Физиология

      Едва часы прозвонили семь с четвертью, дверь бесшумно отворилась, в комнату вошла горничная Поля и отдернула тяжелые занавеси. Свет, еще неяркий, но уже настойчивый, залил спальню и вспыхнул в высоких зеркалах. Анна Сергеевна открыла глаза. Она не принадлежала к тем людям, которые пробуждаются томительно и в смятении; сознание возвращалось к ней сразу — ясное и холодное, как ключевая вода.       Умывалась она долго, с какой-то особенной сосредоточенностью. Таз из прозрачного стекла был наполнен водой, настоянной на лепестках белого шиповника — ее тонкий, свежий аромат она предпочитала духам. Прохлада касалась кожи и сбегала тонкими струйками, оставляя легкий озноб, от которого ей на минуту хотелось закрыть глаза.       Из спальни она перешла в соседнюю комнату — свой малый кабинет, где окна выходили на восток и утреннее солнце уже играло на карнизах и золотило корешки книг. Сюда, по заведенному порядку, Поля принесла поднос.       Анна Сергеевна пила кофе в одиночестве, сидя в глубоком кресле у окна. Тонкий фарфор казался почти прозрачным на свету, а черный напиток в чашке — густым и неподвижным.       Она любила эти минуты: в них не было места чужим чувствам, просьбам или беспокойству.       Поставив чашку на эмалевый поднос, она перевела взгляд на конторку. Это тяжелое дерево хранило в себе всю механику управления Никольским: счета, письма, распоряжения. Ей нравилось думать, что жизнь можно устроить так же безупречно, как эту конторку: разложить по ящикам дела, запереть на ключ случайные порывы и оставить на виду одну лишь ясную программу.       Одинцова предпочитала писать стоя — так мысль казалась отчетливее, а почерк — тверже. Письма она всегда писала по утрам, пока голова была особенно свежа, и не допускала ни клякс, ни поправок.       — Прикажите подать чай как обычно, к восьми, а завтрак к десяти, — сказала она вошедшему дворецкому, не оборачиваясь. — И передайте господину Базарову, что, если он намерен продолжать свои изыскания в пруду, пусть не забудет широкую шляпу. День будет жаркий.       Дверь тихо закрылась. Анна Сергеевна еще с минуту стояла у конторки, глядя на ровные строки письма. Она чувствовала перемену погоды по ноющему виску и странной истоме, блуждавшей в теле, как бывало после долгого бала. Но вчера не было ни музыки, ни танцев. Была лишь прогулка в сумерках и низкий голос гостя, охотно пускавшегося в объяснения на ее вопросы.       Она расспрашивала его о том, что недавно прочла в сельскохозяйственном приложении к «Современнику», — о теории минерального питания, которую так горячо отстаивал химик Либих. В статье говорилось, что, если не возвращать земле вещества, которые уносит с собою урожай, то даже богатый чернозем со временем истощится и урожайность начнет падать. Ее это беспокоило: она и сама замечала, что после нескольких лет посева пшеницы поля были уже не те, что прежде.       Базаров отвечал с жаром, почти с азартом, и доказывал, что Либих прав: растение — химическая машина: углерод оно берет из воздуха, а главные вещества роста — из почвы. Он говорил много и увлеченно, и Анна Сергеевна подумала, что следовало бы сделать пометки на полях журнала; но теперь уже не могла припомнить, что именно хотела записать.       Вместо этого в памяти упрямо звучал его глубокий, размеренный голос, и ей казалось, что она различает не столько слова, сколько самый их тон.       «А ежели вы сомневаетесь, Анна Сергеевна, то можно подтвердить экспериментом…»       Она сложила очередное письмо и прижала к нему печать. Воск застыл. Одинцова провела кончиком пальца по оттиску, по гладкой кайме воска вокруг него.       «Что-то я еще хотела сделать… Позабыла… Что же, после. Может быть, само вспомнится», — подумала она, заперла конторку и позвала Полю — одеваться к завтраку.       Уже одетая в утреннее платье, причесанная по моде и к лицу, она хотела было отослать горничную, но передумала.       — Подожди, Поля, — проговорила она, глядя на свое отражение, в котором утренняя бледность лишь подчеркивала правильность черт. — Принеси-ка мне из оранжереи фрезию… нет, не фрезию. Принеси ветку жасмина. Или лучше — белый гелиотроп.       Она знала, как Базаров морщится при всякой нарочитой элегантности, — и потому ей вдруг захотелось этого невинного ботанического излишества.       