Что угодно. И я отступлю. Я выключу свет, если тебе нужно. Это казалось таким простым. Таким легким. — Я к этому не привык, — признался Шейн срывающимся голосом. Он крепче обхватил колени руками. — Я не привык к... такому. Опираться на кого-то. Отдавать эту часть себя кому-то другому. Он поднял глаза на Илью. Глаза его были сухими, но щипало. — Десять лет, Илья. Я был один. Если у меня выдавался плохой день, я справлялся сам. Я голодал, сидел в темноте или смотрел в стену, пока мозг не перезагружался. Я никого не тянул за собой на дно. Я не... Я не полагался на других. Я держался. — Ты стоишь на льду, — твердо возразил Илья. — Ты несешь на себе команду. Ты несешь на себе город. Этого достаточно. Илья наконец пошевелился. Он медленно протянул руку, контролируя каждое движение, и положил ее ладонью вверх на пол, на полпути между ними. Это было приглашение. — Здесь, на этой кухне, тебе не нужно быть Капитаном. Не нужно быть сильным или идеальным. Ты можешь быть...беззащитным. Можешь быть уставшим.— Взгляд его парня был одновременно свирепым и нежным. — Ты говоришь, что не привык опираться на кого-то? Хорошо. Я тебя научу. У меня широкие плечи. Я справлюсь. Обещаю, Шейн, ты не тяжелый. — Он глубоко вздохнул, прежде чем продолжить. — Теперь я здесь. Тебе не нужно нести это в одиночку. Шейн уставился на руку Ильи. На раскрытую ладонь. На протянутые пальцы. Это противоречило всем инстинктам выживания, которые он оттачивал с подросткового возраста. Но, глядя на Илью, который сидел на полу в своих дорогих спортивных штанах и терпеливо ждал, пока Шейн преодолеет разделявшее их расстояние — Шейн понял, что больше не хочет выживать в одиночку. Поэтому он медленно, нерешительно убрал руку с колена и протянул ее через холодную плитку, чтобы взять руку Ильи, который тут же обхватил его пальцы своими. Теплыми. Крепкими. Надежными. И в тот момент, когда его рука оказалась в крепких объятиях его парня, произошло нечто чудесное. Жужжание под кожей Шейна, это колючее электрическое напряжение, которое мучило его в течение нескольких часов - внезапно стихло в точке контакта. Давление было нулевым. Это было похоже на свинцовое одеяло, накрывающее изношенный провод, гасящее искры. Облегчение было таким сильным, таким мгновенным, что снова сломило его. По щекам потекли новые слезы, горячие и быстрые. Он не думал, ему просто нужно было еще. Ему нужно было, чтобы эта тишина окутала все его тело. Шейн в отчаянии, не скоординированно перебирая ногами, перебежал через узкую полоску кафеля и бросился на Илью. Он забрался на него и уселся верхом, упершись коленями в пол по обе стороны от бедер Ильи. Он уткнулся лицом в изгиб его шеи, отчаянно пытаясь спрятаться от света, от тепла. От всего. Он обхватил широкими ладонями плечи Ильи и сжал их, вложив в это движение всю силу, оставшуюся в его измученных мышцах. Он вцепился в Илью, словно тонул, а Илья был единственным твердым предметом во всем океане. Он прижался к нему так близко, что между ними не осталось ни капли воздуха, словно пытаясь слиться с Ильей, перенять его спокойствие, его ровное сердцебиение, его кожу. Илья слегка ухнул от удара, но не дрогнул. Он был как скала. Он мгновенно подхватил Шейна, обхватив его руками за талию и прижав к себе. — Я держу тебя, — пророкотал Илья ему на ухо, и его голос вибрацией отозвался в груди Шейна. — Я держу тебя. Держись. Так крепко, как тебе нужно. Я держу тебя. Этого было недостаточно. Контакт был приятным — тепло, твердая стена груди Ильи, — но нервная система Шейна все еще вибрировала, гудела от этой фантомной энергии, из-за которой ему казалось, что он растворяется. Он чувствовал себя оторванным от реальности, словно его собственная кожа была недостаточно плотной, чтобы удержать душу внутри