Ошейник для герцога

Черное. Вокруг одно сплошное черное и непроглядное, потому что глаза плотно завязаны шелковой повязкой, а единственный источник света в комнате - маленькая лампа на столе, отдающая тусклую желтую дымку, просачивающуюся в поле зрения. Ризли попытался подвигать запястями, но встречал лишь сопротивление ремней. Крепко. Надежно. Герцог Меропида, державший в кулаке целую тюремную нацию, сейчас сидел упираясь коленями в мягкий ковер. В темноте время текло иначе. Ризли давно потерял ему счёт, считая лишь удары собственного пульса, который отдавался где-то в горле, там, где кожу сжимал знакомый ошейник. Мягко и грубо, своеобразный пьянительный контраст. В этой обстановке в голову неосознанно лезли различные мысли и воспоминания. К примеру о том, как он оказался в этой ситуации. Почему чувствует необычайное спокойствие будучи связанным, пока пластинка ошейника приятно давит на затылок. Ах, ошейник... Неожидано, но тот день, когда он появился, изменил жизнь герцога.

***

Дверь в кабинет герцога открылась бесшумно, противореча своей массивной металлической конструкции, и в комнату вошел Невиллет — величественно и с видом полной уверенности в своём праве находиться здесь. Ризли, сидевший в кресле с чашкой послеобеденного чая, подавил желание вздрогнуть, напряг мышцы спины, чтобы плечи не вскинулись в удивлении. Глава Меропид не должен был вздрагивать от неожиданности, даже если Верховный судья материализовался в его личном кабинете словно призрак справедливости. — Монсеньор Невиллет, — Ризли отсалютовал ему чашкой и с тихим стуком поставил ее обратно на фарфоровое блюдечко, скрывая настороженность за привычной саркастичной улыбкой, — Какая честь. Неужели в Кур-де-Фонтейне закончился чай, и вы решили попробовать мой тюремный? Невиллет не ответил на улыбку словами, лишь слегка кивнул головой в приветствии и прикрыв глаза, что выдавали спокойствие, словно гладь озера в безветренный день. Звон каблуков отдался эхом в замершем воздухе кабинета, Невиллет подошел ближе и положил на стол Ризли небольшой бархатный футляр. — Откройте, пожалуйста, — просто сказал он. Его голос, обычно спокойный и ровный, словно судебный молоток, сейчас еле заметно дрогнул в конце предложения. Ризли на мгновение замер. Он моргнул, привстал из-за стола и приковал свое внимание к футляру. Слишком маленькая коробочка для документов, слишком большая для кольца и неправильной, вытянутой формы. Может какое-то большое писчее перо? Судья любит канцелярские принадлежности... Любопытство в герцоге боролось с рефлекторной привычкой держать лицо, он прикусил щеку изнутри. Победило любопытство. Руки с черными бинтами потянулись к футляру под пристальным взором судьи. Щелчок. Две застежки слетели с петель и механизм сам заставил верхнюю крышку подняться вверх. Внутри, на тёмно-синем шёлке, лежал ошейник. Идеально гладкая и черная словно нефть, кожа, с едва заметной фактурой, стоившей, вероятно, целое состояние. С одного из боков - тонкая, но на вид невероятно прочная стальная цепь, спрятанная за бархатом подушечки. Но глаза сами собой цеплялись за центр, что при носке, будет находиться на затылке - полированная металлическая пластина. Ризли не притронулся к подарку. Он лишь смотрел на него, и чувствовал, как глаза дрожат, а в груди что-то странно сжималось. Сарказм застрял в пересохшем горле. — Красивая вещь, — наконец выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, натягивая на лицо привычную вежливую улыбку, — Для собаки, надо полагать? Ищешь себе питомца, Невиллет? Насколько я помню, во дворце Мермония строгий запрет на животных, но для Верховного судьи, я думаю, сделают исключение. Он поднял взгляд, готовый встретить спокойное недоумение или лёгкую укоризну в судье напротив. Но Невиллет смотрел на него с такой пронзительной ясностью, что Ризли на секунду показалось — судья видит не только его лицо, но и тот постыдный, тёмный, жадный уголок души, который при виде этого ошейника замер в сладком предвкушении.