Когда горничная вернулась, Анна Сергеевна сама, точными движениями, приколола тяжелое соцветие у самого виска. Сладковатый, дурманящий аромат тут же окутал ее, смешиваясь с запахом утренней свежести.       Она вспомнила, как тогда, на балу, ее фуксии казались слишком заметными среди однообразных платьев и черных фраков. Сегодня она выбрала белый цвет — цвет чистоты и холодного разума. Но аромат гелиотропа был слишком пленителен, чтобы означать лишь созерцательный покой.       «И пусть», — подумала она.       Завтрак подали ровно к десяти. В столовой все было готово минута в минуту: дымил серебряный кофейник, стояли вазочки с медом, свежим маслом и творогом, блюда с пирогами; пахло ванилью и корицей.       Аркадий Кирсанов явился первым — как всегда, с тем выражением добросовестной готовности быть приятным, которое так шло к его открытому лицу. Вскоре неторопливо спустилась в столовую Катя.       Анна Сергеевна привычно окинула взглядом стол. Все было на своих местах. Почти все. Стул наискосок от нее оставался пуст.       Она не сразу это отметила — вернее, отметила, но не задержалась мыслью. Слуга подал ей чашку; она сделала первый глоток и обратилась к Аркадию с каким-то вопросом — и вряд ли через пять минут могла бы вспомнить, с каким именно.       Он отвечал с готовностью и подробно; Катя тоже вступила в разговор, и за столом установилось то согласие, когда важны не слова, а прелесть летнего утра и незыблемость домашнего покоя.       Между тем стул оставался пуст.       Анна Сергеевна, стараясь не хмуриться, перевела взгляд на окно, потом на блюдо с пирогами, потом снова на Аркадия. Ей показалось, что в комнате стало просторнее и не так уютно, как всегда.       — Евгений Васильевич, вероятно, занят своими опытами, — сказала она, наливая себе еще кофе.       Фраза вышла совершенно будничной и бесстрастной; она даже не была обращена ни к кому в особенности.       — Он с утра на пруду, — поспешно отозвался Аркадий. — Ушел чуть свет.       — Вот как.       Больше она к этому не возвращалась. Однако, взяв нож, заметила, что держит его слишком крепко и мажет масло с каким-то ненужным усилием.       «Что со мной? — удивилась она. — Да не все ли равно, когда он выйдет к завтраку?»       И тут же отстранила эту мысль, как отстраняют случайную, не имеющую значения мелочь.       Она поднесла чашку к губам.       Кофе показался ей безвкусным.       Но вот дверь распахнулась.       Базаров вошел быстрым, уверенным шагом, как человек, которому не приходит в голову, что его могли ждать, и от этого сделалась какая-нибудь неловкость. Он поклонился, не задерживая ни на ком взгляда, и сразу направился к своему месту.       Вопреки обыкновению, он был одет не с небрежной простотой, а с непривычной для него тщательностью. Темный сюртук сидел строго, без складок, воротник был аккуратно расправлен, а густые волосы, всегда лежавшие свободно, теперь были гладко зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб.       Эта почти светская манера одеваться не шла к нему — или, вернее, шла даже слишком, чтобы быть случайной.       Анна Сергеевна почувствовала, как щеки вспыхнули румянцем.       — Прошу прощения, — проговорил Базаров, усаживаясь. — Следовало сразу рассмотреть образцы под микроскопом.       Он обернулся к ней — и Одинцовой показалось, что запах гелиотропа в ее волосах стал гуще и сладостнее. Базаров взглянул на цветок, потом быстро и коротко — прямо ей в лицо, и в углу его рта дрогнула едва заметная усмешка, не то ироническая, не то одобрительная.       — Вы, верно, сегодня что-то необычное обнаружили в пруду, Евгений Васильевич? — как бы между прочим спросила она, стараясь вернуть голосу прежнюю мягкую, почти отстраненную заинтересованность — не более.       — Нет, вполне обычное. Но и обычное требует исследования, — ответил он, принимаясь за еду с аппетитом человека, который провел утро в трудах.       — И тогда, возможно, в нем обнаружится что-то необычное? — обронила она, то ли в шутку, то ли всерьез. Отчего-то ей хотелось улыбнуться, даже рассмеяться, и она поспешно сжала губы, чтобы не выпустить наружу этот внезапный смех.       — Сегодня, кажется, будет жарко, — сказал Аркадий, глядя на Катин сложенный веер.       — Тем лучше, — откликнулся Базаров. — В тепле все идет быстрее.