тела. Его нужно было не просто держать. Его нужно было изолировать. — Крепче, — выдохнул Шейн в шею Ильи, его голос был хриплым и отчаянным. Он впился пальцами в плечи Розанова, пытаясь показать, как нужно, пытаясь проникнуть в него. — Пожалуйста. Крепче. Илья колебался долю секунды — вспышка инстинкта быть нежным с чем-то таким драгоценным. — Сделай это, - взмолился Шейн грубым, надломленным звуком. — Обними меня. Пожалуйста. Мне нужно. Мне нужно, чтобы ты выбил это из меня. Илья больше ни о чем не спрашивал. Он все понял. Он перехватил инициативу, скользнув руками выше по спине Шейна и сжал его, как тиски. А затем напряг мышцы, способные вытолкнуть из зоны 90 - килограммового защитника. Он сжал его. Крепко. Так крепко, что ребра Шейна застонали от давления. Так крепко, что воздух с резким свистом вырвался из его легких. И это было прекрасно. Давящая тяжесть была именно тем, что нужно его израненным нервам. Она заставляла мозг сосредоточиться на единственном, всепоглощающем ощущении давления, заглушая помехи, запах пасты и воспоминания об игре. Шейн обмяк. Он прижался к Илье всем телом, отдавшись силе его объятий, позволив ему поддерживать себя. — Лучше? — пророкотал Илья, прижимаясь губами к уху Шейна. — Да, — выдохнул Шейн, закрывая глаза. Мир наконец перестал кружиться. — Да. Не отпускай меня. — Никогда, — поклялся Илья, чуть сильнее сжимая его в объятиях. — Ты со мной. Ты никуда не денешься. Я тебя держу. Для Шейна это мгновение длилось целую жизнь. Время потеряло очертания в полумраке кухни. Не было ни проигрыша, ни звонков, ни расписания. Был только пол, гудение холодильника и давящая, но спасительная тяжесть рук Ильи. Шейн логически рассуждал, что кафельный пол должен быть очень холодным. Он знал, что у Ильи, должно быть, сводит ноги. Что его спина, должно быть, протестует против жесткого контакта с печью. Но Илья не шевелился. Он не менял положение. Не ослаблял хватку ни на миллиметр. Он держал Шейна в пугающей, абсолютной неподвижности. Будто боялся, что слишком тяжелое дыхание нарушит хрупкий покой, который наконец обрел Шейн. Слышен был только голос Ильи. Через несколько минут он начал что-то бормотать себе под нос на русском, прижимаясь виском к виску Шейна. Холландер не понимал ни слова. Он не знал, читает ли Илья стихи, молится или просто перечисляет названия звезд. Но именно это ему и было нужно. Это был просто звук. Низкий, хриплый звук, который исходил из груди Ильи и проникал прямо в душу Шейна, успокаивая его взвинченные нервы. Ему не нужно было вдумываться в слова, он просто плыл по течению. "Я с тобой, золотце. Я с тобой. Никуда не уйду. Ты в безопасности. Все будет хорошо, котенок, я здесь. Я обо всем позабочусь. Ты такой драгоценный, такой смелый. Если бы ты только мог видеть себя таким, каким вижу тебя я." Смысл не имел значения. Помогала вибрация. Глубокое ритмичное дыхание Ильи, которое проникало в Шейна, словно физическая колыбельная. Прогоняло последние отголоски помех. В конце концов, адреналин схлынул. Тело Шейна перестало дрожать и налилось тяжестью. Его охватило глубокое, до мозга костей, изнеможение, веки налились свинцом. Паника отступила, оставив после себя опустошенность и безразличие. Илья, почувствовав, что дыхание Шейна изменилось — прерывистые вздохи сменились медленными сонными выдохами, — наконец пошевелился. Он слегка повернул голову и поцеловал Шейна в мокрые от пота волосы. — Шейн? — прошептал он. Шейн издал тихий вопросительный звук, слишком уставший, чтобы говорить. — Ты замерз. — пробормотал Илья. — Пол холодный. Хочешь в ванну? Теплая вода. Без света. Просто тишина. Ванна. Эта мысль медленно прокручивалась в затуманенном сознании Шейна. Тепло. Невесомость. Тишина. Это звучало как рай. Это был единственный