Триал

Городской шум прорывался к ней смутно, как из-под толстого слоя воды. Сигналы клаксонов — не крики, а далёкие, безразличные рыки. Фары встречных машин разрезали темноту длинными, ничего не значащими лучами. Кто-то, обгоняя, высунулся из окна и что-то прокричал, тыча в её сторону пальцем. Мат вязкий и злой повис в воздухе. Она не услышала. Вернее, услышала, но звук не долетел до сознания, отскакивая от той ледяной, гладкой скорлупы, что мгновенно наросла вокруг её сути. Казалось, она сможет ехать так вечно — призрак на байке, без цели, без мыслей, в полной, абсолютной невесомости отчаяния. Но контроль — штука предательская. Он может держаться на одной тонкой, невидимой нити. И эта нить оборвалась на очередном светофоре. Не от рывка, не от удара. От тишины. В момент, когда мотор затих на нейтрали, и вокруг на секунду не стало ни звуков, ни движения. Внутри всё резко дёрнулось. Не снаружи — из глубины. Конвульсивная, сухая дрожь, точно такая же, как той ночью, когда его губы искали её отклик. Но тогда дрожь была сладкой, желанной, предвестником падения в пучину наслаждения. Сейчас это была та же самая физиологическая реакция — тело, вывернутое наизнанку шоком. Но вместо сладости в ней была отвратительная, тошнотворная горечь. Мурашки бежали по коже не от страсти, а от стыда, от осознания собственной глупости, от ощущения, что её буквально использовали и выбросили, как ту самую грязную простыню, которую она так и не успела отстирать. Её затрясло. Сначала мелко, потом сильнее. Руки заходили ходуном на руле, зубы застучали. Она судорожно вцепилась в рычаги, пытаясь сдержать эту тряску, но это было как пытаться удержать в руках живого, бьющегося в агонии зверька. Собственное тело стало ей враждебно, напоминая всеми фибрами о том тепле, о той близости, что теперь обожгли её, как клеймо дуры. На светофоре зажёгся зелёный. Машины сзади загудели, требуя движения. Она рванула, дёрнувшись как марионетка, и «Хонда», качнувшись, чуть не сложилась в колесо. Чей-то визг тормозов пробился сквозь вакуум. Её вырвало вперёд, и она понеслась по улице уже не на автопилоте шока, а на этом диком, неуправляемом адреналине стыда и ненависти — к нему, к городу, к себе самой. Тряска не прекращалась. Она ехала сквозь неё, как сквозь ливень, каждое судорожное движение мышц напоминая: ты поверила. ты отдалась. ты купилась на сказку, которую тебе продали за ночь крыши и пару поцелуев. И теперь расплачиваешься вот этой вот дикой, животной дрожью на всеобщем обозрении. Город лип к ней со всех сторон, давил, пытался вытеснить. Но она уже не была его частью. Она была осколком, который, дрожа и вибрируя, нёсся по его артериям, не зная, куда прибить, и не желая нигде останавливаться. Остановка означала бы — подумать. А думать сейчас было больнее, чем вот так, трясясь, мчаться в никуда. Она видела красный свет. Он плыл перед глазами расплывчатым кровавым пятном, не как приказ, а как декорация. Связь между глазом, мозгом и рукой оборвалась. Реакции не было. Было лишь ощущение полёта сквозь густой, вязкий сироп. — Куда летишь, тупица! — голос сбоку врезался в тишину её вакуума, резкий и чужой. Инстинкт сработал на долю секунды позже разума. Она рванула рукоятки тормоза. Заднее колесо взвизгнуло, коротко и визгливо, как загнанное животное. Переднее — зарылось. Удар не был сильным. Это был глухой, унизительный толчок. Металл её «Хонды» ткнулся в пластиковый бампер чьей-то припаркованной машины. Баланс, и так призрачный, исчез окончательно. Она рухнула на бок, вместе с байком, неловко и тяжело, чувствуя, как асфальт больно бьёт по локтю, по бедру. Нога, зажатая под весом мотоцикла, резко согнулась в неестественном положении — и там вспыхнула острая, белая боль, как будто кто-то вонзил раскалённую спицу прямо в мышцу. Водитель той самой машины уже выскакивал, лицо искажено озабоченностью. Но, увидев её — девчонку в пыльных шортах, вылезающую из-под упавшего байка с пустым, ничего не видящим лицом, — его выражение сменилось. Озабоченность вылипла, как вода из ведра, и на её месте осталась чистая, концентрированная злоба. — Тупая кретинка! — его голос прорезал воздух, резче сигнала. — Ты мне помяла машину! Смотри! — он ткнул пальцем в едва заметную царапину на бампере. — Мразь! Глаза где были, а? В хлам обдолбанная по дорогам шляется! Он стоял над ней, сжав кулаки, трясясь от бессильной ярости. Что-то сдерживало его от удара — может, остатки цивилизации, может, подсознательный страх перед камерой. Но в его глазах она читала явное желание ударить. Не её — символ всего, что пошло не так в его дне. Она не реагировала. Сидела на асфальте, одной рукой пытаясь высвободить зажатую ногу, другой упираясь в горячий бок байка. Боль в ноге пекла, пульсировала, но была чем-то реальным, почти облегчением на фоне внутренней пустоты. — Полицию! Кто-нибудь, вызовите полицию! — завопил чей-то другой голос, женско-истеричный. — Да нафиг полиция, — фыркнул кто-то третий, мужской, язвительный. — Посмотрите на неё. Сама виновата. И так сойдёт, пусть едет дальше, пока себе шею не сломала. Собралась кучка зевак. Но в их взглядах не было ни капли жалости. Было любопытство, раздражение, презрение. Как смотрят на сбитую кошку, которая ещё дёргается на дороге и мешает движению. Сочувствие? Его здесь не водилось. Оно было роскошью, которую не тратили на таких, как она: на пьяных, на обдолбанных, на «шлюх», которые «на мотоциклах шляются». И ей оно было, в общем-то, и не надо. Вся эта картина — кричащий мужик, зеваки, боль в ноге, скомканный на боку байк — была просто внешним шумом. Громким, но не способным пробиться сквозь тот ледяной кокон, в котором застыла её душа. Они кричали о царапине на бампере. А у неё внутри была царапина на всём. И никакой полицией её не замажешь. Она молча, превозмогая боль, оттолкнула от себя байк, встала на одну ногу, почувствовав, как голеностоп ноет и подламывается. Потом, хромая, подняла «Хонду». Движения были медленными, механическими, лишёнными даже тени эмоций. Она была похожа на робота, выполняющего задачу по устранению неполадки. Водитель всё ещё что-то орал, тыча в неё пальцем. Она повернула к нему лицо. Не извиняясь. Не огрызаясь. Просто посмотрела сквозь него тем пустым, мёртвым взглядом, от которого у него на мгновение сбилось дыхание. Водитель всё ещё орал, тыча в неё пальцем. Она повернула к нему лицо. Не извиняясь. Не огрызаясь. Просто посмотрела сквозь него тем пустым, мёртвым взглядом, от которого у него на мгновение сбилось дыхание. Толпа, однако, наливалась свинцовой агрессией. Мужик в потной майке потянулся к рулю её «Хонды»: «Чё, мотоляха, не слышишь? Ща милицию вызовем, разберёмся!». Девчонка с розовыми волосами уже снимала на телефон: «Ой, лайкосики будут, падёж!». Парень в засаленной куртке «оценивающе» прошелся взглядом по её фигуре и громко бросил: «Эх, с такой комплекцией могла бы и умнее быть. На шелках бы каталась, а не по бамперам ездила». Гул насмешек и злобы уплотнялся, готовый вот-вот перейти во что-то физическое. И вдруг этот гул был разорван не голосом, а рёвом. Не одним — несколькими. Глухими, басовитыми, как рычание хищников. Со стороны на площадь, не снижая хода, въехала колонна. Три, четыре мощных круизера. