Ночь ворона

Гвен быстро шагала по коридорам чужого замка. Стены из чёрного камня давили, и, пусть она не встретила ни души, её не отпускало чувство, что за ней кто-то наблюдает. "Всё дело в этих жутких статуях", — шептала Гвен под нос, как молитву, ежась от холода и страха. Руки нервно стискивали то меховую отторочку плаща, то письмо, превратившееся от такого в комок с неразличимыми надписями. Письмо жгло: как посмел Мастер, этот ужасный, пугающий человек писать к ней? Да и человек ли он: при дворе ходили разные слухи, один другого страшнее. Говорили, что он продал душу дьяволу или что сам он дьявол во плоти, посланный сеять зло в мир. Говорили, пол его дворца всегда алый от крови, которая не перестаёт здесь литься... Гвен зябко передернула плечами. По крайней мере подол её платья оставался таким же белоснежным, значит, крови нет. Здесь. Пока. Наверное. Гвен встряхнула головой, сжала пальцы до побелевших костяшек и напомнила себе о цели. Она здесь, чтобы помочь своему возлюбленному, Уильяму. Он попал в большие неприятности, но это ничего, Гвен сможет его спасти. Она ведь дочь короля. Сбежавшая ночью из замка к самому зловещему мужчине в мире, но всё же... Гвен задрала подбородок, как делала всегда, если волновалась, и толкнула массивную дверь в гостиную. Глаза тут же заметили чёрную фигуру в кресле. Не позволяя себе показывать страх, Гвен твёрдо взглянула в лицо Мастеру Воронов. — Добрый вечер. Я к вам по делу. Вы писали, что Уильям в чём-то перед вами провинился... Скажите, что я могу сделать для него? Она не ожидала этого, но он встал ей навстречу. Казалось бы, простая вежливость перед высокородной дамой, но маги обычно мнили себя выше этого. Человек (человек ли?), равный могуществом королю, мог бы и не утруждать себя соблюдением светских условностей. Но Мастер Воронов встал. Более того, его лицо немного изменилось, едва уловимо, но ощутимо — словно он ждал ее, спокойно и уверенно, как ждут рассвета. И словно бы отблеск этого рассвета мелькнул на его лице коротким проблеском скрытой радости. — Леди Гвен, — Мастер коротко склонил голову в знак приветствия и в несколько шагов преодолел разделявшее их расстояние, едва не заставив ее отшатнуться. Но сильные руки всего лишь галантно сняли с нее плащ. Мастер кивнул в сторону кресла напротив. — Не ждал увидеть вас в столь поздний час; полагал, что вы хотя бы дождетесь утра. Но я рад. К чему так сразу о делах? Пожалуйста, располагайтесь. Вина, согревающего отвара? Ночь сегодня зябкая... Его взгляд прошёлся по ее обтянутым тонким платьем плечам, с каким-то странным намеком задержался в скромном декольте. Гвен послушно опустилась в кресло, подавив порыв ссутулить плечи — жест, недостойный принцессы, но при виде Мастера все чувства уступали место страху, вязкому, колючему, когтистому. Быть с ним наедине невыносимо. — Благодарю, мне ничего не нужно, — Гвен облизнула пересохшие губы. — Я спешу. Не предупредила отца о моей отлучке, боюсь, он будет беспокоиться. ""Беспокоиться" еще слабо сказано. Как бы гвардию по тревоге не поднял", — мысленно прибавила она. Конечно, Бетти, ее служанка и самая близкая подруга, все знала, но вряд ли у нее получилось бы долго водить за нос короля, слишком тот любил единственную дочь и не повелся бы на россказни о больной голове. Мастер легко рассмеялся, негромко и хрипловато, словно с непривычки. Должно быть, ему не часто доводилось веселиться. — Помилуйте, дорогая, король не хватится вас до утра. Уже слишком поздно для светских визитов в спальню дочери, разве нет? Или у вас с отцом несколько... своеобразные отношения? Тон был шутливым, но намек — слишком отвратительным, если решиться понять его так, как подразумевалось. Мастер чуть качнул колокольчик, стоящий на изящном столике у его кресла, призывая слугу. — Сперва мы выпьем вина. А потом я решу, отпускать ли юную деву в ночь в одиночку. Властность в голосе Мастера настораживала и раздражала. Гвен вскинула на него острый взгляд, но тут же отвернулась, понимая, что сама отдала себя во власть этому дьяволу. "Это все ради милого Уильяма, — напомнила она себе. — Господи, надо было обо всем рассказать папе. Уж он бы нашел способ... И не пришлось бы сидеть здесь, как приговоренной к смерти. Почему, почему я поддалась и пришла сама?" В глубине души Гвен знала: ей захотелось погеройствовать, как в сказке, чтобы никто не смел усомниться в силе ее любви. Но под выворачивавшим душу взглядом Мастера она раскаивалась в излишней смелости. Ей было страшно. — Вы живете далеко от дворца, мне к утру нужно добраться домой... Скажите, что сделал Уильям? И на каких условиях вы готовы его простить? Вы бы не написали мне, если бы не хотели договориться... Неприметный слуга, затянутый в черную ливрею, появился бесшумно и, казалось, понял своего хозяина