Элегия

      Элегия — это красивая грусть, тихая-тихая музыка, прошедшее счастье, зазвучавшее в тишине настоящего.       Элегия — забытая драгоценность, голос, напоминающий о том, чего уже не вернуть, поэтичный всплеск.       Будь Коля литературным жанром, он был бы именно элегией. Он обычно спокоен и сдержан, при этом и не скуп на эмоции, красив в своей некой меланхоличности и загадочных образах. Коля — про тихий, мурлыкающий такой полушёпот, про тёмного цвета шелкá, нежно облегающие тело, про кожу цвета хрупкой фарфоровой чашечки с серебристой огранкой на изгибах.       Коля о приятной усталости, о минутке забвения после провала, о чуть охрипшем после сна голосе, об освещённом лунным светом тёмном небе.       Коле хотелось доверять и высказываться, делиться самым сокровенным, обнимать аккуратно двумя ладонями в районе талии, держать зрительный контакт, «улыбаясь» глазами.

***

Уже где-то лет двести

Просыпаемся вместе,

У нас одна чашка

И глаза на двоих.

      Как много в жизни странностей: соперники, тренирующиеся в одной группе и знающие друг друга с малых лет, когда Петя уже был юниором с каким-никаким соревновательным опытом, а Коля совсем ещё мальчишкой, только-только перебравшимся вместе с семьёй в Санкт-Петербург.        Уже как год они живут вместе: вместе просыпаются и засыпают, едут на тренировки и уезжают. Надоесть друг другу, кажется, невозможно: Петя хоть и фанатом пустой болтовни совсем не являлся, Колю был готов слушать вечно, пусть его разговоры были иногда бредовыми, даже почти несвязными. Оба любили и помолчать. Молчание — оно давит только лишь иногда, а если это не тот случай, то почему бы и не сохранить тишину, когда всё и так просто и понятно?       После тяжёлой физически для обоих тренировки и порции горячего душа, они лежат на мягкой, приколачивающей к себе постели. Коля заматывается в увесистый пёстрый плед и жмётся под бок Гуменника, оказываясь к тому полубоком. В то время, как он листает бредовые и пустые ленты соцсетей, длинноволосый смотрит на большом экране дорогостоящего телевизора какое-то шоу на «Пятнице». Громкость включена минимальная, чтобы не нервировать ни себя, ни Угожаева, который в свою очередь в телефоне копошится вообще без звука.       Петя даже на секунду задумывается, не уснул ли тот, поворачивает голову влево и натыкается на чужое довольно серьёзное лицо, пялящееся в экранчик и подсвеченное фиолетовой световой лентой, озаряющей всю комнату. Эта напряжённая рожица Петю даже смешит, и он пальцем тыкает того куда-то в районе рёбер, чтобы Коля наконец обратил хоть какое-то внимание на что-либо, кроме очередной подборки вещей для дома с Озона в инстаграмной ленте.       — Хм? — издаёт звук Угожаев, всё также не отлипая от экрана телефона.       — Нет, ничего, — отмахивается Петька, сдерживая улыбку с каждой минутой всё больше. — Ты серьёзный какой-то. Опять?       Под этим «опять» он подразумевал любовь к критике Коли Угожаева в сети за всё-всё: прыжки, программы, интервью, места, иногда и вовсе за внешность. Коля и сам себя покритиковать любил, а когда найти повод ему кто-то помогал, прицепиться к себе становилось вдвойне легко.       — Нет, что ты, ничего такого, — звучит искренне. Нахмуренные брови парня немного расслабляются, он наконец нажимает кнопку сбоку, гася экран, и поднимает усталый взгляд на Гуменника. — Ты поговорить хочешь?       Хотелось бы. Петя и сам не знает, чего это он к кареглазому прицепился, но раз начал — нужно продолжать.       Элегия — элегией, но сейчас — никакой тихой грусти и забвения.       — Может и хочу, — теперь длинноволосый, улыбки уже не сдерживая, выглядел со стороны, по правде говоря, неуклюже, но в этом его особый шарм. — Э-эм… Как там тачка Никиты?       — Починил, всё хорошо. Сегодня списывались.       Гуменник на секунду от удивления брови вскидывает. Переписывались? И он даже не сказал?       Но потом успокаивается. Коля с Никитой не близки даже в качестве друзей. Это просто переписка. Коля не должен отчитываться о каждом своём действии. Он вообще ничего не должен, вы ж не в отношениях даже. А жаль.       — Привет передавал?       — Передавал, — отвечает Угожаев и лучезарно улыбается. Петя понимает, что тот не всерьёз, и тогда окончательно успокаивается. — Да он буквально два сообщения написал, Петь, какие там приветы?       Теперь точно успокаивается.       Длинноволосый не знает, какие у него там на сегодня гороскопы, он вообще в звёзды не очень-то верит. Разве что в одну, ещё не такую яркую, лежащую напротив него. Но сейчас не об этом. Настроение болтать чушь сегодня не привычно у Угожаева, а откуда-то у самого Пети. И кто он такой, чтоб себе в этом отказывать.       — Ко-оль…       — Чего?       — Красивый ты тако-ой, — Петя и впрямь любуется, с особой бережной внимательностью оглядывая Угожаева. Но рассмотреть может только лицо — всё остальное замотано пледом. — И причёска эта, — парень наматывает прядь чужих волос, с недавних пор завитых, на свой указательный палец. Чёрный локон очень шелковистый и на ощупь приятный, не зря в ванне стоит с десяток разных Колиных уходовых средств для шевелюры, — очень к лицу тебе.       Угожаев этому приливу нежности рад: такое случается не так часто, как хотелось бы, а сейчас хочется очень.       Когда Петя отпускает прядь и запускает руку уже во всю копну, аккуратно гладя, Коля тает совсем, опуская тяжёлые веки от блаженства и пододвигаясь ещё ближе (а ближе, по правде говоря, совсем уж некуда).       — Знаешь, ты… — начинает Угожаев, но… — а хотя, ничего. Забыл, что хотел сказать.       Он хотел сделать ответный комплимент, но понял, что момент совершено неподходящий. Пообещал себе сделать хоть двести комплиментов, когда это будет уместно, а сейчас — просто насладиться моментом.       — Чего, Коль? — тот на это глаза свои распахивает, ресничками длинными хлопая. Знал бы, как ему легко удаётся Петю с каждой секундой всё больше в себя влюблять. — Блин, ты… пиздец.       Хочется.       Гуменник аккуратно плед вместе с чужой рукой ниже опускает, открывая себе шею чужую и тут же к ней припадая. Губы у него мягкие, горячие, приятные настолько, что Коля даже и не знает, как среагировать можно, лишь одну руку кладя на Петино плечо и жмурясь в приливе блаженства.       Да Петя блин сам по себе блаженство!       Чувства мощными приливами разливаются где-то на подкорках мозга. Коля и не знал, что так сильно этого на самом деле хотел. Он сам начинает приглаживать чужую причёску, когда тот спускается ниже, к виднеющейся из-под растянутой горловины тёмно-синего лонгслива, бледной и острой, буквально выточенной ключице.       Дальше Петя не идёт: отрывается от чужого тела, смотря в глаза и только в глаза. В воздухе витает страсть, нежность, что-то почти пресное и немое, но такое нужное. Кареглазый в чужих глазах, более светлых и осознанных что ли, чем собственные, видит не «бегающих чёртиков», а лишь что-то согревающее и желающее, что-то подгорающее от удовольствия.       В воздухе висит немой вопрос, и Угожаев уверенно, но не бездумно кивает головой.       Следующее, что чувствует — эти самые горячие губы на своих, руку на своём затылке. А если мы говорим о чувствах, то теперь парень сам ощущает нестерпимое желание, лишь чуть-чуть проявляя инициативу, гонимый этим самым чувством, и из-за того спеша. Коля целуется плохо, но для Пети это — самое хорошее, что может быть сейчас, да и не только сейчас.       Оголяя своё тело, он будто оголяет и душу. Они как-бы идут комплектом. Почти-что-стон удовольствия срывается с губ, когда Гуменник, словно очерчивая каждую линию чужого тела, проходится поцелуями. И Коля в этом до беспамятства совершенен: он и фиолетовый свет точно когда-нибудь сведут Петю с ума. Насколько хорошо это освещение прячет любое смущение, напитывает страстью, разнося её по всему помещению.       Элегия — и про тишину тоже, поэтому, нащупав рукой пульт, Коля выключает такой неуместный звук программы полностью. Чтобы полностью видеть, слышать, чувствовать. Чтобы отдаваться целиком и полностью.       От своей футболки домашней Петя избавляется самостоятельно, после этого сразу возвращаясь к разукрашиванию в алый чужой тонкой, лебединой шеи. Сам же Коля оглядывает чужое тело — не может иначе. Крепкие плечи, мускулистые руки, такой по-мужски правильный загар, не сходящий с кожи даже в холодные времена года. Твёрдый, гранёный пресс, честно, будоражащий взор. Оторвать глаза и в правду сложно, но когда этот человек влажными поцелуями покрывает всю Колину грудь, шепча полу хриплое «Нравится?», Угожаев пропадает полностью — потребуется отряд волонтёров, чтобы вернуть его мысли из сладкой блаженственной неги в эту довольно простенькую комнату с фиолетовым светом и просторной мягенькой кроватью.       Когда тот спускается по животу вниз, Коля, загоревшийся одной идеей, внезапно его прерывает.       — Что-то не так? — сразу интересуется длинноволосый, смотря снизу вверх. О, чёрт. — Мы можем остано…       — Нет, я… — Угожаев аккуратно встаёт с места, перемещаясь с кровати на пол. Опускаясь на колени, мать твою.       — Уверен? — такое тихое и заботливое, что теперь Коля уверен не на девяносто девять процентов, а на все двести.       Вместо ответа он кивает головой, случайно даже ухмыляясь, и тогда Петя перемещается к краю кровати.       Это было чем-то вроде жеста доверия, порыва страсти, непреодолимого желания и из неоткуда родившейся в голове и теле парня смелости. Это было чем-то, далеко не свойственным элегии, но столь хорошим и приятным, почти правильным, что хотелось просто отдаться моменту, прислушиваясь к голосу внутреннему и голосу Петиному.       Коля в одно движение спускает адидасовские шорты вместе с боксерами, оголяя чужую кожу.       Ему неловко. Взгляд встречается с ожидающими, тёплыми, и всё также ни к чему не принуждающими его глазами, что, кажется, неловкость куда-то на задний план сознания сдвигают. Этот взгляд, он, как бы ни звучало, полон даже не заботы и доверия, а именно любви может. В нём что-то не только про физическое, а ещё и про принятие, про простое «хочу» и «нравишься», про то, что Петя от Коли ничего не требует, лишь наблюдая и терпеливо ожидая.       Коля в этом деле совершенно неумелый, для начала лишь чуть-чуть обхватывая губами и проходясь языком. Одобряющим становится вздох сверху — своеобразный зелёный свет и «двигатель процесса».       Спустя пару не совсем уверенных движений, Коля поднимает взгляд наверх, и когда берёт чуть больше, слышит уже не дыхание, а стон, после чего встречается глазами с лицом Пети. Щёки по-смешному раскраснелись, но, вспоминая своё положение, глазеть становилось неловко, и Угожаев вновь сосредотачивался на своём «занятии».       Чувство было для Коли не очень-то приятным, непривычным, но в голове не было ни единой мысли о противном или пошлом, лишь желание доставить удовольствие. И это желание сбывалось, слыша удовлетворённые звуки сверху. Почувствовав руку на своей голове, парень даже чуточку напугался, но когда эта рука стала убирать мешающуюся челку с глаз, заправляя за уши, и ласково гладить затылок, сомнения улетучивались.       Пете же по-правде было хорошо. Он то бегал глазами по тускло освещённой комнате, то глядел на Угожаева, причём оторвать взгляд от него было очень тяжело — старается ведь, то вовсе закатывал или закрывал глаза от удовольствия. Ощущения смешивались, растекаясь по телу, от жары он краснел и много-много дышал. Ну, и не только от жары, впрочем.       Когда Коля наконец совсем уже привык, он брал почти всю длину и был, скажем, активнее в своих движениях. Гуменник, совсем «плохой» в своём удовольствии, цеплялся то за плечи, то за волосы. Но при этом не давил и не дёргал — не хотел спугнуть. Не хотел превратить элегию в такой здесь неподходящий нуар. С Колей жёстко и властно нельзя — нужно аккуратно и по любви. Без резких движений.       Понимая, что близок к концу, Петя руки вообще за спину убирает, чтоб в порыве за волосы не уцепиться чужие.       — Коль, я… — не знает даже, что тут и говорить, — ты…       Этот самый «конец» проходится по всему телу яркой вспышкой: перед глазами расплываются какие-то яркие картинки, каждая конечность слегка и почти неощутимо подрагивает, мысли улетучиваются далеко и надолго. Все слова, которые крутятся в голове — нецензурные, и Петя не сдерживается, произнося это заветное «сука» вслух.       А когда картинки перед глазами рассеиваются, взор тут же опускается на Угожаева. И от его вида парень чуть ли не заканчивается повторно.       Раскрасневшиеся и чуть распухшие губы с ниточками слюны на них и остром подбородке, взмокшие волны волос цвета золы, всё ещё слегка горящий страстью взгляд, устремлённый вниз на свои колени.       Элегия хранит верность своему чувству, будь то любовь, успокоение или печаль. Коля предан как никогда. Предан ему, Пете. Прямо сейчас, в комнате с тёмно-фиолетовым светом. И это ценно.       Гуменник помогает обессиленному Коле на затёкших ногах вернуться на кровать. Он хватает чужие щёки и жадно целует, вкладывая в это действие всё-всё, что чувствует на данный момент.       Черноволосому же по-прежнему тянет низ живота, и одно неосторожное движение заставляет издать неровных вздох.       — Ты в порядке? — уточняет Петя, а потом вспоминает, в чём всё дело. — Ой.       — Петь, ну… — хрипит парень, но не дововаривает — чувствует чужие ладони на поясе собственных штанов.       Длинноволосый доводит Угожаева до пика довольно быстро: то ускоряет, то замедляет движения руки, параллельно блуждая губами по всему телу. Коля безбожно постанывает, попадая под лавину чувств и в них же задыхаясь. Теперь искорки летают перед его глазами, фиалкового цвета потолок становится чем-то вроде звёздного неба, только звёздочки на нём сделаны из наслаждения.       Элегия — про наслаждение тоже.       Парень изливается себе на живот и обессиленный падает на кровать всем телом, чувствуя приятное облегчение. Петя падает рядом, накрывая их обоих тем же самым тёплым и тяжёлым пледом и прижимаясь ближе, обнимая обоими руками Колино выточенное из белого мрамора тело.       Элегия — о классике, грустной улыбке и стоящих в глазах слезах. О солнце, скрывающемся за тучами или постепенно темнеющем небе, когда пару минут назад оно озарялось багряным закатом.       Но в Петином случае элегия — цвета нефти волосы, глаза с радужками из горького шоколада, смущённая улыбка и белоснежная полупрозрачная кожа с частыми на ней гостями — синяками, расцветающими после миллиона падений на неудавшихся тренировках.       Если элегии можно петь оды, то он непременно этим займётся.

And you love me, and I love you

When your heart hurts, mine does too

And it's just words, and they cut deep

But it's all words, just us two.