способ смыть с себя все пережитое за день. Но потом, сквозь пелену усталости, пробилось чувство вины. Острое и настойчивое. — Но... еда, — пробормотал Шейн, уткнувшись Илье в шею, его голос был полон сожаления. — Ты же готовил. — Неважно, — тут же перебил его Илья. Его голос звучал твердо, не оставляя места для возражений. — Еда - это просто еда. Она подождет. Или отправится в мусорное ведро. Мне плевать на пасту, Шейн. Не беспокойся ни о чем другом. А теперь скажи, что ты выбираешь: ванну или постель? Шейн кивнул, уткнувшись в шею Ильи. Это было едва заметное, отрывистое движение, означающее капитуляцию. —В ванну. — пробормотал он. — Хорошо, — тихо ответил Илья. — Мне нужно ослабить хватку, чтобы двигаться. Ничего? Совсем чуть-чуть. Шейн замешкался. На секунду его охватил страх, что давление спадет и по коже снова побегут мурашки. Он инстинктивно крепче сжал футболку Ильи. — Я не ухожу, — пообещал Илья, заметив нерешительность в напряженных пальцах Шейна. — Я просто встану. Обещаю. Шейн сглотнул и неохотно кивнул. Илья не отпустил его. Не совсем. Он переложил руки, убрав одну со спины Шейна и крепко обхватив его под коленями. Другой рукой он обхватил Шейна поперек спины, удерживая его. Затем, издав рычание, от которого у него затрещали ребра. Илья оттолкнулся от пола и поднял Шейна почти без усилий, поднявшись над землей с пугающей легкостью. Шейн ахнул, готовясь к тому, что его поведет в сторону, но ничего не произошло. Для Ильи Розанова, который всю жизнь носил людей на коньках, Шейн был ничем. Он был воздухом. Шейн среагировал мгновенно и инстинктивно. Как только гравитация изменилась, он попытался зацепиться за что-нибудь. Брюнет крепко обхватил ногами бедра Ильи и скрестил лодыжки, чтобы не упасть. Обхватил руками шею Ильи, сжимая ткань его футболки так сильно, что побелели костяшки пальцев. Из его горла вырвался высокий тонкий стон, заглушенный прикосновением к пульсирующей точке на шее Ильи. Это было похоже то ли на сенсорное перенапряжение, то ли на головокружительное, отчаянное облегчение. Он был крупным мужчиной — профессиональным качком, — но Илья поднял его так, словно тот ничего не весил. От его непринужденной силы у Шейна закружилась голова, но в самом лучшем смысле этого слова. С такой пугающей легкостью его можно было сделать совсем маленьким и унести. Физическая сила Ильи была отражением его внутренней мощи. Его парень был сильным. Он был непоколебим. Он мог поднять Шейна с земли, даже не запыхавшись. И если он мог нести на себе тяжелое, безжизненное тело своего парня, значит, он был достаточно силен, чтобы справиться и с его проблемами. Он мог выдержать этот груз. Весь. — Ш-ш-ш, — успокаивающе прошептал Илья, чувствуя отчаяние, с которым Шейн вцепился в него. Он поудобнее перехватил его, одной рукой крепко прижав к себе за бедра, а другую положив на спину. — Все в порядке. Я с тобой. Ты в безопасности. Он вывел их из кухни, неся на руках бездыханное тело Шейна, и что-то тихо шептал ему на ухо. — Я обо всем позабочусь, — пообещал Илья низким и уверенным голосом, пробивавшимся сквозь пар. — О еде. О постели. О мире за пределами дома. Тебе не нужно ни о чем думать до утра. Я обо всем позабочусь. Ванная стала убежищем. Илья не стал включать свет и сквозь матовое стекло пробивался лишь мягкий, размытый свет уличных фонарей. Он усадил Шейна на закрытую крышку унитаза, как куклу, и стал раздевать его умелыми, осторожными руками. Илья продолжил бормотать что-то успокаивающее, чтобы заполнить тишину. Когда ванна наполнилась, Розанов проверил температуру воды рукой. — Ладно, — прошептал Илья, присев на корточки перед Шейном. — Вода готова. Сейчас я помогу тебе войти. Я возьму на себя твой вес. Ты просто шагай. Готов? Шейн кивнул, его движения