тишина на костях

мир всегда был громким. стив харрингтон помнил это лучше всего, когда мир уже кончился. он помнил рев трибун на баскетбольных матчах - упругую стену звука, которая била в грудь и заставляла сердце стучать быстрее. помнил визг покрышек его тачки на асфальте, когда он входил в поворот на скорости под одобрительные крики пассажиров. помнил смех - свой собственный, самоуверенный, громкий, который разлетался по коридорам школы хоукинса, заставляя всяких фриков вжиматься в шкафчики. теперь единственный звук, который стив позволял себе слышать, был стук собственной крови в висках, когда он замирал в проходе между стеллажами в магазинчике, прислушиваясь к далекому шелесту песка по асфальту. этот шелест означал смерть. смерть не умела ходить тихо. смерть скользила, раздирая тишину мира бронированными конечностями, и слушала. боже, как она слушала. сердцебиение, кашель, скрип половицы, вздох. одна слеза, упавшая на пыльный пол, являлась раскатом грома. фонограф, который стив откопал в отделе электроники, висел у него на поясе. маленький самодельный прибор, мигающий зеленым огоньком, пока мир вокруг безопасен. стоило стиву сделать лишнее движение, как зеленый сменялся желтым, а потом - красным. красный означал «беги, идиот, если успеешь». в первые дни, когда правительство пало, а армия просто исчезла в радиоэфире, стив носился. он носился по дому, забивая рюкзак консервами, пока его отец орал на мать в гостиной, выясняя, кто забыл выключить сигнализацию в гараже. это был последний звук, который стив слышал от них - вой сигнализации и визг тормозов фургона, который уносил их прочь, даже не обернувшись. после этого он научился сидеть тихо. неделя в подвале особняка харрингтонов, которую он помнил по запаху сырости и собственному, въевшемуся в кожу страху. потом - месяц в торговом центре. потом - еще два. «старкорт» стал его королевством. продуктовый отдел - житницей, спортивный - арсеналом бейсбольных бит и стрел для арбалета, который он нашел в охотничьем. магазин одежды давал чистые футболки, хотя стив уже не помнил, зачем они нужны. чистоты больше не существовало. существовала только тишина и пыль. он выходил на «охоту» только по утрам, когда ветер стихал и мир замирал в предсмертной агонии. сегодня ему нужно было в аптеку. антибиотики кончились, а бинты, которые он намотал на пораненную руку, начинали пахнуть не тем, чем надо. он шел по эскалатору, который не работал уже полгода, ступая по резиновым ступеням с кошачьей грацией тяжеловеса. в баскетболе он научился прыгать. здесь он научился красться. странно, как жизнь ломает людей через колено, чтобы слепить из них нечто новое. аптека была разграблена, но не полностью. стив нашел бинты, нашел тетрациклин, сунул все в рюкзак, - и тут он услышал это. не шелест. не вой. это был скрежет. металлический, резкий, абсолютно идиотский звук, от которого у бывшего короля школы похолодело между лопаток. звук шел с верхнего этажа. кто-то живой, невероятно тупой или невероятно отчаявшийся, тащил по полу металлическую трубу. или дрался ею. потому что следом раздался звук, от которого стив забыл, как дышать - утробный, вибрирующий рык, который он слышал только раз, когда смотрел прямой эфир из нью-йорка по спутниковому телефону, прежде чем батарея сдохла. рык твари. «идиот, блять, идиот», — пульсировало в голове стива, но ноги уже несли его наверх, перепрыгивая через две ступеньки, игнорируя желтый, почти красный сигнал фонографа. он влетел в отдел сантехники, замер в проходе, сжимая арбалет побелевшими пальцами. и увидел его. эдди мансон. городской сумасшедший. торговец смертью для детей. тот самый, кого стив три года в школе называл «фриком», потому что так было надо. потому что так делали все. потому что это было громко и безопасно. эдди стоял в луже воды из пробитой трубы, размахивая куском свинца перед мордой твари. тварь была огромна. лепестки, коими была покрыта голова, были раскрыты, трепетали, прислушиваясь к свисту воздуха из легких мансона, к его хриплому, паническому дыханию. эдди повернул голову. его глаза - бешеные, обведенные черным от грязи и недосыпа, - встретились с глазами стива. — какого хуя ты стоишь, харрингтон? — выдохнул эдди одними губами. — беги. и замахнулся трубой. это могла бы быть самая глупая смерть из всех возможных. стив мог развернуться и уйти. он должен был. вместо этого он поднял арбалет, прицелился в раскрытую голову твари, что обнажила свою пасть, полную рубцов и скрывавшуюся всё это время в своеобразном бутоне, - и нажал на спуск. болт вошел в плоть с чавкающим звуком, который показался им обоим взрывом гранаты. монстр содрогнулся, точно от занозы, и взвыл. его хвост-жало описал дугу и врезался в стеллаж с унитазами. фаянс брызнул осколками, звук падающих обломков был какофонией, оглушительным колокольным звоном, от которого тварина лишь