***

      После завтрака Никольское зажило своей повседневной, размеренной жизнью, но для Анны Сергеевны эта размеренность вдруг стала казаться утомительной.       Аркадий, лишенный общества Кати, которая занялась разбором швейной корзинки, был наконец увлечен Базаровым к пруду.       — Пойдем, Аркадий, — сказал Базаров, нахлобучивая свою старую шляпу и так и не надев той, которую советовала Одинцова. — Вода теперь самая подходящая для сбора нитчатых водорослей.       Уже уходя, он вдруг обернулся и бросил на Одинцову мимолетный, но выразительный взгляд — не прямо в лицо, а как будто вскользь, на все еще державшийся у ее виска гелиотроп.       Когда шаги мужчин стихли на гравии, Анна Сергеевна медленно поднялась к себе. В комнатах было душно. Она подошла к зеркалу, склонила голову набок, повела плечами, заправила за ухо локон — и сама посмеялась над собой: кокетство было ей почти несвойственно.       Она отколола ветку.       — Поля, — позвала она горничную, — принеси бокал. Тот, побольше, старинный.       Когда Поля вернулась, Анна Сергеевна сама налила немного воды и бережно опустила в нее гелиотроп. На мгновение задержала руку и кончиками пальцев медленно, задумчиво провела по бархатистым лепесткам.       «Пусть стоит здесь», — решила она, отодвигая бокал на середину конторки, к ведомости за овес и счетам от модистки.       До обеда она была занята. Сперва обсуждала с управляющим недоимки и севооборот, потом с ключницей проверяла чистоту в кладовых, выслушала жалобу старосты и сама внесла несколько поправок в расчеты. Все делалось без спешки, но и без заминки, с той же точностью, которую она ценила и в себе, и в других.       К двум часам пополудни бумаги были разобраны, распоряжения отданы. Но стоило ей на минуту остаться одной, как в памяти всплывал тот короткий взгляд — не в лицо, а вскользь, — и запах гелиотропа, оставшийся на кончиках ее пальцев, казался ей то призрачным, то явственным и неодолимым.

***

      Пока накрывали на стол, Анна Сергеевна спустилась в сад — выбрать с садовником цветы для ваз в гостиной. Возвращаясь в дом, она столкнулась с Базаровым: они с Аркадием только что пришли от пруда; полы его балахона были влажны, и от него пахло речной сыростью, мокрым песком и разогретым на солнце камышом.       — Вы все-таки пренебрегли шляпой, — заметила она, отступая в сторону. Аркадий с приветливой улыбкой поклонился ей и скрылся в доме.       — В тени ив она только мешает обзору, — ответил Базаров. Взгляд его скользнул по ее лицу и задержался на виске, где еще утром был гелиотроп. — А вы, я вижу, уже расстались со своим цветком?       — Он стоит в воде, Евгений Васильевич. Там, где ему и место.       — Разумно, — усмехнулся Базаров. — В воде ему, пожалуй, лучше. Хотя всего лучше было там, где он рос.       — Вы отчаянный практик, — сказала она, невольно отмечая, как смутил ее этот пустой разговор.       — Разве я сказал неправду?       Она промолчала, скрыв недовольство за едва заметной улыбкой.       — Мне, однако, пора переодеться, — сказал он, отступая на шаг.

***

      К обеду сад, еще утром полный свежести и шелеста, как будто замер, а от цветников под окнами поднимался густой, неподвижный запах. В столовой, однако, все было по-прежнему чинно и прохладно. Занавеси были приспущены; на скатерть ложились узкие полосы света и ровные прозрачные тени. Посреди стола, в невысокой стеклянной вазе, стояли свежесрезанные цветы — белые розы, несколько голубых дельфиниумов и побеги душистого горошка. Рядом поблескивали графин с квасом, бутылки рейнвейна и серебряные приборы.       Анна Сергеевна вошла позднее всех. Она сегодня дольше переодевалась к обеду: отвергла и кремовый муслин, и голубой полосатый муар, и, наконец, остановилась на шелковом платье с темным кружевом и вышивкой у воротника и на манжетах. Ее волосы были теперь убраны так же просто и гладко, как утром, только без гелиотропа. Она села на свое место и, привычным движением расправив салфетку, тотчас осознала, как остро чувствует все вокруг: жару за окнами, прохладу бокала, запах роз — и то, что Базаров уже сидит напротив.       Он успел переодеться. Ни влажного балахона, ни речной сырости — только чистый сюртук, загорелое лицо и тот же спокойный, почти суровый вид, с каким он держался в доме, где был гостем — признавая заведенный порядок ровно настолько, насколько тот не мешал его занятиям.       Сейчас ей казалось, что за его внешним хладнокровием скрыта какая-то напряженная внимательность: она сквозила в том, как Базаров берет бокал, как держит нож, как старается не смотреть на нее.       Между тем за столом разговор зашел о планах Аркадия на осень и о переустройстве фермы, которое затеял его отец.       — Он слишком полагается на удачу, — заметил Аркадий, обращаясь к Одинцовой. — Он верит, что если люди к нему добры, то и природа ответит тем же. Но природу ведь не предугадаешь.       — Твой отец — романтик, — отозвался Базаров. — А в сельском хозяйстве, как и в медицине, романтизм — это первый шаг к банкротству или к могиле. Однако предвидеть можно многое, если не обольщаться. Достаточно знать состав почвы и законы климата. Никаких загадок нет.       Анна Сергеевна, медленно помешивая серебряной ложкой остывающий суп, посмотрела на него через стол. Его гладко зачесанные утром волосы теперь снова выбились и лежали в живописном беспорядке, придавая ему вид человека, вышедшего из дому в ветреную погоду.       — «Предвидеть можно многое», — повторила она в раздумьях. — Мне тоже хотелось бы в это верить. Но что вы скажете о случае, ломающем любой расчет? Как поступать с ним?       