***

Звенья цепи ошейника со звоном встретились, когда Ризли чуть повернул голову в темной комнате, возвращая его в настоящее. Где-то рядом было дыхание Невиллета — спокойное, ровное, но сейчас в нём проскальзывала едва уловимая неровность. Судья саморучно застегивал ремни на руках и защемлял в узле повязки на глазах короткие волосы Ризли, а сейчас ожидающе стоял в стороне и нервничал? — Ты краснеешь, — тихо сказал Ризли в темноту. Голос звучал хрипловато, но в нём не было привычной насмешки. Пауза. Шорох одежды. — Откуда ты... — начал Невиллет и осекся. Его голос действительно звучал близко, если можно судить о расстоянии в маленькой комнате, когда твое тело частично находится в сенсорной депривации. — Я слышу, — усмехнулся Ризли одними уголками губ, — Твоё дыхание всегда было идеальным, как ноты в партитуре. А сейчас оно сбивается. И ещё... я чувствую твой взгляд. Он горячее, чем обычно. Невиллет не ответил, но в воздухе послышался скрип его перчаток друг о друга и тот шорох, когда он перекидывает свои длинные волосы, завязанные сегодня в косу, за спину. Он действительно стоял в двух шагах от Ризли, не в силах приблизиться, лишь оглядывая голого герцога со следами своей деятельности. Комната была маленькой, специально выбранной для этого — ни окон, ни лишней мебели, только они двое и тишина. Судья смотрел, как светлая кожа герцога мерцает в полумраке, как вздымается и опадает его грудь, как чёрный ошейник обнимает шею, словно вторая кожа. Он чувствовал, как жар приливает к щекам. Не от смущения — от осознания. Понимания того, что этот человек, сильный, опасный, несгибаемый, добровольно лишил себя всех преимуществ. Он слеп, он связан, он уязвим. И всё это — ради доверия к нему, Невиллету. Это пьянило сильнее любого вина. — Я могу к тебе прикоснуться? — голос судьи прозвучал глухо, с непривычной хрипотцой. Ризли чуть склонил голову набок, и цепь снова издала звук и стукнулась концом об пол, отмечая движение. — Ты спрашиваешь? — в его тоне мелькнуло удивление, — Мы здесь только вдвоём, Неви. Дверь заперта. Я в твоей власти. И ты всё ещё спрашиваешь? — Поэтому и спрашиваю. К легким шорохам, звону, скрипу и звуку их общего тяжелого дыхания добавились четкие звонкие стуки каблуков Невиллета. Его руки коснулись плеча — сначала робко, словно пробуя кожу на вкус, прося разрешения. Ризли вздрогнул и резко и коротко вздохнул, но не отстранился. Напротив, он чуть подался вперёд, навстречу прикосновению. Ладонь Невиллета легла на плечо увереннее, скользнула вверх по шее, к затылку, где под волосами угадывалась холодная пластинка с гравировкой. Под пальцами отчетливо читались буквы, так знакомые обоим...

***

— Это не для собаки, Ризли, — мягко произнёс Невиллет. Его голос, обычно гулкий и официальный в зале суда, сейчас звучал тихо, интимно, только для них двоих. Его пальцы, облаченные в строгие перчатки, плавно прошлись по краю футляра. — Это для тебя. Я знаю, что ты хочешь этого. Улыбка сползла с лица герцога, уступая место растерянности, прятанной за серьезностью и угрозой. Зубы клацнули друг о друга, словно он сейчас был собакой, готовой оскалиться. Воздух начинал давить на грудь, вызывая гул в голове. Взгляд голубых глаз Ризли вновь приковался к ошейнику. — С чего ты взял? — спросил он глухо. — Думаешь, раз я сижу в этой дыре, то мне нужно, чтобы меня водили на поводке? Ошибаешься, господин судья. — Признаю, я плохо разбираюсь в человеческих стимулах, но не в тебе, — перебил Невиллет сделав несколько шагов, обходя стол герцога и вновь пробегая пальцами по краю крышки. Фигура судьи приблизилась к креслу, нависая над Ризли не столько размером, сколько густотой своей ауры. Не давит, лишь обволакивает, устанавливая свое место. Он здесь, — Твоя сила, твоя независимость, твой сарказм — это твоя броня. Но под ней… — он чуть наклонил голову, скользнув взглядом по ошейнику и плавно, без стыков, оглядывая и герцога, заглядывая внутрь, — Под ней есть тот, кто устал всегда быть на стороже. Тот, кто хочет довериться. Тот, кому нужна не клетка, а якорь. Каждое слово подобно атаке точно в цель, срывает защитные стены, которые Ризли выстраивал годами, создавая свой имидж. Герцог Меропид, гроза преступников и хозяин подводной тюрьмы, чувствовал себя совершенно обнажённым под этим взглядом. А Невиллет говорил это так тихо, строго и вместе с тем... нежно. Это было унизительно. Это было чертовски приятно. — И что? — хрипло спросил Ризли, всё-таки замечая как его мышцы сотряслись, посылая по коже волны мурашек. Он скрестил руки на груди, пытаясь скрыть это, оставить хотя бы последнюю преграду перед напором главного судьи, — Ты явился, чтобы приручить меня, Невиллет? Решил, что разгадал меня, и теперь я упаду к твоим ногам? — Нет, Ризли, — твёрдо сказал судья и в его голосе стало столько нежности, что защитная стена сама хотела рассыпаться в щепки, не оставляя и кирпичика. Невиллет смотрел на него, а не на злобную собаку или герцога, — Этот ошейник — не знак подчинения. Это способ облегчить те испытания, что выпали на твои плечи. Я не вправе надевать на тебя ошейник, если ты не хочешь, но... Тишина в комнате стала абсолютной. Ризли слышал только стук собственного сердца, тяжёлый и быстрый, отдающий гулом в ушах. Он закусил губу, его грудная клетка вздымалась, чувствуя как ей тесно в строгой одежде герцога, а глаза желали уйти от пристального взгляда судьи или раствориться в них навечно. Ошейник напомнил о себе блеском металла. Чёрная кожа, стальная пластина с гравировкой… Ризли задержал дыхание и осторожно взял подарок в руки, поднимая его с мягкой бархатной подушечки, и перевернул его. На пластине было выгравировано всего одно слово: «Доверие».