по одному взгляду, потому что тут же исчез. Мастер поудобнее откинулся на кресле, словно готовясь к долгому, но приятному для себя разговору. — О, не волнуйтесь, вы успеете, если мне это будет угодно. А может, я просто отправлю записку вашему отцу, чтобы он не волновался. Смотря до чего договоримся, — Мастер как-то странно улыбнулся, не отрывая от нее тяжёлого взгляда, но почти сразу поморщился. — Ваш Уильям... Этот юный наглец посмел охотиться в моих заповедных землях. Больше того: он убил одного из моих слуг! Хотя не мог не знать, что жизни воронов здесь столь же священны, как и человеческие. Как полагаете, что я с ним сделал? О, не бледнейте так, он жив... в некотором роде. Но чтобы заслужить ему прощение, вам придется очень постараться. Бокал с густым бордовым вином возник перед Гвен словно по волшебству, рядом угнездилась маленькая вазочка с ягодами. Магистр молча отсалютовал ей таким же бокалом. Гвен взяла бокал в руки, но не спешила пить. Внутри вскипела злость на Уильяма, который посмел охотиться на чужой территории, хотя Гвен просила не играть с судьбой. А теперь кто знает, чего потребует Мастер в обмен на жизнь и свободу возлюбленного? Гвен вспомнила предостережение старой няньки и вздрогнула. — Вы... превратили его в ворона взамен убитого? Но что вы хотите от меня? Она представила, как Мастер предлагает ей занять место Уильяма и она, конечно, соглашается. Как белое, расшитое золотом платье становится черными перьями, как боль ломает тонкие кости и из губ вылетает крик — не человеческий, птичий. Жизнь за жизнь — справедливая цена, с которой вряд ли поспорит даже король. Гвен подумала о том, что будет с отцом, когда он получит объяснение Мастера, и ее решимость впервые дрогнула. Самопожертвование хорошо в легендах, рассказанных в уютной гостиной под смех фрейлин, а не когда страх смотрит желтыми глазами колдуна напротив. Мастер смотрел на нее так внимательно, словно взвешивал на точных аптекарских весах каждую каплю ее иссякающей решимости. И жадно, слишком жадно для простого заключения сделки. Тонкие губы чуть дрогнули в улыбке, словно он был удовлетворен увиденным. — Да, я превратил его в ворона и, как вы видите, вполне заслуженно. Но я не стал бы писать вам, если бы не хотел дать мальчишке шанс. Цена будет высока, но ему повезло — вы та единственная, кто сможет оплатить ее без особого труда. Но прежде чем я ее озвучу, пожалуй, дам шанс и вам. Вы сами видите, что наказание справедливо — ещё не поздно уйти, оставив его своей судьбе. Когда цена прозвучит, это уже будет трусостью. Так что скажете? Мастер лениво отпил вина, на миг окрасившего его тонкие губы будто кровью, и усмехнулся, словно ожидая, что она тут же вскочит и потянется за плащом. Гвен медленно покачала головой. Спина покрылась липким холодным потом, но отступать было некуда. — Хотите сказать, уйти сейчас это не трусость? Я проделала долгий путь не для того, чтобы вернуться ни с чем. Я люблю Уильяма и не оставлю его никогда и ни за что, — главное, не выдавать, что ей владеет не уверенность, а страх. Гвен мечтала, чтобы о ней шептались с восхищением, но в реальности все казалось гораздо сложнее. Внутри все умоляло: бежать, бежать из этого места, от этого страшного колдуна, бежать домой, к свету, к отцу. Он мудрый, он придумает что-нибудь, он поможет... Но Мастер сказал, лишь она способна спасти Уильяма, и Гвен не сдвинулась с места, лишь сжала бокал так, что чуть не сломала. В глазах Мастера на миг мелькнуло что-то неожиданное, неопределимое — радость? Восхищение? На какую-то долю мгновения он стал почти человечным. Прежде чем чинно склонить голову, принимая ее решение. — Уйти сейчас означало бы лишь признать справедливость наказания. Но вы выбрали остаться... Он медленно поднялся, неторопливо, почти крадучись подошёл к ней — словно она была испуганным зверьком, в любой момент готовым сбежать. Остановился лишь окончательно нависнув, словно укрыв ее своей тенью. — Итак, остаётся лишь один вопрос. Согласитесь ли вы заплатить цену за его жизнь и свободу? И моя цена, — он неожиданно положил свою руку на ее, сжимавшую бокал, почти ласково погладил побелевшие костяшки пальцев, — это вы. Вы в моем полном подчинении на всю эту ночь до самого восхода солнца. И тогда я освобожу его. Не так уж и дорого, верно? Улыбка Мастера была одновременно насмешливой и странно нежной. А Гвен уронила бы несчастный бокал, если бы Мастер не держал ее руку. Он говорил так спокойно, так буднично, будто пришел купить горшок меда на базаре, а не собирался покрыть ее позором на всю оставшуюся жизнь. Комок подкатил к горлу: отдаться ночному кошмару, зловещему, наводящему ужас на всех — это же грех, который не отмолить потом. Хотя Гвен думала даже не о своей душе. Ей просто было страшно представить себя в руках