Базаров поднял на нее глаза. В этом взгляде уже не было утренней иронии — в нем было что-то тяжелое, настойчивое, но избегать его отчего-то не хотелось.       — Случай — это всего лишь неизученная закономерность, Анна Сергеевна. Если вы идете мимо дома, и вам на голову падает кирпич, это не судьба, это закон тяготения и плохая кладка.       — А если… — она на секунду задумалась, стоит ли говорить, но любопытство победило, — если говорить не о том, что вне нас, а внутри? Если что-то внутри человека внезапно изменяется вопреки тому, что он сам о себе знает — как это предвидеть? И как это понимать?       — А так, что человек — существо несовершенное. Но и он поддается анализу, — отрезал он и снова принялся за еду.       Катя и Аркадий переглянулись. Им обоим было не по себе от этого разговора, которого они не понимали, но тяжесть которого чувствовали. Катя слегка тронула его рукав мизинцем, и он посмотрел на нее с тем теплым и радостным выражением, которое так легко озаряло его лицо.       Этот взгляд не укрылся от Анны Сергеевны. Ей вдруг живо представилось, как просто и естественно все складывается между этими двумя. И рядом с этой простотой ее собственный разговор с Базаровым — полунасмешливый, колкий, с тенью какого-то странного внутреннего спора — показался ей слишком сложным, излишним, ненужным. Но именно потому она не могла от него отделаться.       Подали десерт — крыжовенное варенье, холодные сливки, блюдо с вишней.       Аркадий, следя, как с ложки капает варенье в плошку со сливками, не утерпел и задал вопрос, который, видимо, его давно волновал:       — Так что же лучше для человека: вмешиваться в природу или следовать ей?       — Полагаю, одно без другого невозможно, — сказала Одинцова, а насмешливый взгляд Базарова заставил ее продолжить почти с вызовом: — А что вы скажете, Евгений Васильевич?       Он пожал плечами:       — То и скажу: бывает и так, и этак. С природой спорить трудно. Но иногда необходимо. Это вам скажет любой врач: он же вмешивается в естественное течение болезни, которое иначе могло привести больного на погост.       — А если речь не о болезни, а о чем-то менее очевидном? — спросила она. И тут же испытала сожаление: этого не следовало говорить.       — Тогда человек выбирает сознательно, — нахмурился Базаров.       — Но как сделать этот выбор? — все же упрямо продолжала Одинцова.       Тут в его глазах блеснуло какое-то мрачное веселье. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди:       — А бросьте жребий.       Такого ответа Одинцова ожидала менее всего. Она коротко усмехнулась:       — Стало быть, и нигилизм отступает перед фатализмом?       Базаров не отвечал, только смотрел на нее через стол. Она тоже не могла отвести от него глаз.       — Смотрите!.. — воскликнула Катя, поднимаясь. — В дом птица залетела!       И правда, над столом промчалась тень, дернулась портьера — в нее вцепилась небольшая темная птица, резво бьющая крыльями.       — Ласточка, что ли? — сказал Аркадий, мигом очутившись рядом с Катей.       — Стриж, — не вставая с места, сказал Базаров.       В тот же миг птица, издав высокий, пронзительный крик, вырвалась из складок портьеры и снова пронеслась над столом, едва не задев крылом тяжелую сахарницу.       Катя испуганно присела, Аркадий неловко замахал салфеткой, стараясь отогнать незваного гостя к окну, но стриж лишь метался из стороны в сторону, с глухим стуком ударяясь о застекленный верх буфета.       Анна Сергеевна, не двигаясь, следила за этой суматохой.       Взгляд ее то и дело возвращался к Базарову. Тот сидел, все так же скрестив руки на груди, но в его лице уже проступило сосредоточенное, нетерпеливое внимание.       — Полно тебе, Аркадий Николаевич, — проговорил он наконец с досадой. — И вы, Екатерина Сергеевна, отойдите в сторону. Вы его только замучите. Стриж не воробей, так его не выгнать. И он с полу не взлетит — ему простор нужен.       Базаров отодвинул стул и поднялся. Его высокая, угловатая фигура в темном сюртуке сразу приковала к себе внимание.       Он пошел наперерез мечущейся тени — неторопливо, без лишних движений. Стриж на мгновение замер, вцепившись коготками в край позолоченной рамы старого, потускневшего портрета.       Базаров оказался рядом. Он протянул руку и с бережной ловкостью накрыл ею трепещущее маленькое тело. В столовой сразу стало тихо. Казалось, слышно было, как под его пальцами часто бьется маленькое сердце.       Он повернулся к Одинцовой. Стриж лежал в его ладони, притихший, с плотно прижатыми крыльями; только быстрые, бисерные глаза испуганно поблескивали.       — Вот вам и случай, Анна Сергеевна, — сказал Базаров. — Шуму много, а причина невелика. А теперь его испуг и его полет зависят от того, разожму я пальцы или нет.       Одинцова смотрела на его руку, держащую маленькую птицу. В этом жесте было нечто, что пугало и притягивало ее куда сильнее любых его слов.       — Так разожмите их, Евгений Васильевич, — сказала она тихо. — Пустите его.       Базаров усмехнулся — без обычной иронии, скорее с какой-то горькой покорностью. Он подошел к открытой балконной двери, отдернул портьеру. Воздух сада, густой и горячий, ворвался в комнату.       Он поднял руку и позволил стрижу соскользнуть с ладони.       Птица не взлетела сразу: камнем упала к самым кустам роз и лишь у земли, поймав поток воздуха, резко взмыла вверх, превратившись в черную стрелу, исчезающую в ослепительной синеве.       Базаров долго смотрел ей вслед.

