Регионарная анестезия

      Их жизнь сейчас больше похожа на самую скучную комедию, поставленную в богом забытом провинциальном театре. Или на очередной американский ситком нулевых, который Володя ставит по утрам, чтобы заполнить тишину. Не смешно и скорее грустно, но закадровый смех выставлял бы это как что-то очень забавное. Они не говорят, да и толком посмотреть друг на друга не могут, хоть и проводят большую часть дня в одном пространстве. Хотя это не совсем так. Скорее сам Поэт не идёт на контакт, пока Володя пытается поговорить об отвлечённых вещах. Но никого из них двоих он этим не обманет. Это напряжение весит в воздухе, словно свинцовая туча, окутывающая небо. Поэт пару раз хочет открыть рот, но вовремя себя останавливает. По итогу, получается так, что он больше разговаривает с чёртовым Разумовский и читает книги, принесённые Володей. Последний в свою очередь пытается вести себя спокойно, но Поэт знает его достаточно хорошо, чтобы увидеть как тот мечется из стороны в сторону, пытаясь найти тему для разговора. В какой-то момент ему даже удаётся и они обсуждают творчество Пастернака, пока Володя не сдувается. Поэт не может винить его. Когда речь заходит о литературе, ему явно сносит башню, и вряд ли бы он сам смог выдержать себя в такие моменты. Но Володя все равно улыбается и искренне пытается вовлечено слушать. Поэт в ответ слушает его рассказы о Томе и Лере и том, что он думает о серии сериала, который они смотрели за завтраком. Поэт даже пару раз спорит с ним и впервые за долгое время это не спор о разрушенных жизнях и взглядах на всё, что окутывает их. Володя даже улыбается ему, именно той ухмылкой, которую в последнее время дарил только Лере и Томе. Поэт не может сказать, что завидует этим двоим. Просто раньше Володя был таким только с ним, а потом не был ни с кем, так что, по большему счёту, ему лишь непривычно. Но даже не смотря на всё это, Поэт большую часть времени молчит, а обстановка такая же напряжённая, словно натянутая стрела, готовящаяся вот-вот лопнуть.       Поэт готов к тому, что скоро даже это хрупкое подобие спокойствия разрушится. Всё это время он тщательно подготавливает себя к тому, что это их сожительство кончится, и они снова встанут по разные стороны баррикад. Вся эта недосказанность выльется в очередную ссору, которая не закончится так, как в прошлый раз. Володя не скажет ему этого тихого «И что бы я делал, если бы ты там умер?», от которого у Поэта из лёгких выбьет воздух, потому что до этого Поэт сам умудрится вновь сказать что-то непростительное и грязное, как он обычно и делает. Он проворачивает этот момент с утра, когда они завтракают, пока Володя отжимается, а Поэт читает книгу, иногда украдкой поглядывая на него. Ему кажется, что он действительно готов к любому, даже самому худшему, сценарию, пока это не происходит на самом деле, и всё идёт не так.       Рука Поэта почти восстановилась, так что он пробует полноценно двигать пальцами, пока Володя играет с Кошкой, которы ластится к нему. Через пару секунд та отходит от хозяина, перебираясь на колени к Поэту.       — Она любит тебя явно больше, чем меня, — замечает Володя.       Поэт хмыкает, но гладит Кошку за ухом. Та успела привыкнуть к нему, так что теперь постоянно ластится к его рукам, просовывая голову под пальцы. Поэту будет тяжело уйти от этого, но существует слово «надо». Он не может позволить Володе и всему того, что непосредственно окружает Володю, укоренится в его жизни. Ему уже довелось потерять это однажды, и было так больно, что он забывал как дышать, когда рыжие волосы вновь всплывали перед глазами. И вот, он смог научил себя жить без Володи, пока тот снова не ворвался с ноги в его существование. Поэт позволил ему это сделать, проявив минутную слабость, но он знает, что потом пожалеет и это нужно прекратить, пока не стало поздно.       — Моё тело почти восстановилось, — начинает Поэт и видит, как на лице Володи пробегает едва заметная тень то ли разочарования, то ли тоски. Но он ничего не говорит. Пока что. — Мне стоит вернуться к своей жизни. Кошка всё ещё играется с его пальцами, но всё внимание Поэта ныне обращено на потухший взгляд Володи, который мелькает всего на секунду, пока он не прячет его, вставая.       — Ты действительно хочешь вернуться к этому?       — К чему «этому»?       — Убийствам, например, — выпаливает Володя и по нему видно, что он тут же жалеет о сказанном. Поэт пытается пропустить эту фразу мимо ушей, не вскипать раньше времени. Но уже опускает ничего непонимающую Кошку на кровать, садясь. Та чувствует ссору и сбегает к кухне, а затем исчезает в своё небольшом плюшевом домике.       — Ты так и не понял, — Поэт почти хрипит, пока говорит это, его голос на грани слышимости.       — Я понимаю! — даже чересчур громко протестует Володя и подходит ближе. Его брови сведены к переносице в жалостливом выражении. Поэт искренне ненавидит этот взгляд, который заставляет что-то внутри ломаться каждый раз. — Ты не хочешь этого.       — Мне не светит никакая другая жизнь. Это — лучшее, что я могу иметь. И если мне нужно убивать, чтобы иметь хоть что-то, я не против, — Поэт даже не кричит, не фыркает, не разговаривает надменно. Его тон прям и холоден. Ради этого он делает огромные усилия над собой. — Действительно ли тебя так волнуют жизни этих людей? Большинство из них — виновны, грязны и отвратительны сами по себе, — Поэт почти срывается. Эта обида давно запрятана в его душе и ему сложно говорить об этом настолько обтекаемо. Володе действительно важнее жизни био-мусора, который причиняет только боль, чем сам Поэт? Володя и вправду предпочёл бы жизни других вместо него?       — "Большинство"! Ты убивал и невинных, — оспаривает Володя. В этот раз он эмоциональнее, а не наоборот, что объяснимо. Поэт готовился к этому разговору, он изначально знал, что ему придётся уйти. Володя попытался насладиться тем, чем они жили в последнее время, не задумываясь о последствиях. Позволил себе поверить в это. Но у медали всегда две стороны, ничего не заканчивается однозначно хорошо, а когда дело касается их, то всегда заканчивается плохо. Поэту пришлось лишь принять эту истину. Володя не смог. Он до сих пор верит в хорошее, в счастье, кое в итоге всё равно окажется мнимым.       — Это были исключения, не правила! — отрицает Поэт и хочет встать, но Володя тут же надавливает ему на плечи, оставляя сидеть на прежнем месте.       — Я переживаю за тебя, — Поэт не может слушать это. Он устал ломаться под его руками, устал верить, устал с потрохами сдаваться его объятиям и словам. — Ты несчастен в этом, даже если пытаешься убедить себя в обратном.       Володя всё ещё на эмоциях, всё ещё не может принять реальность. Поэт думал, что в такие моменты только володины слова не обдуманы, но он ошибся, действия его тоже лишены смысла. Володя, все ещё державший его за плечи, внезапно, чересчур резко, наклоняется, чтобы поцеловать. Эта смазано, тревожно, но отнюдь не неловко. Какое-то время, когда-то давно, для них это было обыденностью. Женя так любил его губы, даже когда те шелушились. Жене нравилось, когда Володя улыбался ему в губы. Сейчас Жене хочется взвыть от переизбытка чувств, мозг на пару секунд отключается. Володя не успевает далеко отстраниться, чтобы Женя мог снова взглянуть в этот жалостливый, слегка виноватый взгляд, но тот всё-таки ломается, так легко, словно прутик. Ему понадобилось на эту всего пару секунд, и вот, он тянется к Володе, накрывая своими губами его губы.       Володя медленно двигает руками, пока они продолжают целоваться, поднимая их к лицу Жени, почти невесомо, осторожно, обхватывая его. Они пытаются передать через поцелуй всё что чувствуют, зная, что второй не сможет прочесть это послание. Если даже словами они не могут достучаться друг до друга, то как смогут без них? Но из раза в раз они продолжают пытаться. Женя поднимает руку в ответ, сначала на грудь Володи, задерживая ее на какое-то время, а затем поднимаясь к шее, обхватывая трапецию. Он цепляется за неё, как за последнюю ниточку, связывающую его с реальным миром, словно, отпустит — и тут же погибнет. Володя отстраняется лишь на секунду, только чтобы переместиться к шее Жени, ускоряя темп. Женя наклоняет голову, зарываясь лицом в рыжие волосы и еле ощутимо касается губами кожу головы, хаотично, то ближе к уху, то перемещаясь вверх. Володя засасывает кожу Жени, прикусывав, оставляя красные следы, пытаясь слиться с ним воедино, полностью овладеть и отдаться самому.       Володе так этого не хватало. Он был лишен запаха жениной кожи, её ощущения под прикосновениями. Он скучал по его всегда слегка отросшим волосам, которые лезут в лицо, пока Володя занимается чужой шеей. Володя не осознавал, что не мог жить без этого, пока вновь не получил сейчас. До этого их прервал Рубинштейн, и было не до этого, а теперь его нет. Он мёртв, а их чувства очевидно нет, и пусть они Женя будет отрицать это до скончания времен. И разве сможет Женя отказаться от этого, вновь прекратить? Он ведь тоже знает насколько это больно и невыносимо.       