громче завизжала - видимо, подобные звуки слишком били по чувствительным локаторам. — твою мать! — заорал эдди, бросая трубу и хватая стива за куртку. — валим, валим, валим! они бежали. бежали через весь «старкорт», сшибая витрины, не думая о тишине. адреналин заливал уши ватой, но стив знал, что на звук их бега сейчас сбежится вся стая. — сюда! — он рванул в служебный коридор, который вел в гараж службы доставки. эдди влетел следом, споткнулся, грохнулся на бетонный пол, рассадив колено в кровь, но не закричал – лишь тихо застонал, забиваясь в угол. харрингтон захлопнул тяжелую металлическую дверь, навалился на нее спиной, задвигая тяжелый засов. он чувствовал, как вибрация от шагов тварей отдается в металл, как в барабанную перепонку. они замерли. фонограф стива горел красным, мигал, сходил с ума. эдди сидел на полу, зажимая колено руками, и смотрел на стива. смотрел так, будто видел привидение. может, так и было. привидение из его прошлой жизни, из той, где они были врагами не на жизнь, а на смерть, а не просто «неприятелями». стив сполз по двери вниз, сел на корточки, приложил палец к губам и покачал головой. нет. ни звука. они сидели так, наверное, час. может, два. время в тишине текло иначе, густое, как патока. сквозь щели в воротах гаража пробивался серый свет, пыль танцевала в нем, как конфетти на забытом празднике. когда красный огонек на фонографе сменился желтым, а потом и зеленым, эдди открыл рот. стив бросил на него взгляд, полный убийственной ненависти, и вытащил из кармана маленький блокнот и огрызок карандаша. — «не смей говорить», — написал он и развернул блокнот к эдди. металлист выхватил карандаш. пальцы у него дрожали, но почерк был просто пиздец. каракули. — «я спаслась» — написал он, и стив уставился на ошибку, как на вторую голову. — ты серьезно? — беззвучно прошептал стив, шевеля губами, но мансон проигнорировал его, вырвал листок, скомкал и начал писать заново. — «я спасся от одной, штоб сдохнуть здесь с тобой, принцеса?» стив хмыкнул. звук, вырвавшийся из его носа, был похож на сдувающийся шарик. он забрал блокнот. «я тебя только что спас, мудак. это я принцесса?» «в моей истории - да. я воин, ты принцеса. смирись» у стива дернулся глаз - да в целом харрингтона передёрнуло всего, даже на момент прикрыл глаза, сжав кулаки. закусил губу и начал писать дальше. — «что ты вообще забыл в моем торговом центре, мансон? тут элитный отдел» — «искал ингаляторы. у дяди астма. у ваших, элитных, они есть?» стив замер. он знал уэйна мансона. тихий мужик, работал на заводе, никогда не лез. стив представил его, задыхающегося в трейлерном парке, без лекарств, и почему-то эта картина кольнула его сильнее, чем воспоминание о собственных родителях, сбежавших в первый день. он вдруг остро, до рези в груди, осознал разницу: его предки свалили, даже не обернувшись, а эдди рисковал жизнью, тащась через полгорода, чтобы найти лекарство для старика, который, по сути, был ему единственной семьей. «в аптеке на первом всё разобрали», — написал стив. — «но есть лазарет в спорткомплексе. я не был там». эдди кивнул, постучал пальцем по часам, которые все еще шли на его руке, показывая, что время не стоит на месте. потом написал: — «ведь ты тут главный? веди, принцеса. покажи фрику свои владения» стив хотел огрызнуться, но в полумраке гаража он увидел кое-что другое. под грязью, под маской безумного металлиста, под многодневной щетиной, лицо эдди мансона было лицом ребенка - испуганного, уставшего ребенка, который слишком долго играл во взрослые игры. стив протянул руку, помогая ему встать. ладонь эдди была горячей и влажной от крови, которой он испачкался, когда зажимал колено. пальцы с мозолями от струн гитары сжали запястье шатена с неожиданной силой. — «пошли», — написал стив. — «но если ты еще раз назовешь меня принцессой, я тебя пристрелю сам. и монстры будут ни при чем». эдди ухмыльнулся. улыбка у него была кривая, безумная, но в ней впервые за долгое время не было страха. их первая неделя была войной на истощение, замаскированной под выживание. эдди оказался громким. не специально, боже упаси. он просто... существовал громко. он шаркал ногами, когда думал. он хрустел суставами, когда потягивался. он забывал, что металлическая пряжка его дурацкой косухи может звякнуть о дверной косяк, и тогда стиву приходилось хватать его за грудки и прижимать к стене, зажимая ладонью рот, пока они оба не слышали, как мимо пробирается на охоту стая. в такие моменты харрингтон чувствовал его дыхание. частое, сбивчивое. чувствовал, как колотится его сердце - гулко, сильно, напротив собственного. видел его глаза в упор - огромные, карие, с расширенными зрачками. и в них не было страха перед монстрами. в них был страх перед ним, стивом, и вызов. эдди не боялся умереть от тварей. он боялся, что стив харрингтон, король школьного дерьма, сейчас сделает что-то. ударит. бросит. унизит. стив убирал руку, отворачивался и писал в блокноте: — «ты идиот. следи за пряжкой» эдди вырывал блокнот. — «следи за своими руками, харрингтон» — «заткнись» — «я молчу, это ты мне рот зажимаешь» однажды ночью стив проснулся от того, что эдди трясло. он сидел в углу их убежища - бывшего офиса управляющего - и трясся крупной дрожью, зажимая рот руками, чтобы не закричать во сне. стив смотрел на него в темноте и видел не фрика. он видел себя три месяца назад. того себя, который просыпался в подвале, чувствуя запах маминых духов на пустой подушке. он не знал, что делать. обнимать? это было... неправильно. странно. он не обнимал парней, тем более таких парней. стив просто сел рядом. близко, но не вплотную. положил руку на пол между ними ладонью вверх - как предложение. как мост. эдди смотрел на эту ладонь долго. сквозь пелену сна и ужаса. потом, не касаясь, положил свою руку рядом. мизинец патлатого коснулся мизинца харрингтона. простое прикосновение. кожа к коже. тепло к теплу. так они и просидели до рассвета. молча. слушая, как мир за окном пытается их убить. и это было громче любых слов. их языком стала бумага. блокнотов в «старкорте» было навалом, и стив таскал их пачками. эдди писал много. писал с ошибками, сокращал слова, рисовал кривых драконов на полях. гроза всех девчонок - а сейчас гроза вино-водочного стеллажа с пивом, - харринтон сначала поправлял его, подчеркивал неправильные буквы, как училка. эдвард злился, зачеркивал всё корявым крестом и писал новое сообщение, полное нецензурной лексики. однажды, когда стив нашел коробку цветных карандашей в детском отделе, он принес ее эдди. тот уставился на карандаши так, будто «друг» подарил ему луну. потом, красным карандашом, вывел на чистом листе: — «ты че, думаешь, я девочка?» и засмеялся. беззвучно, сотрясаясь всем телом, зажимая рот руками. стив смотрел на это и чувствовал, как в груди разливается что-то теплое, глупое, запретное. он тоже улыбнулся. и это было опаснее любого звука. через две недели они выбрались из «старкорта». ресурсы кончились, вода в бассейне на крыше, которую они пили, начала цвести. нужно было двигаться. к хопперу. старый шериф строил что-то вроде убежища в лесах, за городом. слухи об этом передавались через записки, оставленные в условленных местах. цивилизация умирала, но люди все еще пытались держаться вместе. путь в лес был маршрутом смерти. они шли только ночью, когда твари, как ни странно, были менее активны - может, спали, может, охотились в других местах. шли по пояс в ледяной воде ручьев, чтобы сбить запах. шли босиком по грязи, завязав обувь на шее. эдди шел вторым, глядя в спину стива. смотрел, как перекатываются мышцы под мятой футболкой, как он останавливается, поднимает руку, приказывая замереть, и слушает ветер. стив харрингтон. тот самый, который когда-то обозвал его «пидором» в школьной столовой, просто чтобы поржать с друзьями. эдди тогда сделал вид, что не слышал. он делал так всегда. сейчас он думал об этом. о том, что тогда, в столовой, стив был громким. он был голосом стаи. а стая требовала жертв. эдди не злился. он сам был жертвой слишком долго, чтобы не знать механизм. сильные топят слабых, чтобы доказать, что они сильные. слабые тонут, или учатся плавать в другой воде. но сейчас стаи не было. не было зрителей. не было правил. был только страх, тишина и этот человек впереди, который прикрывал его спину. на третий день пути они наткнулись на засаду. не на тварей. на людей. группа мужиков с дробовиками, которые обосновали базу на заправке и брали «налог» за проход через их территорию. консервы, батарейки, медикаменты. стив пытался договориться, говорил шепотом, показывал пустые руки. главный - лысый, с безумными глазами человека, который слишком долго чувствовал себя богом - усмехнулся. — а ну, громко скажи. что ты там шепчешь? боишься тварей? а меня не боишься? стив молчал. лысый подошел ближе, ткнул стволом ему в грудь. — я сказал, говори громко, сука. или твой дружок-металлист запоет? — он кивнул на эдди. — слышь, фрик, сыграй нам на гитаре. у тебя же есть гитара? где гитара, пидор? эдди стоял ни жив ни мертв. руки дрожали. он ненавидел это чувство. эту беспомощность. это возвращение в школьный коридор, где такие, как этот лысый, такие, как стив, могли делать с ним что хотели. — не тронь его, — тихо, очень тихо сказал стив. — чего? — лысый повернулся к нему. — я сказал, не тронь его. мы отдадим тебе всё. рюкзаки. оружие. всё. только дай нам пройти. лысый засмеялся. его люди засмеялись. — да вы, блядь, смотрите, какие нежные. он тебя, что ли, трахает, герой-любовник харрингтон? на мужиков потянуло? это было громко. очень громко. смех, крики, лязг оружия. стив чувствовал, как вибрирует земля под ногами. они все чувствовали. — заткнитесь, — прошипел стив. — заткнитесь, блять, вы