***

      После обеда все разошлись, и дом притих; только издали доносился звон посуды да редкие шаги в коридорах.       Анна Сергеевна поднялась к себе. Она чувствовала усталость — не ту, что приходит от дела, а какую-то странную, рассеянную, от которой не хотелось ни читать, ни писать.       Она сняла с полки одну книгу, потом другую, поставила их на место и подошла к окну.       Сад лежал в неподвижном зное. Наконец шевельнулись листья, потянуло ветром, и Одинцова распахнула окно настежь.       «К чаю не выйду», — подумала она и, устроившись в кресле, скинула туфли и раскрыла книгу. Но так и просидела над нею, не прочитав ни страницы. Потом поднялась, обулась, оправила платье и, сама не зная зачем, вышла из комнаты и спустилась в гостиную.       Катя сидела у окна с пяльцами; Аркадий стоял подле нее, наклонившись будто для того, чтобы разглядеть рисунок, и говорил с тою осторожною живостью, которая бывает у людей, еще не привыкших к своему счастью, но уже готовых ему поверить. Катя отвечала тихо; иногда поднимала на него глаза и тотчас опять опускала их на работу. Один раз пальцы их встретились над мотком шелка; оба слегка покраснели, заговорили разом — и тут же смолкли.       Анну Сергеевну они не заметили. И она даже улыбнулась этому — не насмешливо, а с тем спокойным участием, с каким умные женщины смотрят на чужое начинающееся счастье. В этом было что-то трогательное и вместе с тем чуждое ей: как весеннее половодье — светло, широко, а выходить к холодной воде под сырой ветер нет никакой охоты.       Чтобы не мешать им, Одинцова вышла на террасу.       Там было пусто. Она встала у балюстрады, глядя в сад и слушая переклички птиц. Где-то там, наверное, уже опять носился выпущенный Базаровым стриж.       Она оперлась на перила и безотчетно погладила нагретое на солнце дерево.       «Я не надела перчатки, — спохватилась она. — Что за рассеянность!»       — Вы не вышли к чаю, — раздался позади неё голос.       Она обернулась.       Фигура Базарова на фоне светлого дверного проема казалась резко очерченной, и оттого особенно высокой и стройной.       — Я не была расположена к чаю, — сказала Одинцова.       — А как же ваши привычки? — усмехнулся одними глазами Базаров.       — Мои привычки при мне, — ответила она с такой же улыбкой в глазах.       — Коль так, то идемте гулять, — сказал Базаров. — Это ведь уже привычка, разве нет?       Она помедлила, вновь проводя ладонью по теплым перилам.       — Пожалуй, — сказала она.       Они спустились в сад и пошли по дорожке через цветник — сперва в молчании, но не натянутом, а как будто привычном для людей, уже неплохо знающих друг друга.       «Но я ведь не знаю его, — подумала Одинцова. — Да и не узнать человека за короткое время, даже если видишься с ним каждый день…»       — Удивительно, как далеко разносится запах резеды, — сказала она.       Он тоже вдохнул поглубже, взглянул искоса, с легкой усмешкой:       — Ничего удивительного. Это летучие масла. Вечерний воздух остывает, становится плотнее, и запах держится у земли. Чистая физика, Анна Сергеевна. Растению нужно привлечь ночных насекомых для опыления, вот оно и старается.       — Да? — рассеянно отозвалась она. Но на деле слушала его очень внимательно.       — Да. Борется за жизнь. Как все живое, — с усмешкой ответил он. И вдруг спросил: — Как ваш гелиотроп?       — Все так же: в хрустальном бокале.       — Что ж, он еще поживет. День. Или даже два.       — Вы как будто осуждаете меня за то, что я сорвала цветок, — Одинцова постаралась вложить в свои слова легкость, и даже, против своих правил, немного кокетства.       Базаров остановился так резко, что она невольно сделала еще шаг, прежде чем обернуться.       — Осуждаю? Нисколько, — проговорил он спокойно. — Сорвать цветок, поставить в воду и смотреть, как он вянет, — это очень по-человечески. Стремиться завладеть тем, что нравится — в природе человека.       Она помолчала, раздумывая.       — Но ведь именно так мы и поступаем почти со всем, — сказала она наконец. — Берем, переносим, устраиваем по-своему… и думаем, что от этого будет лучше.       — А иногда и не думаем вовсе, — сказал он.       «О, я его не знаю, — вновь вернулась к той же мысли Одинцова. — Совсем не знаю».       Они ступили на аллею, где тень была гуще. Здесь пахло сыростью и травой; от земли тянуло прохладой.        