Мастера. Он стоял слишком близко, смотрел сверху вниз, пытливо, проникая острым взглядом под кожу. Трусость? Гвен уже готова была во всеуслышание обвинить себя в трусости, только бы выбраться из когтей этого хищника, но вспомнила ласковую улыбку Уильяма, его звонкий голос, его золотые кудри — все то, ради чего она добровольно спустилась в ад. "Он все поймет, он примет меня после этого, — уверилась Гвен. — Он простит, и мы поженимся, как и планировали. Мастер же не превратит меня в ворона навсегда, а одну ночь с ним можно пережить... Не съест же он меня? — с губ сорвался нервный полусмешок-полувсхлип. — Господи, прости меня. Это только ради спасения милого Уильяма". — Я согласна, — голос почти не слушался, и слова прозвучали шепотом, оглушительным в тишине гостиной. Гвен слышала биение собственного сердца. Чувствовала, как по спине ползет холодная капля. Все тело сжалось в ожидании боли. Вспышка хищной радости в чужих глазах напугала бы ее ещё больше, если бы Гвен могла видеть ее четко. Но зрение слегка затуманилось, огоньки свечей в канделябрах расплылись. Чужая ладонь на ее дрожащей руке, неожиданно теплая, как-то успокаивающе сжалась. — Я рад, — сказал Мастер с мягкой улыбкой. — А теперь просто пейте свое вино. Это будет нашим началом. И... быть может, вы хотите что-то ещё? Быть может, есть? Мне бы хотелось, чтобы на мои вопросы вы отвечали честно. Он буквально поедал ее взглядом, словно нечто давно и безнадежно желанное и неожиданно оказавшееся в руках. И словно сдерживал сам себя, чтобы не торопить события. Гвен послушно прижала бокал к губам и сделала маленький глоток, не почувствовав вкуса. Возможно, ей следовало бы выпить побольше, чтобы не запомнить эту ужасную ночь? Чтобы уснуть — и пусть Мастер делает, что запланировал? Но Гвен едва могла глотать. — Благодарю, мне ничего не нужно, — отозвалась она, опустив глаза в бокал, будто там, в алой глубине, есть хоть что-то, что ей поможет. Ей хотелось, чтобы все закончилось побыстрее. Чтобы ночь прошла, наступил рассвет, они с Уильямом поскорее уехали отсюда, оставив кошмар позади. Но вряд ли Мастер принял бы такой ответ. Улыбка Мастера стала шире, словно он был рад ее нежеланию оттягивать неизбежное. Ведь какой-нибудь очень неторопливый ужин мог откусить добрый кусок от доставшейся ему ночи. Но это не изменит того, что должно произойти, а значит, какой в этом смысл... Чужая рука осторожно забрала у нее едва начатый бокал, вернув его на столик. Гвен вскинула испуганный взгляд и чуть не передумала насчёт позднего ужина. Но от мыслей о еде, скорее, мутило. — Ну что ж, тогда пойдёмте, — Мастер галантно предложил ей руку и помог подняться с кресла. Он вел ее через мрачные, отделанные черным камнем, коридоры вглубь башни, скорее всего, к своим покоям. Вел медленно и почти торжественно — просто потому, что Гвен была не в силах идти быстрее. Да и не хотела тоже. В этих внутренних коридорах черные птицы перепархивали с одной головы статуи на другую, следя за ними темными глазами-бусинками. Гвен подумалось, что одним из них мог быть Уильям. При мысли о нем защемило сердце. Гвен должна быть сильной ради Уильяма, должна держаться и вытерпеть все, что бы ни произошло. Но она ужасно не хотела, чтобы он увидел ее сейчас, растерянную, напуганную, покорившуюся темной воле, идущую как на эшафот. Гвен, конечно, признается во всем потом, а Уильям наверняка простит, только думать об этом теперь было больно до слез, а она не собиралась плакать перед Мастером. Он не получит свидетельств ее слабости. Тишина прерывалась хлопаньем крыльев и глухими шагами, но все равно сдавливала, сгущалась роем темных тварей. Как назло, Гвен лезли в голову девичьи мечты о том, как прошла бы ее первая брачная ночь. Разумеется, с Уильямом. Он нес бы ее на руках: еще недавно невесту, а уже жену. Коридоры бы сияли от золотого заката, по стенам вились нарисованные виноградные лозы, а покой охраняли рыцарские доспехи, как в королевском замке. Было бы много света, много счастья и смеха, и они бы целовались по дороге, смущенно отстраняясь друг от друга при виде слуг. "Ничего еще не потеряно, — упрямо напомнила себе Гвен, когда одинокая слеза беззвучно скатилась по щеке. — Уильям примет меня, мы поженимся. Этот кошмар обязательно закончится, нужно всего лишь перетерпеть". Решимость таяла, как свечка, и перед массивной деревянной дверью Гвен откровенно хотела пуститься наутек и только усилием воли заставила себя остаться и стоять ровно, пока молчаливый слуга с поклоном открывал. Спальня Мастера оказалась, на удивление, не такой мрачной, как остальной дом, наоборот, на стенах красовались относительно безобидные сцены охоты, в камине потрескивал огонь, слабо согревая помещение, а большая кровать с черным балдахином, обитая золотом, была застелена алым шелком. Помимо кровати обстановку спальни составляли несколько сундуков для одежды и пара табуретов. Гвен замерла на ковре посреди комнаты, тревожно ожидая дальнейших действий Мастера. За спиной слышался шелест и почти бесшумные шаги. Невольно хотелось обернуться, словно там была угроза, затаился враг. Но Гвен помнила условия сделки и стояла неподвижно, пусть даже разыгравшееся воображение уже грозило ей кинжалом в спину. Лишь изо всех сил вслушивалась в почти полную тишину, нарушаемую только потрескиванием огня в камине. И все равно вздрогнула, когда голос Мастера послышался совсем рядом, так близко, что она почти чувствовала тепло его тела. — Это нам не понадобится, — чужие руки коснулись прически, вытаскивая первую шпильку из сложного плетения. Гвен не сумела бы расплести его сама. Обычно этим занимались служанки, и лишь в исключительных случаях, возможно, в брачную ночь, ее прически мог коснуться мужчина. В этом было что-то интимное. Словно нарушение очередной границы. — Ваши волосы... Они словно мед, словно жидкое солнце под светом свечей, — Мастер осторожно освобождал и взвешивал в руках каждую прядь, нежно перебирая их. Не давал команд и вряд ли ждал от нее ответа. Но его горячее дыхание время от времени опаляло ей шею. Гвен резко выдохнула — единственное движение, которое она могла себе позволить. Если бы сзади был Уильям, все ощущалось бы по-другому. Не как в лапах паука, сплетающего паутину вокруг беззащитной жертвы. Воздух загустел, сдавил горло, тепла от камина отчаянно не хватало, и Гвен подавляла желание обнять себя за плечи. "Нет, невыносимо, так можно и чувств лишиться", — подумала она, когда дыхание Мастера опять коснулось шеи, вызывая дрожь страха. Гвен прикрыла глаза и представила, что она дома, в безопасности. Что рядом с ней тот, кого она любит всем сердцем, что аккуратные пальцы принадлежат Уильяму — тогда легкие движения в волосах казались даже приятными. Уильям мог бы нежно расплетать ее волосы, шептать комплименты — Гвен растворилась бы в нехитрой ласке. Обмануть себя оказалось просто — пока просто — и тело поддалось сладкой иллюзии, расслабилось, хотя отголоски ужаса все еще скребли по сердцу острыми коготками, напоминали о хрупкости мнимого покоя. Но Гвен нужна была хотя бы такая передышка, и она отчасти благодарила Мастера за то, что он не спешил. Когда последняя шпилька покинула прическу и волосы тяжёлой волной спустились по спине Гвен до самой талии, чужие руки замерли, словно в нерешительности, прежде чем лечь на обтянутые тонкой тканью плечи. Скользнули по бокам, замирая на бедрах, трепетно легли на живот. Их прикосновение обжигало даже через ткань, оставшуюся ее последней защитой. — Прекрасная, — шептал Мастер, щекоча ухо горячим дыханием. — Тонкая как тростинка, но такая сильная. И моя, только моя... О, как долго я этого ждал! В его голосе звучало почти благоговение. И одержимость. Голос Мастера вырвал Гвен из неги: низкий, тягучий, бархатистый, властный, он слишком разительно отличался от бодрого и звонкого голоса Уильяма, что замок из песка рассыпался мгновенно. Гвен вспомнила, что не с любимым, а с монстром из ночных кошмаров, с шантажистом, с тем, на чьих изящных пальцах кровь. Она сама позволила касаться себя так — но ни на минуту не принадлежала ему всецело, душой и сердцем. Нет, никакая магия не отняла бы любовь Гвен у Уильяма. — Лишь на эту ночь, — осмелилась возразить Гвен, чтобы и Мастер не слишком забывался. Сделка. Ни свадьбы, ни гостей, ни пира, ни чувств. Гвен устыдилась того, что позволила себе поддаться фантазии, ощутить от собственнических прикосновений что-то, кроме отвращения, — ощутить тепло и удовольствие, как от прикосновений любимого. Не было ли это предательством по отношению к Уильяму? Сзади послышался короткий смешок, одна рука скользнула вверх и легла на ее горло, не сжимая, лишь согревая и едва заметно, почти неощутимо касаясь когтями. Голос стал ещё более тягучим и нежным, словно патока, но в этой бархатной нежности пряталась лёгкая насмешка: — О, поверь, я сделаю так, что эта ночь останется с тобой навечно. Ты никогда не сможешь ее забыть... Чужие прохладные губы коснулись ее шеи у самого уха, там, где билась жилка. Гвен вздрогнула, как птица, попавшая в силки. По шее рассыпались мурашки — но в них отчего-то страх смешивался с чем-то постыдно-приятным. Гвен ужаснулась себе: она не должна реагировать так. Не должна вслушиваться в бархатистую властность змеиного шипения. — Я сделаю все, чтобы забыть вас, — формальный тон позволял балансировать на краю отчаяния, а еще Гвен поняла, что ее голос подчиняется ей, и она может защищаться хотя бы так. — И эта ночь будет являться мне разве что в кошмарах. От которых меня непременно уберегут объятия Уильяма. Надежные, крепкие, уютные, объятия любимого казались бесконечно далекими в обители зла, но Гвен держалась, цепляясь за воспоминания. Уильям не позволил бы себе трогать её так: горячо, уверенно, со стальной нежностью... Гвен поспешно подавила мысль о том, что именно уверенности, тяжести, безмолвного кричащего "моя" не хватало его трепетным касаниям. — Не стоит так категорично говорить о том, чего ещё не испытала, — чужое горячее дыхание щекотало ей шею. — Возможно, ты будешь мечтать о повторении этого "кошмара". В голосе Мастера отчётливо слышалась улыбка. Словно он не разозлился на напоминание о временности их сделки, о Уильяме. Но горячая рука медленно, с той неторопливостью, словно он имел на это право, скользнула по ее шее и ожившим огненным клеймом порока легла на скромное декольте. Пальцы второй уже играли завязками корсажа, готовясь распустить их. Это было ожидаемо. Гвен пыталась смириться с тем, что произойдет, но все равно с трудом подавила возмущенно-испуганный вскрик, рвавшийся с губ. Она не доставит такого удовольствия Мастеру. Хватит и того, что он наверняка чувствовал быстрое биение ее сердца. — Никогда, — упрямо возразила Гвен. — Вы не тот, кого я люблю. Наверное, не стоило дразнить хищника, однако Гвен не собиралась делать вид, что их сделка приносит ей наслаждение. И вообще может принести что-то, кроме отвращения и жгучего стыда. Пальцы Гвен впились в длинный пояс платья — она боялась, что Мастер все-таки выйдет из себя и проявит дьявольскую суть: нападет, как коршун на лебедя, порвет платье, причинит такую боль, которой Гвен прежде не знала. Чужие пальцы неторопливо, но уверенно скользнули за край декольте, обжигая нежную кожу каждым касанием. — О, конечно, я не тот, — почти промурлыкал Мастер. — Но я тот, кто может сделать вот так. Ее грудь, небольшая, под стать тонкой фигурке, легко легла в его ладонь, тонкие горячие пальцы потерли сосок, рождая в ней совсем непривычные, постыдные ощущения. Вторая рука с неожиданной лёгкостью распускала завязки корсажа. Похоже, терпения Мастеру было не занимать. Ещё немного — и платье просто спадет, оставив ее наполовину голой и гораздо более беззащитной. На этот раз Гвен не удержалась и дёрнулась назад, ссутулила плечи, пряча грудь, рука сама поднялась, чтобы прикрыться, но неосторожным движением лишь прижала пальцы Мастера ближе. Гвен ужасно жалела, что останавливала Уильяма, не позволяла ласкать себя. Что именно руки Мастера неторопливо, уверенно касались ее. Возможно, будь у Гвен мужчина, она могла бы не реагировать так остро. — Это только на одну ночь, — Гвен зажмурилась, больше утешая себя, чем возражая Мастеру. — Что бы вы ни сделали, это ничего не изменит. Гвен прижала сжатый кулак к губам, не давая лишним звукам волю. "По крайней мере он больше не трогает шею", — думала Гвен. Почему-то то касание, явно демонстрировавшее власть, казалось не менее интимным. Мастер негромко рассмеялся, чуть сжимая ее грудь и прижимая ее саму ближе к себе — отшатнувшись, Гвен сама невольно прильнула к нему, а теперь он не позволял отстраниться. Платье ослабло, каким-то чудом ему удалось распустить завязки, над которыми служанки обычно возились по полчаса. Теперь ткань удерживали лишь ее руки и их соединённые тела. Стоит отшатнуться — и платье соскользнет. — Неужели ты настолько нетерпелива, милая? — его губы едва не задевали ее ухо, дыхание казалось обжигающим, словно адское пламя. — Мне стоит поспешить? Его пальцы мягко играли с ее соском, несмотря на нервную попытку удержать их на месте, а губы... поцелуй в шею обжёг, словно раскалённое клеймо. Гвен чуть прикусила костяшки пальцев, сдерживая то ли крик, то ли стон, то ли мольбу о пощаде. Каждое место, которого касался Мастер, горело, но эти небрежные, бархатные, стальные поцелуи выбивали почву из-под ног, выворачивали душу наизнанку, поднимая с глубин что-то темное, злое, щекочущее живот изнутри змеиным хвостом. Это пугало больше, чем предстоящий грех. "Дьявол, истинный дьявол", — думала Гвен и хотела молиться, но слова запеклись на губах от уверенной, страшной ласки. — Вы и так вольны делать, что вам угодно, — слегка раздраженно отозвалась Гвен — о, скольких трудов ей стоил ровный голос! — Я не нетерпелива, мне неприятно, — это было правдой лишь отчасти: мысли о позоре, о Уильяме, о слухах, вороновой стаей круживших над Мастером, не давали забыться в его руках, однако то самое темное, что заставило Еву сорвать запретный плод, расползалось вниз от горячих и требовательных губ. — В самом деле? — в голосе Мастера читалась все та же проклятая улыбка, и каждое слово он перемежал коротким, но жадным поцелуем, впивающимся в кожу, словно укус. — И поэтому ты так прижимаешься ко мне? Гвен лишь пыталась ускользнуть от его руки, неожиданно нежно, но уверенно сжимавшей грудь и ставший слишком чувствительным сосок. Но сейчас ей, действительно, захотелось отшатнуться, особенно когда горячий влажный язык прошёлся по шее, по дорожке из уже оставленных Мастером отметин, словно пробуя ее на вкус. — Я не прижимаюсь и не сделаю этого по доброй воле, — возразила Гвен, ощущая себя беспомощной куклой. — Вы, — воздуха не хватало. — Охота вам еще сильнее издеваться надо мной, — последние слова прозвучали почти жалобно. Слишком много откровенных прикосновений и тревожащих намеков, слишком остро касания пробирались под кожу, слишком резко реагировало тело. Если бы не Уильям, если бы не собственное упрямство, Гвен уже плакала бы от бессилия, страха и смуты в душе. Хотелось сделать хоть что-нибудь: крикнуть, ударить, оттолкнуть, позвать на помощь — но кого, если она сама попала в эту ситуацию? Сама захотела побыть героиней, спасительницей — а кто теперь спасет ее из когтей хищника? Кто спасет ее от собственных чувств? Мастер вдруг сам сделал шаг назад, и платье тут же поползло вниз, спину под волосами лизнул воздух комнаты, прохладный после горячего тела. Гвен поспешно вцепилась в ускользающую ткань на груди, не давая ей обнажить себя полностью. Но вторая рука Мастера мягко легла на ее пальцы, разжимая их. — Это лишь на одну ночь, — почти успокаивающе прошептал он. — Но я хочу насладиться ею до последней капли. Ткань выскользнула из ее пальцев, самым бесстыдным образом обнажая грудь. Но Мастер не воспользовался моментом. Наоборот, с почти сожалеющим вздохом отпустил уже слегка горящий сосок и обеими руками прошёлся по ее плечам, заставляя опустить руки. И освободить рукава... Гвен не понимала, к чему эта внезапная передышка, тем более прохлада заставляла мелко дрожать. Второй сосок мгновенно затвердел под стать первому, и это выглядело так порочно, что, едва рукав соскользнул, Гвен, даже не задумываясь, положила руку себе на грудь в защитном жесте, опередив Мастера. Гвен казалось, в комнате слишком светло, хотя камин едва горел. Такой — почти обнаженной, открытой — ее должен был увидеть только муж. Мужчина, который ее любил, который планировал разделить с ней и радость, и горе, надежная опора на всю жизнь, а не тот, кто хотел забрать ее невинность и унизить несмываемым клеймом позора. "Это все ради Уильяма", — привычная фраза несла оттенок злости: если бы не Уильям, Гвен не тряслась бы здесь на потеху Мастеру, жадно смаковавшему каждую ее реакцию. Мастер неторопливо обошел Гвен и замер лицом к лицу, пожирая жадным взглядом, словно величайшее сокровище, наконец оказавшееся в его руках. Были ли это красные угли в камине, или в глубине его глаз мерцал демонический алый отблеск? — Прекраснейшая... Самая желанная... — шептал он, и ещё более непристойные вещи, в которые Гвен старалась не вслушиваться. Особенно когда он шагнул к ней ближе. А в следующий момент вдруг опустился на колени, обнимая ее бедра руками и покрывая поцелуями живот. Гвен уперлась свободной рукой в его плечо в обреченной попытке оттолкнуть. От касаний горячих губ подкашивались ноги, уши и щеки полыхали краской стыда, а внизу живота, под поясом, с которым Мастер грозил скоро расправиться, расползалось странное, тянущее тепло. Гвен знала, что не безгрешна, и теперь, видя ужасного темного мага коленопреклоненным, она ощутила сладкий яд гордыни даже в такой безнадежной ситуации. Слова Мастера не меняли его отношения: он собирался использовать Гвен для удовлетворения низменной похоти. Рука на его плече сжалась в кулак, сминая ткань рубашки. — Не говорите так, — почти попросила Гвен, чувствуя, что вот-вот останется совсем нагой под прожигающим взглядом. Пояс негромко щёлкнул, расстегиваясь, и в тишине комнаты, прерываемой лишь потрескиванием камина и их общим тяжёлым дыханием, этот звук показался оглушительно громким. Тяжёлая золотая змея — как символично — сползла с ее бедер на пол, ведомая руками Мастера, а следом заструилось и платье под тяжестью нижних юбок. — Я говорю лишь правду, — коротко выдохнул Мастер, когда платье легло белой пеной у ее ног. И на мгновение замер, любуясь открывшейся картиной, словно откровением. Он был так близко... Его дыхание почти касалось мест, о чужих прикосновениях к которым Гвен и помыслить не могла. Она отшатнулась совершенно инстинктивно, не вспоминая о проклятой сделке, прикрыла сокровенное рукой, препятствуя жадному взору. Пальцы заледенели от волнения и страха. Сердце заходилось в бешеном ритме: ловушка, некуда бежать! — Я не, — она осеклась. Что можно сказать Мастеру? "Не готова"? "Не хочу"? Он знал все — и методично, неумолимо, капля за каплей уничтожал ее защиту, отравлял прикосновениями, словами, взглядами. Едва ли Мастер отступит теперь, когда Гвен лишена последнего щита, когда она полностью в его власти. Чужие горячие руки успели подхватить ее до того, как она споткнулась о позабытое платье. Мастер не стал заставлять вновь возвращаться в столь пугающую позицию. Вместо этого он легко встал с нею на руках, хотя Гвен никогда не поверила бы, что не особо мускулистый человек на такое способен. Неужели он и вправду демон? Мастер осторожно, даже нежно уложил ее на широченную кровать, убедившись, что не прижал волосы, золотисто-рыжими локонами разметавшиеся по покрывалу. — Ты уже приняла решение, — негромким шепотом напомнил он, теперь нависая над ней, словно хищник над добычей. Гвен вжалась в перину, скрестила ноги и прижала руки к груди, безуспешно стремясь отдалиться. — Я знаю, — ответила она, надеясь, что страх в глазах не слишком заметен. — Вы двигаетесь слишком резко. Мужское тело источало явственный жар, давило неизбежностью грядущего. Гвен жалела о безумной храбрости, вынудившей пойти на такой шаг. С другой стороны, иначе она бы никогда не увидела Уильяма. Смогла бы Гвен простить себе трусость? "Потерпеть еще немного, — убеждала она себя. — Сколько там до утра осталось, наверняка совсем чуть-чуть". Время увязло в трясине и текло неохотно, еле-еле, будто скованное злыми чарами, и Гвен, сжимаясь на скользких простынях, ждала рассвета, как избавления. Мастер вдруг неожиданно грустно усмехнулся и склонился над ней, оставив быстрый и до странности целомудренный поцелуй на лбу — Гвен даже испугаться сильнее не успела. — Как я могу не спешить? — прошептал он, и жажда в голосе смешивалась с чем-то похожим на отчаянную тоску. — Я оставил бы тебя у себя навечно, женился бы на тебе, сделал своей королевой... любил бы тебя всем сердцем, обожал наших детей, ни в чем бы не отказывал... Но, увы, у нас лишь одна ночь. И за эту ночь я должен утолить бесконечную жажду... Его руки вновь потянулись к ней, отводя непрочную защиту ее ладоней. Гвен прерывисто вздохнула от внезапных откровений. Ей казалось, вся эта ситуация — способ поиздеваться, унизить, запугать, однако в голосе Мастера не было насмешки, только правда. И Гвен не знала, что делать с этой правдой. Она позволила Мастеру убрать её руки от груди и тут же схватилась за холодную простынь, просто чтобы держаться хоть как-то. Его слова что-то задели в Гвен: даже Уильям не смотрел с таким желанием. — Я не люблю вас, — почти неслышно выдохнула она и прибавила ещё тише. — Я вас боюсь. Ещё одна грустная улыбка скользнула по его губам, глаза странно блеснули: — Я знаю. Но я никогда не обижу тебя, — он на миг задумался. — Ты же хочешь забыть эту ночь? Так начни прямо сейчас. Представь, что это сон, просто сон, не имеющий особого значения, пусть даже и жаркий... — Мне казалось, вы были против того, чтобы я забыла? — недоверчиво протянула Гвен, но всё же закрыла глаза и попыталась ускользнуть в фантазию. "Это всё не по-настоящему, не со мной, — мысленно повторяла она. — Это просто сон. Я проснусь — и всё будет, как раньше". Вся ситуация и так казалась невозможной: как Гвен, дочь короля, могла попасть в лапы колдуна? Он прав, такое происходит только во сне. Поверить в это оказалось до безумия легко, хотя звук чужого дыхания, тепло тела, прохлада ночного воздуха ощущались по-прежнему реальными. — Твоего страха я не хочу больше, — шепнул Мастер, склоняясь над ней. Горячая широкая ладонь вновь нашла ее грудь, нежно лаская, а губы коснулись шеи, оставляя один почти невесомый поцелуй за другим. — Я хочу доставить тебе наслаждение, которого ты ещё не знала... Прикосновения жгли, и это пламя горело внутри. Без мыслей о Уильяме, без чувства вины — зачем они, если всё сон? — тело отзывалось вспышками удовольствия. Гвен откинула голову, давая больше места жадным губам, из груди вырвался невольный тихий стон. — Вы, правда, не обидите меня? — наивно спросила Гвен, не открывая глаз. — Правда, любите? — Люблю, — жарко выдохнул Мастер куда-то ей в шею. Затем поднял голову, чтобы посмотреть на нее, и в его глазах промелькнула какая-то почти растерянная нежность. — И никогда не обижу. И словно скрепляя эти слова, как клятву, он склонился к ее губам, касаясь их осторожным, почти целомудренным поначалу поцелуем. Гвен знала, что верить колдунам нельзя, что магия опасна, непредсказуема, темна, но жаркая властность Мастера заставляла подчиниться, принять его руки, его губы, позволить целовать себя глубже и сильнее, отпустить смятую простыню и обнять его плечи, обтянутые тканью рубашки. Во сне ведь можно дать волю порочным желаниям, ведь о них никто не узнает. И Гвен аккуратно, кончиками пальцев изучала жилистые плечи Мастера, касалась края его волос, черных, гладких и мягких, как перья воронов, прижималась ближе к его телу, чтобы согреться его теплом. Рубашка с его плеч исчезла, словно ее и не было, не иначе как магией, но ведь во сне бывает и не такое? Мастер приник к ней всем телом, позволяя обнимать и изучать себя, целуя