были вялыми и тяжелыми. Он позволил Илье подвести себя к ванне и шагнул в тепло. Когда он опустился в воду, она обняла его. Теплая и ласковая, мгновенно заглушила все остальные звуки в комнате. Он откинулся на бортик. Вода плескалась у его подбородка, и он почувствовал, как его конечности начинают отделяться от тела. Илья закатал рукава. Он не торопился. Сев на край ванны, парень взял с полки две бутылочки. — Мыло, — пробормотал Илья, держа их в руках при тусклом свете. — Тебе какое больше нравится: с эвкалиптом или без? Какое больше по душе? Шейн моргнул, глядя на них. Обычно ему больше всего нравился эвкалипт — резкий и чистый запах — но сейчас от одной мысли о таком сильном аромате у него задергался нос. Он дрожащим пальцем указал на белую бутылку без запаха. — Хорошо, — похвалил Илья, откладывая в сторону другое мыло. — Хороший выбор. Без запаха. Спокойное мыло. — Он налил немного на губку. — Сейчас я вымою тебе руку. Левую. Ничего? Шейн кивнул. Илья двигался медленно. Губка была мягкой, а прикосновения уверенными и успокаивающими. Он мыл руку Шейна длинными, неторопливыми движениями. Тем самым смывая пот после игры, напряжение от спора, остатки паники. — Ты так хорошо справляешься — пробормотал Илья низким голосом, который эхом разнесся по воде. — Вот так. Тебе ничего не нужно делать. Не нужно поднимать. Не нужно помогать. Я сам. — Он перешел к другой руке. — Теперь правая. Сейчас я ее подниму. Пусть она будет тяжелой, Шейн. Дай ее мне. Шейн попытался поднять руку, чтобы помочь, — рефлекс, продиктованный стремлением к независимости, — но Илья мягко опустил ее обратно в воду. — Нет, — поправил Илья, твердо, но мягко. — Я сказал, пусть будет тяжело. Сейчас ты не играешь. Ты не на льду. Я отвечаю за тебя. Отпусти. От этой команды в голове Шейна словно сработал переключатель: теперь за дело взялся Илья. Облегчение было сродни наркотику. Шейн выдохнул, сам не заметив, что задерживал дыхание, и его рука в хватке Ильи совсем обмякла. — Вот так, — успокаивал Илья, промывая тяжелую конечность. — Хороший мальчик. Посмотри на себя. Отпускаешь. У тебя так хорошо получается. Он перешел к груди Шейна, тщательно контролируя каждое прикосновение. — Теперь грудь. Только губка. Аккуратно. Шейн откинул голову на край ванны. Он почувствовал себя свободным. Вода поддерживала его, а Илья не давал ему всплыть. И впервые за десять лет Шейн ощутил, что ему не нужно держать себя в руках. Ему казалось, что он растворяется в паре. Парит в пространстве, где нет места ошибкам. — Сейчас я промою тебе волосы, хорошо? — тихо произнес Илья. — Закрой глаза. Я их прикрою. Вода не попадет тебе в лицо. Обещаю. Шейн закрыл глаза. Он почувствовал, как большая рука Ильи накрыла его лоб, словно заслон от всего мира. Затем на его голову полилась теплая вода. — Ты такой хороший — прошептал Илья, медленно, гипнотически втирая шампунь в кожу головы Шейна. — Ты думаешь, что сломлен, но это не так. Ты идеален. Я никогда не разочаруюсь в тебе. Ты настолько милый, что позволяешь мне заботиться о тебе. Это делает тебя очень хорошим. Шейн издал тихий прерывистый звук — то ли всхлип, то ли скулеж. — Я знаю. — промурлыкал Илья, легонько почесывая основание черепа Шейна и надавливая на точку, от чего у Холландера поджались пальцы на ногах. — Быть Шейном Холландером — та еще работка. Но не здесь. Здесь ты только мой. И мне не нужно, чтобы ты был сильным или идеальным. Мне нужно, чтобы ты был мягким. Мне нужно, чтобы ты позволил мне сделать всю работу. Он смыл пену, и вода зашумела в ушах Шейна, еще больше заглушая окружающий мир. — Видишь? — голос Ильи донесся из-под воды, искаженный, словно в тумане. — У тебя есть я. Я думаю за тебя. Ты просто плыви по течению, солнышко. Ты заслуживаешь всего самого