Тут же из-за поворота, от раскидистого куста чубушника, послышался звонкий смех Кати и торопливый, радостный голос Аркадия. Одинцова и Базаров замедлили шаг. Сквозь белое облако цветов было видно, как Аркадий, забавно подпрыгивая и вытягиваясь во весь рост, пытается ухватить верхний побег.       — Да как он там оказался? Надо же! — смеялась Катя. Она стояла, закинув голову, и пятна света прыгали по ее лицу. — Аркадий Николаевич, ну еще чуть-чуть!       Аркадий наконец ухватил гибкую ветку и, торжествуя, пригнул ее поближе к Кате. Там, опутанный старой паутиной, плотно сидел крупный орех, выпустивший крошечный зеленый росток.       — Глядите, Катерина Сергеевна! Видно, белка обронила, а он застрял и прирос. Чудо какое!       Они оба склонились над веткой, почти соприкасаясь головами. Аркадий что-то горячо шептал, Катя ахала и смеялась, разглядывая находку. Одинцову и Базарова, проходивших совсем близко, они почти не заметили: так им было легко и весело.       — Вот вам и наглядное пособие по естественной истории, — негромко проговорил Базаров, когда они миновали лужайку с чубушником. — Один скачет и гнет ветку, другая радуется прошлогоднему мусору. Оба уверены в важности этой находки. А на деле — два молодых организма в состоянии весеннего опьянения, которых может сблизить даже старая скорлупа.       Дальше шла развилка, но они, не сговариваясь, повернули к той части парка, что вела вниз, к пруду.       — Вы, кажется, нынче особенно строги, — проговорила наконец Одинцова. — Даже к невинным маленьким глупостям.       — Я всегда одинаков, — возразил Базаров.       — Нет, — сказала она, взглянув на него. — Когда вы хотите, вы бываете гораздо снисходительнее. А нынче вы точно сердитесь на чужую радость.       — Помилуйте, с чего бы мне сердиться?       — Не знаю. Может быть, потому, что она слишком проста.       Он взмахнул рукой, поймал высокий стебель травы, пропустил его сквозь пальцы — но не дернул, срывать не стал.       — В простоте нет ничего дурного, — сказал он. — Люди, напротив, очень любят нарочито усложнять и украшать свои побуждения. Особенно когда дело касается чувств.       Эти слова внезапно задели ее.              — Евгений Васильевич, иногда мне кажется, что вы и чувства исследовали под микроскопом, — осторожно, но с легким уколом, заметила она.       — Было бы что исследовать, — небрежно откликнулся он.       — А вы полагаете, что и тут, как во всем, нет никакой тайны?       — Тайна есть только там, где недостает наблюдения.        Анна Сергеевна чувствовала, что разговор принимает именно то направление, которого ей, пожалуй, не следовало бы желать; однако отступить теперь значило бы признать за ним какую-то силу, а ей это не нравилось. Ей вдруг захотелось не то испытать его, не то убедиться, что он в самом деле не ставит чувства ни во что.       — Однако вы беспощадны, — проговорила она. — Если рассуждать так, то все сводится к самым простым потребностям. Отбрасывается всякая поэзия, всякое искусство, а ведь они не только из разума, но и из чувств… И не приметесь ли вы доказывать, что и любовь есть не что иное, как удобное слово?       — Почему же не примусь? — сказал Базаров. — Люди именно этим и занимаются: придумывают красивые названия самым заурядным движениям души и потребностям тела.       — Стало быть, вы не придаете никакого значения любви?       Он остановился и посмотрел на нее сверху вниз. В сумерках его лицо казалось бледным, а взгляд — слишком пристальным.       — Я не это имел в виду, — спокойно возразил Базаров. — Я не верю в любовь как в чувство. Нечто, если хотите, возвышенное и романтическое. В любовь же физиологическую я охотно верю.       — Вот как? — голос Одинцовой дрогнул. — Что же такое, по-вашему, есть любовь с точки зрения физиологии?       Базаров не ответил тотчас. Он, казалось, подыскивал не мысль — мысль у него, вероятно, была готова, — а меру выражения этой мысли.       — Очень простая вещь, — проговорил он наконец. — Раздражение нервов. Влечение. Стремление к обладанию. Своего рода лихорадка, при которой человек на время перестает быть хозяином самому себе.       Он сделал едва заметное движение к ней, и она почувствовала, как у нее похолодели руки. Она сцепила пальцы, чтобы скрыть это.       — То есть… — начала она, чтобы не позволить утвердиться опасному молчанию.       — То есть, — подхватил Базаров, — природа ловит нас на приманку. Ей нужно, чтобы жизнь продолжалась. А человек украшает этот простой факт фантазиями о родстве душ, о вечной преданности, о неземной любви. А в сущности есть потребность, которая ищет удовлетворения. Это все. — Он помолчал и прибавил уже суше: — Я не спорю: тут можно приплести и поэзию, и искусство, и венки, и цветы, ежели кому это нравится. Но к существу дела это не относится.       Одинцову так поразил этот намек о цветке, что она сочла благоразумным пренебречь им.       — Но если продолжить вашу мысль, — сказала она, — то мужчине должно быть все равно, та женщина или эта, а женщине так же безразлично, тот мужчина или иной.       — Отчасти так и есть. Как во всей природе.       — «Отчасти» — занятное слово. Никогда не знаешь, насколько велика эта часть.       Базаров усмехнулся — на этот раз как-то мрачно и устало.       — Эта часть, Анна Сергеевна, такой величины, которая все равно перетянет то, что мы сами себе придумываем от скуки или от избытка воображения. Но если у человека в голове не солома, он рано или поздно понимает, что любая резеда пахнет только для того, чтобы привлечь насекомое для опыления. И любая женщина… и любой мужчина, — он запнулся, уже смелее глядя ей в лицо, — это прежде всего живое существо. Как вы. Как я.       Сад уже начинал темнеть; из глубины его доносились голоса Аркадия и Кати, но слов нельзя было разобрать. Эта неясность звуков, эта чужая, бесспорная молодость, блуждавшая где-то между деревьев и цветущих кустарников, вдруг придала их разговору нечто особенно острое.       — В том, что вы сказали, есть своя правда. Но откуда же берется иное? — тихо сказала она.              — Что — иное? — переспросил он.       — Преданность. Жертва. Нежность… Привязанность — та, что заставляет ждать кого-то единственного, болезненно переносить разлуку.       — Все это или фантазии, или следствие привычки.       — Даже жертва?       — Особенно жертва. Ее делают по глупости или из тщеславия.       Они почти дошли до конца аллеи, ведущей к спуску в нижнюю часть парка, и Одинцова остановилась. Базаров обогнал ее на шаг и тоже остановился в ожидании: куда теперь она решит идти — назад или вперед.       — Евгений Васильевич… Скажите, неужели вы сами никогда не чувствовали, что в вас есть нечто, не поддающееся даже вашему скальпелю?       Он повернул голову и посмотрел на нее. Этот взгляд не был долгим, но она почувствовала его, как чувствуют жар от слишком близко поднесенной свечи.       — Вы хотите вывести меня из терпения, Анна Сергеевна? — сказал он.       — Нет. Я только расспрашиваю.       — Иногда это одно и то же.       — Тогда не отвечайте.       — Поздно.       Он произнес это уже иначе — не с вызовом, как прежде, а почти с досадой на самого себя.       Она почувствовала, что теперь следует остановиться — именно теперь. Она это поняла так ясно, что удивилась собственной неподвижности. Но в ней жило то спокойное любопытство сильной натуры, которое порою доводит людей до края лишь затем, чтобы заглянуть вниз.       — Поздно — для чего? — спросила она.       Он не сводил с нее глаз.       Теперь уже не было никакой возможности делать вид, будто речь идет о предметах отвлеченных. Она это сознавала; он, разумеется, тоже. И голос его, когда он заговорил, стал ниже и тверже, хотя он еще пытался удержаться в прежней сухости:       — Вы хотели знать, что я называю любовью с точки зрения физиологии? Извольте. Это такая сила, которая внезапно выбирает одного человека среди всех прочих, и ты уже не можешь смотреть на него, как на прочих, — вопреки рассудку, выгоде, привычке, даже гордости. Из десяти голосов вы слышите один. Из десяти лиц замечаете одно. При одном имени этого человека сердце бьется быстрее, а рядом с ним воля и рассудок уже не вполне вам служат. Вы довольны определением? Оно достаточно материалистично?       Последние слова он произнес с горечью.       У Анны Сергеевны стеснилось дыхание, и она даже рассердилась на себя за это почти девическое ощущение.       — Нет, — сказала она после короткой паузы. — Это уже не физиология. Это и есть тайна.              — Никакой тайны тут нет.       — Почему же вы сердитесь?       — Потому что вы все понимаете и все-таки заставляете меня говорить.       