так, что из головы вылетали последние разумные мысли... и последняя робость. Гвен сама удивлялась себе, вдруг обнаружив, что осторожно зарывается руками в его волосы или обнимает крепче, хотя ещё секунды назад боялась касаться. Мастер отпустил ее припухшие, зацелованные губы и вновь впился в шею, выцеловывая бьющуюся там жилку, выдающую странное смятение Гвен. Огненные поцелуи спустились к хрупким ключицам, но не остановились там, и Гвен задрожала от всё-таки проснувшегося смущения, когда чужие губы сомкнулись на ее соске. — Ты прекрасна. Моя принцесса, — хрипло шепнул Мастер, на мгновение оторвавшись от груди, и от его низкого, потяжелевшего голоса все внутри задрожало в предвкушении чего-то, чему Гвен не знала названия. Изящные пальцы скользили по бокам, изредка касаясь бедер, поцелуи перешли на живот, и Гвен, прикрыв глаза, стонала, не в силах сдерживаться, пока Мастер свободно ласкал ее тело, сжимал талию змеиными кольцами и рисовал языком какие-то узоры на животе. Он провел рукой по бедрам до коленей, слегка надавил, будто прося развести их — Гвен подчинилась, чувствуя, как огонь под кожей разгорается ярче. Но она не ожидала, что Мастер обнимет ее за ягодицы и поцелует прямо там, между ног. Гвен вскрикнула от острого, прошившего ее иглой наслаждения и машинально схватила Мастера за волосы, несильно потянув назад. — Там же нельзя, — Гвен нахмурилась, тяжело дыша от переполнявших ее ощущений. Голос дрожал. — Это грязно и стыдно... — Нет ничего стыдного в любви, — голос Мастера был таким весомым и бесконечно уверенным, словно сомнений и быть не могло, а дыхание щекотало самую греховную часть ее тела, заставляя Гвен содрогаться и елозить по простыне. — Ничего стыдного в любви... и во сне. Это ведь и вправду сон. Никогда колдун, по силам равный самому королю, не поступил бы так, никогда сама Гвен не оказалась бы здесь, во власти его рук и губ... Ее пальцы сами собой разжались от этого напоминания и от горящего желания вновь ощутить то невероятное, жгучее удовольствие. И Мастер не разочаровал ее. Его огненный язык бережно скользнул между ног Гвен, и она выгнулась навстречу, жмурясь от наслаждения. Она не понимала, почему легкие, дразнящие прикосновения отзываются в ней настоящим пожаром чувств. Мастер сначала лишь водил языком по греховному месту, но потом стал настойчивее. Широкий язык безостановочно кружил между ног, срывая с губ все новые и новые стоны, губы приникали с поцелуем так, что искры сыпались из глаз, пальцы ласкали влажные бедра, а Гвен шире разводила ноги, металась, стонала, тянулась к черным волосам, пытаясь уже не оттолкнуть — притянуть ближе, заставить не останавливаться. Внутри росло напряжение, Гвен кусала губы, пока горячий язык порхал по особенно чувствительной точке, а его руки сжимали ягодицу и бедро, фиксируя так, как было удобно ему. Порочно, грязно, неправильно — и нереально. В жизни просто невозможно испытывать такое наслаждение. Язык ускорился, слизывая последние разумные мысли, погружая в пучину — тьмы, магии и безграничного удовольствия. Гвен вскрикнула, забилась в его руках, достигнув предела напряжения, никогда прежде неведомого... И расслабленно обмякла, когда сладкая судорога перестала терзать тело. Она пришла в себя в его крепких объятиях, горячие ладони Мастера властно скользили по ее телу, словно вновь и вновь утверждая свою власть над ней. Но губы коснулись виска неожиданно нежно, едва ощутимо: — Видишь, не так уж страшно. И это только начало. Впереди ещё вся ночь, моя королева, вся долгая-долгая ночь. И впервые Гвен задрожала в его руках не от страха — а от жаркого тянущего предвкушения. А потом вновь были жадные поцелуи и руки, так бесстыдно ласкающие, что хотелось кричать от удовольствия, и горячее тело, накрывающее ее хрупкую фигурку так странно и так правильно, что ноги раскрывались сами собой, словно некий вековой безответный зов природы пробудился в Гвен и приказывал ей неумолимее, чем мог бы даже самый могущественный из колдунов. И было немного боли, почти сразу же растворившейся в наслаждении, и было медленно и мягко, как волны, накатывающие на берег, так нежно, что становилось невыносимо. И были ногти, впивающиеся в чужие плечи, и ноги, обнимающие мужские бедра в такой развратной позе, что Гвен сгорела бы со стыда, если бы ей и так не было огненно-жарко и так, так хорошо... И были бессвязные мольбы и послушное им ускорение, и волны, превратившиеся в штормовой прибой, сметавший последние остатки ее здравомыслия. И наконец была ослепительная вспышка невероятного наслаждения, погребающая ее под собой, ибо не в человеческих силах было такое вынести в здравом рассудке. И снова были объятия, и комплименты, и какая-то успокаивающая бессмыслица, и обещания никогда не отпустить из своих рук. И ночь только начиналась...