Женя отстраняется от его головы, пальцами нежно поднимает лицо Володи со своей шеи, смазано целует в висок и полноценно перемещает их обоих на кровать. Володя понимает намёк и берёт инициативу. Он жадно впивается в губы Жени, а затем снимает с него футболку. Они снова целуются, прижимаясь друг другу каждый раз всё ближе и ближе. Володя проводит руками по выпирающим рёбрам, заводит руки за спину Жени, обнимает, слегка впиваясь ногтями в торс. Женя выдыхает от этого действия, этот звук на грани со стоном. У обоих глаза затуманены похотью, да так, что Женя теряет способность говорить. Он вновь опускает голову к шее Володи, оставляет слабый засос и тычет пальцем в верхнюю одежду. Володя опускает к уху Жени инстинктивно, шепчет что-то отдалённо похожее на «сейчас», и быстрыми нервными движениями снимает с себя футболку. Его уже знатно потряхивает от прилива возбуждения, что заметно усложняет задачу. Женя всегда был нетерпеливым:как в жизни, так и в сексе. Так что он выхватывает футболку и кидает её куда-то на пол, тут же жадно проводя руками по чужому торсу. Он проводит по шраму на животе, по многочисленным шрамам, раскинувшимся по обоим рукам, останавливаясь на них дольше чем следует. Всё, что происходит с Володей, что тогда, что сейчас — его вина. Володя замечает его ступор, видит как брови Жени сводятся к переносице в слегка виноватом выражении. Володя поднимает голову Жени за подбородок, прежде чем перевести свою руку ему на щеку и поцеловать, отвлекая. Всего через пару секунд тот отстраняется, чтобы руками подтолкнуть Володю к тому, чтобы подняться, совсем чуть-чуть, так чтобы ему было удобнее, а затем опустится под него, выцеловывая каждый из шрамов, изредка задерживаясь на коже чуть дольше, оставляя засосы. Володя стонет, его дыхание путается, моментами он задыхается в том, что Женя делает с ним, и впервые за последние несколько лет это происходит не из-за злости, тоски или страха.       Они целуют каждую клеточку тел друг друга по ощущениям бесконечно долго, и могли бы продолжать еще столько же. Женя чувствует себя полноценным, Володя улыбается ему в губы. Так получается, что когда Володя вставляет в Женю пальцы, последний ни о чем не думает кроме этого действия, он лишь тихо стонет, и целует Володю в ответ. Когда Володя вставляет сначала один палец, а затем и два, убедившись лишь в положительной реакции, всё перестаёт существовать:нет больше жестоких убийств, ссор, ненависти, разочарования. Не было у Жени гипноза, а имени "Кризалис" никогда не существовало. Спустя какое-то время, уже достаточно растянув Женю, и наслушавшись скомканных «пожалуйста», ради которых Женя всё-таки нашёл в себе силы говорить, Володя входит в него. Медленнее, чем раньше, и Женя сгорает от нетерпения, становясь громче, когда ощущает первые толчки, отчаянно хватаясь за Володю, который шепчет ему что-то, чего он сейчас не в силах разобрать. Все его мысли заполнены лишь тем, что он не хочет прекращать это. Его желание уйти растворяется в шепоте Володи, в том как тот нежно охватывает его шею одной рукой, словно боится сломать её и смазано накрывает его губы своими, пока каждый раз толкает всё сильнее.       Сейчас около трех часов дня, по правде сказать, Женя настолько перегружен, что не может разглядеть цифры на часах. Володя ложится рядом с ним, доставая сигарету и подкуривая, Женя смотрит на него какое-то время, разглядывая как тот делает длинные затяжки, как волосы падают ему на лицо, а он старательно поднимает их обратно. Женя посмеивается и заправляет ему пряди за уши, а затем нагло забирает сигарету. Володя смотрит на него тем же взглядом, но теперь в нём не жалость или злость, а благоговение. Это приятное чувство. Приятнее чем всё, что он чувствовал за последние несколько лет.       Последние несколько лет..       Володя через какое-то время вырубается, и во сне инстинктивно протягивает руку к нему. Но Поэт больше не остаётся, приняв своё решение ещё давно. Он позволил Володе оставить себе Женю, последние воспоминания о нём. Теперь они даже могут разделить их вместе. Но сам Поэт уходит, оставляя Володе пачку сигарет и одну из книг Мураками на тумбочке, в глубине души надеясь, что тот разозлится и сожжет их.