слышите? лысый не слышал. или ему было плевать. он наслаждался властью. он подошел к эдди, схватил его за патлы, дернул вверх, заставляя смотреть в глаза. — смотри на меня, когда с тобой разговаривают, чертова девка. эдди взглянул на стива. взгляд был криком о помощи, мольбой, извинением. «прости, что я слабак. прости, что мы вляпались. беги». стив не побежал. вернее сказать, побежал - рванул, но в сторону мансона. рывок - и его плечо врезалось в лысого, сбивая с ног. дробовик упал в пыль. началась свалка. беззвучная, злая, отчаянная. и в этот момент земля вздрогнула по-настоящему. инопланетные твари пришли на шум. они вылетели из-за цистерн с бензином, быстрые, как молнии, их конечности мелькали в воздухе, разрывая тишину воем, от которого закладывало уши. они набросились на людей лысого, на тех, кто орал громче всех. стив схватил эдди за руку и потащил в здание заправки, в подсобку. они влетели внутрь, захлопнули дверь, завалили ее стеллажом с маслом. снаружи кричали люди. кричали страшно, недолго, обрывисто. потом стало тихо. эдди стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел в одну точку. он не плакал. он просто трясся. мелко, противно, не переставая. стив подошел к нему. в темноте подсобки, пахнущей машинным маслом и смертью, он сделал то, чего не делал никогда. он обнял его. прижал к себе, зарылся лицом в грязные, спутанные волосы, и замер. эдди не двигался. ни секунды. потом его руки вцепились в куртку харрингтона, сжали ткань с такой силой, что побелели костяшки. он уткнулся лбом в ключицу юноши и выдохнул. долго. судорожно. впервые за многие дни позволив себе не быть сильным. стив гладил его по спине, чувствуя каждый позвонок, каждое ребро под тонкой футболкой. у него тряслись руки. у него тряслось все внутри. он думал о том, что сказал лысый. «он тебя трахает? на мужиков потянуло?». это не было правдой. это не могло быть правдой. стив харрингтон любил девушек. длинноногих, громких, пахнущих духами и победой. но тогда почему его сердце колотится так, будто он только что сделал победный бросок? и почему он не хочет отпускать этого трясущегося, пропахшего страхом фрика? потому что это адреналин. потому что мы чуть не сдохли. потому что он единственный живой человек рядом. потому что, потому что, потому что. они простояли так, пока за окном не начало светать. пока мир не успокоился. пока твари не ушли, насытившись. стив отстранился первым. он не смотрел на эдди. он достал блокнот. карандаш сломался, пришлось точить его дрожащими руками маленьким ножиком. — «ты в порядке?» эдди взял блокнот, посмотрел на стива долгим, тяжелым взглядом. потом написал: — «хуй знает. а ты?» — «тоже хуй знает» эдди усмехнулся. вырвал листок, начал новый. — «спасибо, что не убежал» — «я бегаю только от монстров, мансон. ебанатам я надираю задницы» патлатый прочитал, и что-то в его лице изменилось. он посмотрел на стива так, будто видел его впервые. будто король сбросил корону, и под ней оказалось нечто живое, кровоточащее, настоящее. — «я тоже дерусь», — написал эдди. — «просто не всегда кулаками» стив кивнул. он понимал. он начинал понимать слишком многое. лагерь хоппера оказался старым охотничьим домиком в глуши, обнесенным частоколом и звукоизоляцией из старых матрасов и сена. джим хоппер встретил их с ружьем наперевес, но, узнав, опустил ствол. он выглядел постаревшим лет на двадцать, борода седая, глаза колючие, как лед. — харрингтон? — прохрипел он, жестом показывая проходить. — а ты, я я погляжу, живучий. а это кто с тобой? мансон? тот, что детям дурь в головы и в карманы вбивает? — тот самый, — ответил эдди, и хоппер хмыкнул. внутри было людно. и тихо. боже, как же здесь было тихо. все общались жестами, записками, взглядами. джойс байерс, осунувшаяся, с седыми прядями в волосах, встретила их у входа и сразу сунула в руки миску с какой-то кашей. уилл сидел в углу, рисовал при свете керосиновой лампы. майк и лукас спорили о чем-то, яростно жестикулируя. дастин, увидев стива, подлетел к нему и повис на шее, чуть не задушив в объятиях. стив писал в блокноте, отвечая на тысячу вопросов, и чувствовал, как на него смотрит эдди. эдди стоял в стороне, чужой среди этих людей. максимум, кто обратил на него внимание - макс, которая уставилась на его куртку с нескрываемым любопытством, и джейн, которая просто кивнула ему, как старому знакомому. но нашлись и другие. билли харгроув. стив вздрогнул, увидев его. тот стоял у окна, опираясь плечом о косяк, и смотрел на новоприбывших с хищной усмешкой. он выжил. конечно, он выжил. такие твари, как билли, не дохнут просто так. они ждут своего часа. — ну надо же, — прошептал билли, подходя ближе. его голос был тих, но в тишине комнаты он звучал как выстрел. — наш король вернулся. и притащил с собой главную городскую шлюху. — заткнись, харгроув, — так же тихо ответил стив, сжимая кулаки. — или что? монстров позовешь? они уже тут. мы все тут в одной мышеловке. — билли обошел эдди кругом, оглядывая его с ног до головы. — и как тебе компания, фрик? нравится быть ручной собачкой бывшего короля? он тебя, небось, и не замечал в школе, а теперь вы, типа, друзья? мансон смотрел на билли спокойно. слишком спокойно. внутри у него все кипело, но он научился прятать это глубоко. он достал блокнот, написал что-то и протянул билли. тот уставился в бумагу. «я помню тебя. главное хуйло хоукинса, ни во что не ставящее свою сестру. как ты вообще здесь оказался, мразота?» билли прочитал, и его лицо перекосило от ярости. он рванул блокнот из рук эдди, скомкал его, шагнул вперед, готовый ударить. стив встал между ними. даже не думая. просто рефлекс. — тронь его, и я тебе голову оторву, харгроув. не смотри, что тихо. я умею бить громко. билли замер, глядя на стива. между ними пробежала искра старой вражды, старой ревности, старого дерьма. но в глазах билли мелькнуло что-то новое. удивление. он посмотрел на харрингтона, потом на эдди, и усмехнулся. — охренеть. — одними губами произнес он. — ты серьезно? харрингтон, ты надел намордник и решил, что можешь трахаться с кем попало? или это любовь? блядь, какая ирония. тот, кто больше всех орал «пидоры», сам... — билли, хватит, — вмешалась джойс, хватая его за руку. — иди проспись. все устали. билли стряхнул ее руку, но отошел. перед уходом он ткнул пальцем в эдди, потом в стива, и провел линию в воздухе, соединяя их и насмешливо кивая головой. харрингтон стоял, не в силах пошевелиться. слова билли въедались в мозг, как кислота. «тот, кто больше всех орал». это правда. он орал. он называл. он был частью машины, которая перемалывала таких, как эдди. парень обернулся. лохматый и такой маленький для этого мира эдди стоял на том же месте, глядя в пол. он поднял голову, встретился с ним взглядом, и в этом взгляде не было злости. была только усталость и понимание. мансон прошел мимо харрингтона к свободной лежанке, сел, закрыл глаза. он ничего не написал в блокноте. ему нечего было сказать. а стиву нужно было сказать слишком много, но он не знал как. он не знал, на каком языке говорить с этим человеком. он не знал, что все эти годы, пока он кричал, он на самом деле боялся. боялся, что однажды кто-то посмотрит на него и увидит то же, что он видел в эдди. слабость. инаковость. неправильность. но тишина не делит на правильных и неправильных. тишина просто ждет, когда ты сделаешь лишний шаг, чтобы без разбора поглотить тебя. вечером, когда суета улеглась, и хоппер распределил скудные запасы, стив увидел, как эдди сидит в углу, перебирая содержимое своего рюкзака. лица на нем не было. он выгребал какие-то тряпки, пустые коробки, и с каждым движением становился все мрачнее. стивен подсел к нему, тронул за плечо. брюнет вздрогнул, поднял глаза. в них плескалось такое отчаяние, что у стива внутри все оборвалось. — «что?» — написал он в блокноте. эдди долго смотрел на него, потом взял карандач. рука ходила ходуном. — «я идиот. я потерял... когда мы бежали от тварей на заправке. рюкзак. там были ингаляторы для уэйна. я нашел их в спорткомплексе. а теперь их нет. я все проебал» стив перечитал сообщение дважды. он смотрел на эдди - на этого человека, который прошел через пекло торгового центра, через перестрелку на заправке, через нападение тварей, и все это время тащил на себе чужую жизнь. а теперь, когда цель была так близко, когда они добрались до относительной безопасности, оказалось, что груз потерян. стив не знал, что писать. «все будет хорошо»? идиотская фраза в мире, где хорошо не будет никогда. «найдем другие»? где? аптек больше нет, заводы остановились, прошло очень много времени. вместо этого он просто сжал плечо эдди. крепко. и написал: «мы что-нибудь придумаем» эдди горько усмехнулся, вырвал листок. — «что? твой папа пришлет гуманитарку? умерь свои королевские замашки, харрингтон. здесь нечем помочь. уэйн умрет, а я буду знать, что бросил его лекарства в поле, потому что ссыкло» эти слова хлестнули стива по лицу. он узнал этот тон. так он сам разговаривал с собой в подвале особняка, когда понял, что родители не вернутся. самобичевание. ненависть к собственной слабости. он вырвал блокнот обратно. — «заткнись. ты не ссыкло. ты прошел через хуеву тучу дерьма, чтобы найти их. и ты их нашел. а то, что потерял - это не ты виноват, это твари. и если ты сейчас сдохнешь от чувства вины, твой дядя точно останется без помощи. так что соберись, мансон. мы будем искать дальше. или придумаем что-то другое. но нытье здесь не поможет, оно только шум создает» эдди читал, и с каждым словом его лицо менялось. злость уходила, уступая место чему-то другому. опустошению? усталости? может, благодарности. он ничего не написал. просто обречённо кивнул и закрыл глаза, прислонившись затылком к стене. стив остался сидеть