лучшего в этом мире. Так он и сделал. Он плыл в теплой темноте, удерживаемый лишь уверенными, властными руками человека, который был достаточно силен, чтобы нести его. Все его защитные барьеры рухнули. Смылись в канализацию. А похвала только придавала ему легкости. Когда Шейн поднял на него глаза, они были широко раскрыты и блестели от влаги — то ли от воды в ванне, то ли от непролитых слез. Он выглядел растерянным. Он выглядел сломленным, но это было так красиво. Выражение лица Ильи смягчилось, и он улыбнулся с пугающей нежностью. Он наклонился вперед, не обращая внимания на то, что вода пропитала его рубашку спереди. Парень нежно, но долго поцеловал Шейна во влажную щеку. — Ты так красиво плачешь, — прошептал он, и эта похвала прозвучала как благословение, превратив стыд Шейна в нечто драгоценное. — Так мило, когда ты даешь волю чувствам. Шейн издал тихий, дрожащий стон — звук чистой, неподдельной нужды, который эхом разнесся по тихой ванной комнате. Он подался навстречу поцелую, зажмурившись. Мокрые ресницы коснулись подбородка Ильи, и он полностью отдался этой нежности, вместо того чтобы ожидать осуждения. Илья недоверчиво усмехнулся, слегка покачивая головой. Звук был теплым и приятно обволакивал влажную кожу Шейна. — Несправедливо, — прошептал Илья, проводя большим пальцем по скуле Шейна, чтобы смахнуть упавшую каплю воды. — Совершенно несправедливо. — Он прижался лбом к мокрому лбу Шейна и криво улыбнулся. — Как я вообще могу с тобой спорить? — мягко поддразнил его Илья, в его голосе слышалось обожание. — Ты смотришь на меня этими большими влажными глазами, издаешь этот звук... и я сдаюсь. Игра окончена. Ты всегда выигрываешь. Я отдаю тебе Луну. Я отдаю тебе Кубок Стэнли. Это жульничество, честное слово. Шейн выдавил слабую, вымученную улыбку. Его губы дрожали, а в груди разливалось тепло. Он чувствовал себя легким и воздушным, словно был сделан из облаков, а не из синяков. — Ладно, — пробормотал Илья, неохотно отстраняясь, чтобы снова посмотреть Шейну в глаза. — Вода остывает. И я обещал тебе постель. Готов встать? Ты все еще со мной. Как и раньше. Он не стал ждать, пока Шейн пошевелит своими тяжелыми конечностями. Он тут же оказался рядом, крепко обхватил его за талию и вытащил из теплой ванны. Не успел Шейн озябнуть, как Илья уже был рядом с мягким полотенцем и накинул его на плечи брюнета, как накидку. Он быстро и умело вытер его, уделяя ему столько же внимания, сколько дорогому оборудованию после игры. Мужчина сделал всю работу сам, так что Шейну оставалось только покачиваться на ногах с полузакрытыми глазами. Путь в спальню был размытым пятном. Шейну казалось, что он плывет под водой. Илья усадил его на край кровати и повернулся к спортивной сумке, которую оставил на полу. Порывшись в ней, он достал черную футболку. Он скомкал ее и натянул на голову Шейна. — Руки вверх. Шейн слепо подчинился. Хлопковая ткань проскользила на его грудь, мягкая и поношенная. И только когда она полностью укрыла его, Шейн понял, что это не его одежда. Плечевые швы низко свисали с его рук, подол касался бедер. От ткани исходил запах кедра, дорогого моющего средства и едва уловимый аромат Ильи. Он окутывал его, словно сенсорное облако, и говорил: "Здесь безопасно". Это был щит, который мог носить Шейн. Он вдохнул, слегка уткнувшись носом в воротник. И тут же почувствовал, как его сердце замедлило ритм еще на десять ударов. — Ладно, — удовлетворенно сказал Илья, надев на Шейна мягкие серые спортивные штаны. Он сел рядом. Матрас прогнулся под его весом и его колено слегка ударилось о колено Шейна. Но когда тот уже собирался откинуться на спину, чтобы забраться под одеяло и проспать двенадцать часов, Илья положил руку ему на бедро. — Нет.— сказал Илья. Его голос снова стал серьезным. Низкий, глубокий и непреклонный. Он наклонился, поймал блуждающий взгляд Шейна и не отпускал его. — Мы не закончили. Тебе нужно поесть. Лицо Шейна мгновенно исказилось. Он сморщил нос, а на его лице отразилось неприкрытое отвращение. От одной мысли о том, чтобы что-то положить в рот, у него снова перехватило дыхание. — Я не могу, — прохрипел Шейн, слабо качая головой. — Правда не могу, Илья. Меня стошнит. — Прекрати, — приказал Илья. Он не повысил голос, но его приказ был ясен. Он протянул руку и провел большим пальцем по морщинке на лбу Шейна, физически стирая напряжение. — Я слышу, как работает твой мозг. Прекрати. Что я сказал тебе в ванной? Кто сегодня будет думать? Шейн моргнул, и под пристальным взглядом Ильи его боевой дух иссяк. —Ты. — Верно. Я мозг. Ты всего лишь тело. И я говорю тебе, что тело пусто. Ему нужно есть. — Илья смягчил тон, обхватил рукой челюсть Шейна и погладил его по скуле большим пальцем. — Я дам тебе что-нибудь другое. Без запахов. Без соуса. Я принесу тебе тост. Простой. Сухой. Скучная еда. Шейн сник и, взглянув на своего парня сквозь ресницы, вспомнил, что тот сказал всего несколько минут назад. И парень воспользовался этим. Он опустил плечи, широко распахнул глаза, придав им измученный, жалкий блеск. И слегка оттопырил нижнюю губу. Он не сказал ни слова. Лишь безмолвно умолял: пожалуйста, не заставляй меня. Илья уставился на него. На секунду его решимость пошатнулась. Уголок его рта дрогнул в нежной и раздраженной улыбке, а взгляд смягчился. — Ты ужасен, — пробормотал он, наклоняясь, чтобы коснуться носом носа Шейна. — Это очень грязная игра, Холландер. Шейн тихо выдохнул с надеждой и склонил голову набок. — Но нет. — сказал Илья, отстраняясь всего на дюйм. Выражение его лица стало защитным. Непререкаемым авторитетом. — На этот раз это не сработает. Ты милый, но ты голоден. Ты должен поесть. Таково правило. Он в последний раз, решительно сжал бедро Шейна, заставляя его замолчать. — Я пойду за тостами. Ты оставайся здесь. Не двигайся. Я серьезно. Вернувшись через три минуты, Илья двигался бесшумно и осторожно, словно тень. Он поставил на тумбочку маленькую тарелку и снова сел на кровать. Его присутствие сразу согрело воздух вокруг Шейна. — Вот, — пробормотал Илья, протягивая Шейну ломтик тоста. Он был именно таким, как и обещал: простой, слегка поджаренный, безобидный. Шейн взял его, и его рука потяжелела. Он смотрел на хлеб, словно на сложное математическое уравнение, которое нужно решить. — Всего один укус. — мягко подбадривал Илья, положив руку Шейну на затылок и медленно поглаживая большим пальцем линию роста волос. — Начни с уголка. Я рядом. Шейн сделал вдох, поднял тост и осторожно откусил кусочек. Он был сухой. Его было трудно жевать. Но он не был склизким и не пах так резко. — Хорошо.— тут же похвалил Илья низким, рокочущим голосом. — Вот так. Очень хорошо. Продолжай. Ты молодец. Шейн медленно жевал, сосредоточившись на большом пальце Ильи, который ритмично надавливал ему на шею, помогая глотать. Он откусил еще раз. Потом еще. Илья потянулся к тарелке и взял себе тост. Он откусил большой кусок и сосредоточенно жевал, словно они делали это вместе. Здесь они были не хоккейными звездами и не профессиональными спортсменами в высококонкурентной лиге. Не несли на своих плечах ответственность за команды и не оправдывали ожиданий целых народов и болельщиков. Они были просто двумя мужчинами, которые сидели в темноте и молча ели сухие тосты. — Видишь? — прошептал Илья, толкнувшись плечом в плечо Шейна. — Скучная вечеринка с едой. Мы - дикие звери. Шейн слабо усмехнулся. Он доел кусок. Это было все равно что взобраться на гору, но он справился. — Я закончил. — прошептал Шейн, слегка постучав тарелкой по колену. — Ты