Теперь уже следовало остановиться. Найти благовидный предлог. Перевести разговор на другой предмет. Но Анна Сергеевна почему-то не нашла сил на это. Сказала лишь, пытаясь улыбнуться:       — Вы приписываете мне слишком много власти.       — Нет. Ровно столько, сколько есть.       Аллея вывела их к каменной лестнице, спускавшейся в нижнюю часть сада. Там, под откосом, росли старые кусты сирени и жасмина, и вечером всегда бывало темнее, чем наверху; пахло сыростью, зеленью и камнем. Два дня назад они уже проходили здесь; тогда ступени, белевшие сквозь сумерки, казались ровными и безопасными.       Теперь же, когда Анна Сергеевна ступила на третью или четвертую, край одной из них под ее ногой неожиданно осыпался. Она не вскрикнула, только быстро, непроизвольно, подалась в сторону — и тотчас почувствовала, как рука Базарова подхватила ее под локоть, а другая поддержала за талию.       Если бы он не успел, она, вероятно, упала бы.       — Осторожнее, — сказал он глухо.       Она хотела ответить: «Благодарю вас, пустите», — но не сказала ни того, ни другого. Нога ее уже снова стояла твердо, опасность миновала; однако он все еще держал ее, и слишком близко. Лестница была узка; темнота под сиренью сгущалась; сверху едва доходил остаток вечернего света.       Анна Сергеевна — сама не зная, от страха ли, от слабости ли — прижалась к его груди.       Он почувствовал это движение и обхватил ее крепче.       Лицо его было теперь совсем близко — не то лицо, с каким он спорил, усмехался и бросал свои сухие, режущие слова, а другое, почти незнакомое: сосредоточенное, потемневшее, с тем выражением внутренней борьбы, которая у сильных людей тем страшнее, чем меньше они привыкли ее показывать.       — Вы могли упасть, — тихо, сорвавшимся голосом произнес он.       — Но не упала же, — так же тихо ответила она.       Его пальцы дрогнули на ее руке — и не столько сжали, сколько сильным движением скользнули вдоль запястья.       И в ту же минуту ей следовало отступить, высвободиться, даже рассмеяться; все это еще было в ее власти, и он бы разжал руки. Но с ней случилось то, что случается иногда с людьми не слабыми, а слишком привыкшими владеть собою: она помедлила еще одно мгновение — и этого мгновения оказалось достаточно. .       Он наклонился и поцеловал ее.       В этом поцелуе не было ни просьбы, ни нежности, ни той сладкой медлительности, которая бывает у счастливых любовников. Это был скорее внезапный прорыв силы, слишком долго удерживаемой и потому наполненной каким-то яростным отчаянием.       Она почти задохнулась; на две-три секунды ее обдало жаром — не столько от самого поцелуя, слишком стремительного и беспощадного, чтобы вызвать трепет, сколько оттого, что она вдруг очутилась в кольце его рук и почувствовала исходившую от него силу — уже не предполагаемую, не угадываемую, а живую и близкую.       Она слегка уперлась ладонью ему в грудь, ощущая и плотную ткань сюртука, и как будто улавливая сердцебиение — и он отстранился, но все еще одной рукой поддерживал ее под локоть.       — Я… — начал он; голос его осекся.       — Но… — проговорила она почти одновременно и сама замолчала. Ей вдруг показалось, что все, что она могла бы сказать сейчас, прозвучало бы или слишком резко, или слишком ничтожно.       — Вы… — подхватил он и тоже не договорил.       Она высвободила руку — не сразу.       — Это было…       — Неосторожно? — сказал он.       — Да.       В саду крикнула птица. И они оба оглянулись в ту сторону.       Послышался хруст веток под чьими-то шагами.       — Идемте в дом. Становится прохладно, — сказала Одинцова, делая шаг вверх, на крепкую и ровную ступень.       Базаров ничего не ответил, но пошел за ней — твердым и уверенным шагом.       Ветер шелестел в кронах деревьев.       Одинцова чувствовала, как все в ней — и мысли, и прежняя уверенность — словно отступило куда-то в сторону, оставив после себя странную, непривычную пустоту.       Она украдкой коснулась губ — почти невольно — и опустила руку.       — Кто придумал это слово: физиология? — сказала вдруг она, сама удивившись тому, что произнесла это вслух.       А он не удивился. Ответил:       — Один из древних греков. Кажется, Гераклит.       — Тот Гераклит, что утверждал, будто в одну и ту же реку нельзя войти дважды?       — Да, он.       Одинцовой отчего-то стало и спокойно, и бесконечно грустно. Может быть, от криков ночных птиц.