рядом. через некоторое время он почувствовал, как рука эдди нащупала его ладонь и сжала. просто так - чтобы убедиться, что он не один в этой темноте. стив сжал в ответ. стив потерял счет времени. в лагере хоппера жизнь текла по своим законам: охота, сбор воды, караул. тишина была религией, нарушение - смертным грехом. стив и эдди жили рядом, но стали чужими. после сцены с билли что-то сломалось. эдди избегал его, уходил на охоту с другими, сидел в углу с уиллом и макс, которые, кажется, приняли его в свой клан изгоев. стив остался один. с дастином, который все еще смотрел на него снизу вверх, как на героя, и с собственными мыслями, которые грызли его по ночам. однажды ночью, когда стив не мог уснуть, он вышел на улицу. сел на бревно, слушая, как ухает сова. звук был опасен, но совы были единственными, кого твари не трогали. может, они были слишком маленькими. может, их звуки были частью природы. он услышал шаги. мягкие, осторожные. эдди сел рядом. на том же расстоянии, что и тогда, в «старкорте». мизинец к мизинцу. эдди протянул ему блокнот. новую страницу. — «я не злюсь» стив взял карандаш. — «я бы злился» — «я устал злиться. школа была давно. в той жизни» — «она не была давно. она была три месяца назад» — «три месяца назад мир не сдох. ты был другим» — «я был мудаком» — «ты был королем. хотя это одно и то же» стив хмыкнул. эдди улыбнулся. в лунном свете его лицо казалось бледным, почти прозрачным. — «почему ты заступился? тогда, на заправке? и с билли?» стив долго смотрел на вопрос. потом начал писать. медленно, выводя каждую букву, словно от этого зависела его жизнь. — «потому что ты моя ответственность. я привел тебя сюда. я не бросаю своих» эдди прочитал. его лицо не изменилось, но рука дрогнула, когда он писал ответ. — «я не твоя отвесвеность. я ничей. и никогда не был чьим-то» — «я знаю. прости. я не то хотел сказать» — «а что ты хотел сказать?» стив смотрел на эдди. на его глаза. на шрам над бровью, которого раньше не было - новая метка этого мира. на длинные пальцы, сжимающие блокнот. он хотел сказать правду, но правда была страшнее любой твари. — «я не знаю, что я хочу сказать. я ничего не понимаю. последние месяцы я только и делаю, что выживаю. я не думал. не чувствовал» — «а сейчас?» — «а сейчас я чувствую. и это хуже, чем твари. это больно» эдди взял карандаш. его рука накрыла руку стива на секунду. горячая, сухая, живая. потом он убрал руку и написал: — «это называется жить, принцеса. добро пожаловать в ад» стив засмеялся. беззвучно, трясясь всем телом, зажимая рот руками. эдди смотрел на него и смеялся тоже. два идиота на краю света, которые забыли, каково это - смеяться громко. в ту ночь они просидели до рассвета. не касаясь друг друга. просто рядом. и тишина между ними уже не была пустой. она была полной. до краев. настоящий ад пришел через неделю. стая напала на лагерь. не одна тварь, а десяток. кто-то из новеньких не справился с паникой, закричал, и началось. стив помнил этот день урывками: бегущие люди; хоппер, палящий из ружья в воздух, пытаясь отвлечь тварей на себя; джойс, уводящая детей в подпол; уилл, который застыл столбом, глядя на раскрытую пасть монстра. и эдди, который толкнул уилла в сторону подпола, а сам побежал. побежал прочь от лагеря, громко топая, свистя, крича. — иди сюда, мразь! иди к эдди! иди, сраный ублюдок! он кричал. он орал во весь голос, привлекая внимание к себе, уводя смерть от детей. стив рванул за ним. он не думал. ноги несли его сами. мансон влетел в старый сарай на краю поляны, и стив за ним. внутри пахло гнилым сеном и страхом. металлист обернулся, увидел его, и в его глазах вспыхнуло бешенство. — ты охренел, харрингтон? вали отсюда! — голос эдди срывался на визг. — я их отвожу! — заткнись, придурок! — заорал стив в ответ, хватая его за руку и таща к люку в полу. — ты не один! они спрыгнули в подпол. тесный, сырой, пропахший мышами. сверху раздался треск - твари ломали крышу сарая. стив зажал рот эдди ладонью. эдди зажал рот стиву. они смотрели друг на друга в полной темноте, слушая, как над ними крушится мир. доски летели в разные стороны, чудовищный вой разрывал барабанные перепонки, но они молчали. прижавшись друг к другу, чувствуя, как колотится два сердца в унисон. сейчас они выглядели уже точно не по рангам - просто два испуганных мальчишки, что часто дышат в ладони друг друга и пялятся в глаза напротив. так прошла вечность. когда все стихло, они не сразу решились вылезти. стив выбрался первым, помог выбраться эдди. сарая больше не было. одни щепки. и тишина. оглушительная, звенящая, как после бомбежки. они пошли назад, к лагерю. не касаясь друг друга. не глядя друг на друга. каждый переживал свое. лагерь был разрушен, но люди выжили. хоппер, весь в крови, перевязывал джойс руку. дети сидели в кругу, прижимаясь друг к другу. макс плакала беззвучно, уткнувшись в плечо лукаса. увидев стива и эдди, дастин рванул к ним. он тряс их, бил кулаками в грудь, беззвучно ругаясь, и слезы текли по его грязным щекам. — придурки! — шептал он. — чертовы придурки! когда дастин немного успокоился и убежал помогать другим, мансон вдруг дернулся и рванул к груде вещей, которые удалось спасти из лагеря. он начал лихорадочно рыться в них, переворачивая тряпки, банки, пакеты. стив подошел, положил руку ему на плечо, вопросительно глядя. эдди обернулся. глаза у него были наполнены не то страхом, не то желанием кого-то убить. он схватил стива за грудки и притянул к себе, шепча прямо в ухо - тихо, но с такой страстью, что у стива мурашки побежали по коже: — рюкзак хоппера. тот, с медикаментами. он здесь? его вытащили? стив не знал. он огляделся, нашел глазами хоппера, который сидел на бревне, перематывая плечо. стив подбежал к нему, жестами показывая: где сумка? где лекарства? хоппер нахмурился, кивнул в сторону едва уцелевшего сарая. там, в углу, валялась куча рюкзаков и ящиков. мансон уже был там. он вскрывал один рюкзак за другим, не обращая внимания на то, что все на него смотрят. джойс подошла к стиву, вопросительно подняла бровь. — «что с ним?» — написала она. — «ищет ингаляторы для дяди. он астматик», — ответил стив. лицо джойс дрогнуло. она кинула быстрый взгляд на хоппера, потом снова на эдди. в ее глазах мелькнуло понимание. хоппер, кряхтя, поднялся и подошел к эдди, после тронул его за плечо. мальчишка, точно забитый уличный кот, дернулся, готовый заорать, но хоппер просто сунул ему в руки небольшой пакет. тот самый, аптечный, который он, видимо, носил с собой. эдди замер. потом дрожащими пальцами раскрыл пакет. внутри, переложенные ватой и бинтами, лежали три ингалятора. те самые, которые он собрал в спорткомплексе. — мюррей нашел их в поле, когда прочесывал местность после нападения, — тихо, очень устало прошептал хоппер. — подобрал. подумал, что пригодятся. мансон смотрел на ингаляторы. потом на хоппера. потом на стива. и вдруг его лицо сморщилось. он закусил губу, чтобы не разрыдаться, и уткнулся лбом в плечо стива, трясясь всем телом. беззвучно. мучительно. отчаянно. стив обнял его, прижимая к себе, и чувствовал, как под его руками вибрирует это существо, пытаясь справиться с чувствами, которые были слишком громкими для этого тихого мира. хоппер хлопнул мальчишку по спине и отошел. джойс просто кивнула им и вернулась к детям. а они стояли посреди пепелища, обнявшись, и мир вокруг медленно вращался, позволяя им прожить эту секунду. секунду, когда надежда все-таки победила. вечером, когда все успокоилось, эдди сидел и тупо смотрел на ингаляторы. потом достал блокнот. — «как думаешь, он еще жив? уэйн?» стив долго не отвечал. врать не хотелось. говорить правду - боялся. — «не знаю», — написал он наконец. — «но теперь у тебя есть чем ему помочь. и если он жив, мы найдем способ передать это» — «как?» — «я же говорил. придумаем вместе» эдди посмотрел на него. в темноте глаза блестели. — «ты реально веришь в это дерьмо? в «вместе»?» — «раньше не верил», — стив взял его руку. — «теперь учусь» эдди хмыкнул. придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. — знаешь, харрингтон, — прошептал он дрожащим голосом, который едва было слышно. — ты, блядь, невыносим. — знаю, — так же тихо ответил стив. — но ты здесь. — да. здесь. и тишина снова стала их языком. языком, на котором можно было сказать все, не произнося ни слова. ночь они провели в уцелевшем подвале дома, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. стив лежал на спине, эдди - у него на груди, положив голову ему под подбородок. пахло от него потом, дымом и смертью. и это был самый лучший запах в мире для харрингтона, если говорить честно. мансон водил пальцем по его футболке, рисуя какие-то узоры. потом приподнялся, посмотрел в глаза, достал блокнот. «я не умею быть с кем-то. вдвоём типа. я всегда один. я даже не думал, что это возможно» стив взял карандаш. — «я тоже не умею. я умел только быть со всеми. это хуже» — «значит, будем учиться» — «на чем?» — «на ошибках. на наших» стив кивнул. потом написал: — «я говорил про тебя плохие вещи. в школе. я был мудаком» — «я знаю» — «ты простишь?» — «я уже забыл» — «врешь» — «вру. но постараюсь забыть. если ты постараешься быть не мудаком» — «по рукам» эдди уснул первым. стив смотрел, как вздымается и опадает его грудь, как вздрагивают ресницы во сне. он думал о том, что скажут другие. о билли, который будет ухмыляться. о хоппере, которому, в общем-то, плевать, лишь бы не шумели. о детях, которые, скорее всего, просто обрадуются, что они живы. но главное - он думал о себе. о том, что чувство, которое он прятал так глубоко, так старательно, все эти годы, наконец вышло наружу. и оно не было стыдным. оно было просто... правдой. он поцеловал эдди в макушку и закрыл глаза. завтра будет