отлично справился. — сказал Илья, взял тарелку и отставил ее в сторону. Он смахнул большим пальцем крошку с уголка рта Шейна, задержавшись на нем. — Я горжусь тобой. Ты боролся с мозгом и победил. Он уложил их поудобнее. Натянул одеяло на плечи Шейна и плотно подоткнул его. Илья лежал на боку, лицом к возлюбленному. Одной рукой он обнимал его за талию, прижимая к себе, но на этот раз не сдавливая. Просто ощущая его ровное, успокаивающее дыхание. В комнате было тихо. Слышалось только их дыхание. Глаза Шейна слипались, сон навалился на него, как приливная волна. Но вопрос, который задал его парень, все еще не давал ему покоя. — Илья? — Ммм? — промычал Илья, уже закрыв глаза и положив подбородок на макушку Шейна. — Я просто... — голос Шейна звучал невнятно, он едва выговаривал слова. — Я не хотел создавать... проблемы. Вечер должен был пройти хорошо. Я не хотел портить его...своими проблемами. Вот почему я не сказал тебе раньше. Илья открыл глаза. Он слегка отодвинулся, чтобы в темноте разглядеть лицо Шейна. — Шейн. — тихо сказал он. — Как ты думаешь, что такое отношения? Он растерянно моргнул. — Не знаю. Быть вместе. Делать друг друга счастливыми. — Это легкая часть. — поправил Илья. — Это изюминка. Но отношения? Настоящие? Вот оно. Этот беспорядок. — Он провел рукой по руке Шейна, по одолженной футболке. — Ты думаешь, раз я тот, кто я есть, мне нужны только хорошие части тебя? Лучшие? — Илья покачал головой. — Нет. Я подписался на весь пакет. Скучные, дерьмовые результаты. Сухие матчи. Победы и дни, когда у тебя ломается фильтр и приходится сидеть в темноте. — Это тяжелый груз.— прошептал Шейн, все еще испытывая чувство вины. — У всех нас есть багаж, солнышко.— твердо сказал Илья, произнося baggage так, что в других обстоятельствах это рассмешило бы Шейна. — У меня его предостаточно. Ты все время носишь мой багаж, даже не подозревая об этом. Так позволь мне нести твой. Это сделка. Ты не приносишь в отношения "проблемы". Ты приносишь себя. И я люблю тебя. — Он поцеловал Шейна в лоб, скрепляя обещание. — Тебе не нужно скрывать от меня тяжелые дни. Больше никогда. Хорошо? Шейн почувствовал, как напряжение покидает его. Он сделал долгий прерывистый вдох, который перешел в зевок. — Хорошо. — прошептал парень, закрыв глаза. Наконец-то он почувствовал себя в безопасности и смог полностью расслабиться. — Хорошо. Тишина, воцарившаяся в комнате, перестала быть гнетущей и стала мягкой, как одеяло. Шейн уснул за считаные секунды. Его тело, наконец, получило разрешение расслабиться. Илья подождал, пока его дыхание не стало медленным и ритмичным. И только тогда позволил себе закрыть глаза. ​Они все еще осваивали суть отношений. Все еще учились утешать друг друга и как далеко могли зайти. Это не было просто. Инстинкт замкнуться, нести бремя в одиночку не исчезнет в одночасье ни у кого из них. В конце концов, они шли по неизведанной территории. Оба были новичками в том, что требовало серьезных усилий. Так что, скорее всего, таких разговоров будет еще много. Будет еще больше ошибок, проб и неудач, пока они не научатся точно определять потребности друг друга. Много раз они будут бросаться в омут с головой в надежде, что все получится. Как и сегодня. Иногда у них будет получаться, но иногда они будут причинять друг другу боль, пытаясь помочь. Давить на больное место, до которого не хотели дотрагиваться, или неверно истолковывать молчание. Но это была их работа. И они были готовы ее выполнять. Теперь, когда они наконец полностью принадлежали друг другу, они не собирались так просто сдаваться. Мир снаружи по-прежнему был полон звуков, табло, шума и ожиданий. Но здесь, под защитой руки Ильи, ничто из этого не могло их коснуться. И сегодня это была единственная важная победа.