***

— Ты даже не представляешь, что я сейчас чувствую, — прошептал судья, обходя Ризли и опускаясь на колени почти вплотную к его спине. Его тяжелое дыхание упиралось в затылок, согревая давящий металл с гравировкой. — Представляю, — отозвался герцог, — Потому что я чувствую то же самое. Касание губ Невиллета было лёгким, почти невесомым — в выступающий позвонок под ошейником, где кожа особенно чувствительна. Язык судьи вырвался наружу, тут же зализывая это место, пробуя кожу, пот и желание. Ризли вдохнул сквозь зубы, наклоняя голову вперёд подставляя затылок Невиллету. Когда руки в перчатках огладили ногую поясницу, очерчивая упругие мышцы, Ризли усмехнулся — тепло, искренне, без сарказма. А потом цепь зазвенела чаще. Невиллет действовал. Его руки, привыкшие держать лишь документы и чайную чашку, сейчас исследовали тело герцота с нарастающей жадностью, которую он даже не пытался скрыть. Ладони скользили по бокам, оглаживали крепкую грудь, разделяясь и уделяя внимание ребристому прессу. Губы не отставали, совместно с языком исследуя позвонки и лопатки. Пальцы вцепились в расставленные бедра, когда Ризли крупно дрогнул, телом наклоняясь вперед. — Ты дрожишь, — заметил Невиллет, проводя кончиком языка вдоль позвоночника. — Холодно, — выдохнул Ризли, выгибая спину, но ложь была очевидна — по голосу, по тому, как он сам потянулся навстречу прикосновению. — Врёшь, – Невиллет прищурил глаза и выдал вердикт. — А ты накажи меня за это, – со смешком выдал герцог, поворачивая покрасневшее лицо назад. Пауза. Тишина наполнилась напряжением таким густым, что его можно было резать ножом. — Ты уверен? — голос Невиллета сел до шёпота, но в нём появилась новая интонация — твёрдая, требовательная. Ризли вместо ответа лишь повёл плечами, насколько позволяли путы, подставляя спину. Жест, говоривший яснее любых слов: делай что хочешь. Я доверяю.

***

Невиллет смотрел на него, в его выражении не было насмешки, не было торжества победителя. Было лишь бесконечное терпение и спокойная нежность. Ризли медленно, с ощущением скрипучего песка в душе, поднёс ошейник к шее. Руки не дрожали, но движения были неуверенными, путаясь в застежке и механизме крепления цепи. Самим его надевать оказалось неудобно. Невиллет снял перчатки зубами, оставляя их рядом с футляром, аккуратно сложенными на столе. Его бледные ладони мягко перехватил его руки, приближая их к себе. — Позволишь? – это был вопрос, на который у него был выбор ответов. Он мог отказаться или же принять такую сторонк их отношений. Стук сердца только усиливался, застилая все вокруг, кроме ощущения чужих ладоней. Ризли молча кивнул, опуская руки. Холодные пальцы судьи коснулись его шеи, убирая короткие черные волосы в стороны. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Ризли показалось, что по коже прошёл разряд тока. Пряжка со звонким щелчком, отдающимся эхом по кабинету, закрылась над его кадыком. Невиллет поправил ошейник так, чтобы металлическая пластина легла ровно на затылок, напоминая о себе прохладой. Затем он взял тонкую цепь и, вместо того чтобы натянуть её, как поводок, аккуратно пропустил под рубашку Ризли, спрятав её из виду. — Вот так, — прошептал Невиллет, и его дыхание коснулось щеки Ризли. На смену дыханию пришли холодные руки, нежно оглаживая щеку, — Ты всё тот же герцог. Неприступный и саркастичный. Ризли поднял на него взгляд. В его глазах, вопреки всему, не было стыда. Было что-то другое. Что-то очень похожее на облегчение.

***

Первый удар был пробным — оголенная ладонь без особой силы шлепнулась о ягодицу Ризли, тут же оседая на месте, придавливая место удара. Но даже от этого Ризли выдохнул сквозь зубы, а цепь отозвалась звоном, когда он дёрнул головой. — Слишком тихо, — прокомментировал Невиллет, поглаживая покрасневшую кожу. Вторая рука схватила дребезжащую цепь, не натягивая, но удерживая на месте, — Я хочу тебя слышать. — Тогда бей сильнее, – тяжелым дыханием выдал Ризли, вновь поворачивая голову назад, будто желая увидеть лицо судьи через повязку. Невиллет послушался. Звук второй пощёчины был хлёстким, влажным, разрывающим тишину. Ризли вскрикнул и поддался вперед. Коротко, сдавленно, но вполне отчётливо. И следом за криком — выдох, полный облегчения, словно вместе с болью уходило что-то, что держало его в клетке годами. Бедра сами поднялись выше, подставляясь с надеждой на большее. — Ещё, — попросил он хрипло. Невиллет замер на мгновение, всматриваясь в полумрак, в очертания спины, в то, как напряглись мышцы в ожидании. Щёки судьи горели огнём — не от смущения, а от возбуждения, которое он позволял себе чувствовать только здесь, только с ним. Он ударил снова. И ещё. И ещё. Комната наполнилась звуками: ритмичные шлепки ладони по коже, сдавленные стоны Ризли, прерывистое дыхание Невиллета, звон цепи каждый раз, когда герцог дёргался или прогибался в спине. Звуки смешивались, накладывались друг на друга, создавая их личную симфонию, от которой воздух становился горячим и тяжёлым. — Неви... — простонал Ризли, когда особенно сильный удар заставил его податься вперёд и проехаться щекой по мягкому ковру. — Что? — судья наклонился к самому его уху, перекручивая цепь в ладони и натягивая её, прося герцога запрокинуть голову. Ошейник впился в горло, — Говори. — Я... — Ризли сглотнул, пытаясь собрать мысли в кучу. — Я на грани. — Знаю. — И... ты хочешь... — Я хочу, чтобы ты кончил просто от этого, — перебил Невиллет, и в его голосе впервые прозвучала та сталь, которую Ризли слышал только в зале суда, когда судья выносил приговор или в своих тайных фантазиях, — Хочу, чтобы ты понял: тебе не нужно ничего делать. Только чувствовать. Только принимать. Сможешь? Ризли закусил губу и тут же сдавленно выдохнул, сдерживая стон. Его голова слабо наклонилась вперед и обратно- кивнул. Ошейник напоминал о себе цепью и горячей пластиной, нагретой от них обоих. Невиллет выпрямился, окидывая взглядом картину, от которой у него самого перехватывало дыхание: герцог Меропид, темная фигура Фонтейна, стоял на коленях, слепой, связанный, с алеющим задом и ошейником на шее, и дрожал от каждого прикосновения. А самое главное - полностью довольный. Судья положил руку ему на поясницу, надавливая на напряженное место и вызывая слабый стон. Ризли прогнулся сильнее, расслабляясь и раздвигая ноги и ложась на коврер грудью. — Хороший мальчик, — выдохнул Невиллет тут же рассекая ладонью воздух до свиста и вызывая громкий крик из горла Ризли. Невиллет сжал его покрасневшее бедро рукой, чувствуя, как под пальцами пульсирует кровь, как дрожат мышцы, как герцог борется с собственным телом, пытаясь продлить момент блаженства, – Не сдерживайся, — приказал он, вкладывая в голос всю власть, на которую был в данный момент способен, — Кончай. Сейчас. И Ризли послушался. Крик, вырвавшийся из его груди, был полной противоположностью всему, что Невиллет слышал от него раньше. Ни сарказма, ни насмешки, ни контроля — только чистая, неприкрытая правда. Правда о том, как сильно он этого хотел. Как долго ждал. Как боялся просить. Невиллет прижался к его спине, кладя цепь между ними, проходясь руками по талии и выдыхая прямо на ухо. Он чувствовал, как герцога бьёт крупная дрожь, как он ловит ртом воздух, как цепь ошейника царапает его собственную грудь. — Тише, — прошептал он, целуя влажные от пота волосы. Он аккуратно уложил Ризли на бок, не позволяя всему своему