новый день. новый шум. новая тишина. новые твари. но теперь у него был тот, с кем можно встретить их молча. утро встретило их серым небом и моросью. лагерь собирали по кускам. хоппер распределял задания короткими жестами, джойс штопала одежду, мюррей бауман, который каким-то чудом тоже выжил и присоединился к ним месяц назад, возился с рацией, пытаясь поймать сигнал. стив и эдди вышли вместе. вместе. это слово все еще отдавалось странным эхом в груди. они не касались друг друга, но воздух между ними трещал, точно искрится ток. первым, кто заметил перемену, был, конечно, дастин. он подбежал к ним, подозрительно сощурившись, и уставился на их лица. — что случилось? — спросил он, достав свой собственный блокнот. — вы какие-то... другие. эдди выхватил у него блокнот, написал: — «мы теперь команда. в смысле, команда-команда» дастин прочитал, перечитал, потом посмотрел на стива. стив пожал плечами, кивая непринуждённо, будто подобное происходит ежедневно. дастин выпучил глаза. его рот открылся, закрылся, открылся снова. в его голове словно происходила бесконечная загрузка с перебоями в сети. он покраснел, потом побелел, потом снова покраснел. на его лице боролись шок, восторг и осознание того, что он только что стал свидетелем чего-то исторического. в глазах хендерсона плясали чертики. он хлопнул обоих по плечу и убежал к майку, наверняка делиться новостью. — это был пиздец, — одними губами прошептал эдди. — полный, — согласился стив. они улыбнулись друг другу. и пошли работать. билли ждал своего часа. он подкараулил стива у водокачки, когда тот набирал воду. — слышал новость, — прошелестел он, кривя губы. — ты и фрик. типа, любовь? стив не обернулся. продолжал набирать воду. — тебе-то что, харгроув? — мне-то? ничего. я просто удивлен. всегда думал, что ты слишком правильный для такого дерьма. стив медленно повернулся. посмотрел билли в глаза. спокойно. без вызова. — знаешь, билли, мне насрать, что ты думаешь. мир кончился. правил больше нет. есть только мы и они. и я, бляха, не собираюсь тратить оставшееся время на то, чтобы бояться, что обо мне подумает какой-то конченый психопат, который позволял себе поднять руку на мелкую. лицо билли дернулось. он шагнул вперед, но стив не отступил. — ударь меня, — тихо сказал стив. — ударь, и я заору так громко, что сюда сбегутся все твари в радиусе мили. и мы все сдохнем. тебе это надо? билли замер. его кулаки сжимались и разжимались. потом он выдохнул, отступил и сплюнул на землю. — ты сгнил, харрингтон. сгнил заживо. — может быть. — стив поднял канистру. — но я хотя бы чувствую, что живой. а ты? он ушел, оставив билли одного. сердце колотилось где-то в горле, но на душе было легко. впервые в жизни он сказал правду. и правда не убила его. она освободила. вечером они сидели у костра. костер был опасен, но холод стал сильнее страха. хоппер выставил наблюдателей, и все по очереди грелись, слушая, как потрескивают дрова. этот звук был единственным разрешенным звуком в их мире. эдди сидел, прислонившись к плечу стива. никто не обращал внимания. или делал вид. нэнси улыбнулась им коротко, но тепло. джонатан кивнул. даже хоппер, проходя мимо, просто хлопнул стива по спине и пошел дальше. дети были детьми. эрика смотрела на них с неподдельным интересом, лукас делал вид, что ему все равно, а майк пытался объяснить уиллу, что это нормально, хотя уилл и сам все понимал лучше других – намного лучше многих здесь. и когда глядел на харрингтона с мансоном, испытывал что-то колкое в груди, особенно когда косился на майка. позже, когда все разошлись спать, эдди и стив остались у догорающих углей. брюнет достал блокнот. на чистой странице он вывел: — «как думаешь, сколько нам осталось?» стив долго смотрел на вопрос. — «не знаю. может, неделя. может, год. может, завтра» — «страшно?» — «было. теперь нет» — «почему?» — «потому что я не хочу умереть, так и не узнав, каково это - быть с тобой. не в постели. а просто... быть» эдди прочитал. его глаза блеснули в свете тлеющих углей, точно бокал с виски. — «ты стал поэтом, харрингтон. мозги атрофируются?» — «это ты меня заразил. своей дурью» — «моя дурь - это днд и металл. тут нет слов про... это» — «про что?» — «про это. про нас» стив взял его руку. сжал. — «тогда придумаем свои слова. главное, чтобы ты был рядом» мансон кивнул. придвинулся ближе, положил голову ему на плечо. они смотрели, как умирают последние искры, и слушали тишину. тишину, которая больше не была врагом. она стала их домом. где-то вдалеке завыла тварь. эдди вздрогнул, стив обнял его крепче. — тихо, — прошептал он кудряшу в волосы. — я здесь. и тишина снова сомкнулась вокруг них, храня их маленький, хрупкий, неправильный мир. мир, построенный на костях старого, на обломках школы, на пепле предрассудков. мир, в котором король и фрик наконец-то научились говорить на одном языке. языке тишины.