Предательство

Мегуми знал все с самого начала. Ещё в детстве, когда тихо вышел из спальни, бесшумно передвигаясь на носках, замерев на пороге гостиной, где разбитый Годжо напился, развалившись на старом потрёпанной дивине, и тихо стонал, бурча имя Сугуру себе под нос. С тех пор он и стал этим третьим лишним Мегуми отказывался считать им себя. Фушигуро осознал свою привязанность не сразу, но чувство собствиничества гложило под селезенкой, отдавая желчью в пищевод, будто бы он съел пару лимонов. Это произошло на последних классах старшей школы, буквально в вечер выпускного, на который юноша так и не явился. Домой к Цумики, в прочем, он тоже не возвращался ещё с пару дней. Тогда они провели вместе четыре дня, Мегуми помнит их до сих пор, это самая долгая их встреча за все года опекунства Сатору. Признание было скомканным, в большей степени случайным до нелепости, юноша в тот момент хотел просто резко перестать существовать, даже не скукожится до размеров атома. Нет. Он просто хотел исчезнуть, как не верный штрих под ластиком художника так, будто и не существовало. Помнится, Годжо тогда ухмылялся, поднячивал и дразнил Мегуми, прежде чем случился их первый поцелуй. Безумное счастье буквально затопило тело Фушигуро, заболели кончики пальцев на ногах, а по затылку побежали мурашки. От переизбытка этих эмоций он не захотел видеть увидел странного блеска в небесных глазах будущего сенсея. Мегуми не знал и даже не предполагал. И это даже правда. В тот же вечер юноша потерял девственность, по сей день рассыпаясь на атомы от воспоминаний об этом дне. Сатору имел его в позе собаки, всегда только так, лицом в подушку, только тонкое тело и смоль черных волос. После жаркого секса, Мегуми был слишком взволнован, что бы уснуть. Слишком много событий, слишком много эмоций до дрожи в пальцах. Он лежал рядом со своей любовью, аккуратно перебирая белёсые прядки волос. Божественно пахнущие и настолько мягкие, что можно было подумать, будто это не волосы, а туман или облака. Блаженство и нега были нарушены одним тихим словом, брошенным Сатору во сне. "Сугуру". Мегуми не помнил, что делал после, он в принципе топил это воспоминание глубоко в недрах глотки, поперек которой оно тогда встало комом, прятал за ширмой любви и счастья. Которого никогда не было. Не для него. Тонкая полупрозрачная рука прошлась по слегка запотевшему зеркалу, размазыва стеклянную поверхность справа каплами и образовавшимся конденсатом. Тело в отражении было до ужаса худым, кости не просто выпирали, они разве что не резали кожу, обнажая плоть. Фушигуро не думал, что довел себя до такого состояния, ковыряясь во всем этом дерьме пол года. Он вообще не думал, если честно, мертвой рыбой смотря себе же в глаза. С чего же это началось... Мегуми не признает, что ещё тогда все понимал. Сугуру появился неожиданно, как минимум для Фушигуро, но смог хорошо приложить под дых их обоих. Сатору тогда был сам не свой, вел себя странно. Нанами приоткрыл эту завесу, спустив платину, окатившую Мегуми ледяной водой. Докапаться до сути не осталось проблемой. Пазлы складывались легко и быстро, а Годжо, приставленный к стенке, даже не отпирался. Он любил. И любил сильно. Любил эту белоснежную кожу, эти черные волосы... Да вот только не Фушигуро, а смоль длинных волос Сугуру. Рука в отражении коснулась ершика волос, с силой дёргая едва опустившуюся от воды прядку. Фушигуро хотел выдавить даже свои глаза, которые были слепы столько лет. Вырвать сердце, что любило и мозг, что не понимал. Мегуми существовал эти три дня со смерти Сугуру хуже медузы, бороздящей морские просторы. Он никогда не признается, что рад этому. Годжо даже не мог уйти от него, просто открыто признавшись о своей любви. Юноша, пожалуй, никогда не забудет этих пустых голубых глаз, наконец читая в них то, что было написано субтитрами ещё годы назад. Мозг что сейчас, что тогда отказывается трезво оценивать ситуацию, постоянно уходя в плоскость оправдывания Годжо, а сердце ему потакало, срываясь вскачь от каждого стука в дверь. Каждый раз это был Юджи, волнующийся за друга сильнее, чем тот, с кем он прожил половину жизни вместе, тот, с кем он хотел прожить и остаток. А Мегуми ждал. Глухую тишину ванны разрезал протяжный выдох, а после и шлепанье босых ног. Что бы себе не говорил Мегуми, что бы не планировал и как бы не настраивался, сердце тот ещё безбожный кусок дерьма, а мозги давно состоят из Годжо на все 98%, остальные 2% занимала Цумики, они не отпустят Сатору, его не отпустит Мегуми. Если понадобится, он будет тихо скулить под старшим, утыкаясь лицом в подушку, смиренно откликаясь на "Сугуру", как верная собачка. Но сейчас он может позволить себе реветь навзрыд, оплакивая даже не неудавшуюся любовь, а самого себя, который исчез ещё тогда, когда Мегуми впервые заглянул в эти неземные глаза.