весу навалиться на герцога, — Тише, я здесь. Я держу. Ризли долго не мог выровнять дыхание. Голова наполнилась ватой, а в висках давило и гудело, пульсом отдавало в конечности стук собственного сердца, что вот вот вырвется из клетки. А напротив ощущалось такое же быстрое биение в груди Невиллета. Он всё ещё был слеп, всё ещё связан, всё ещё с болью в коленях, и это было лучшее состояние в его жизни. — Неви, — выдохнул он наконец сипло, расслабляясь и падая на пол, совсем не заботясь о грязи или боли в мышцах. — М? – вопросительно промычал Невиллет, зарываясь ладонью в короткие волосы нежно поглаживая кожу головы Ризли, особенно в висках, где бешено бил пульс. — Я упал? — спросил он тихо. — В смысле? – Невиллет оторвался от ласк, удивленно глядя на раскрасневшееся лицо герцога. Тот отвернулся, потираясь носом о ковер, будто избегая взгляда судьи. — В твоих глазах. Я сейчас... такой. Ты видишь меня таким...– речь звучала сбивчиво, толи из-за недавнего окончания, толи из-за осознания глупости вопроса. Но Ризли спросил это настолько чувственно, что Невиллет задержал дыхание, – Я упал? Невиллет наклонился и нежно коснулся губами повязки, в место, где под тканью угадывались закрытые веки. Мокро... Его рука, поглаживающая волосы, перешла чуть ниже, надавливая на пластину ошейника на затылке. — Ты прекрасен, — сказал он просто, без пафоса, без попытки сочинить красивую фразу, — Сейчас ты прекраснее, чем когда-либо в зале суда или в кабинете крепости. И упасть ты не можешь по определению. Потому что я держу тебя. Ризли вздохнул — глубоко, прерывисто, и Невиллет почувствовал, как под его руками расслабляются мышцы, уходит последнее напряжение. Легким движением шелковая повязка развязывается и спадает с глаз. В легком полумраке комнаты они наконец видят друг друга и оба не могут сдержать улыбок. Усталых, моментами неловких, но однозначно радостных, без сожаления. Ризли приподнялся насколько позволяла его скованная поза, сгибая локти и наплевав на боль в мышцах. Невиллет опередил его, вновь укладывая и самому наклоняясь ближе, кладя руку ему на щеку, чувствуя как он льнет к нему, доверяет. Их губы соединяются нежно, сминая друг друга. Поцелуй получился долгим. Не требовательным, не жадным, а почти благодарным. Ризли осязал, как Невиллет дрожит в губах и пальцах на его щеке — крупно, едва сдерживаясь, и понимал, что эта дрожь не от холода и не от возбуждения. От переполнявшей его нежности, для которой в обычной жизни не было выхода. Когда они оторвались друг от друга, тонкая ниточка слюны еще мгновение связывала их языки, прежде чем исчезнуть, оставаясь лишь в памяти. — Неви, — на этот раз это имя произносится с легкой усмешкой и огромной любовью, когда серо-голубые глаза герцога находят лиловые напротив. — Да? — уголки губ Невиллета поползли вверх, не в силах сдержать эмоций. — Ты ведь не кончил, не так ли? — и судья, чувствуя, как щеки запылали сильнее, кладет на его губы большой палец, в надежде, что это поможет остановить поток сознания Ризли. Прочистив горло глухим кашлем, Невиллет плохо пародирует тот строгий голос, что озвучивает приговоры. — Я только что окрасил твои ягодицы в красный. Прошу, дай мне прийти в себя. Ризли рассмеялся — тихо, хрипло, устало. Смех перешел в довольный выдох, когда он прикрыл глаза, чувствуя, как пальцы Невиллета массируют его виски. — Ладно, — прошептал он, явно видя что-то смешное в их ситуации, — Только не забывай, что ты мой "якорь" . Невиллет наклонился, прислоняясь губами не к ошейнику, а к испещеренной шрамами коже под ним. Второй рукой он мягко надавил на металлическую пластину на затылке, всё ещё хранящую их общее тепло. — Не забуду, — ответил он просто, — Ведь ты разрешил мне застегнуть на тебе этот ошейник. Ризли промолчал. Слов не нужно было — только дыхание, только близость, только тихий звон цепи, когда он чуть повернул голову, подставляясь под поцелуй.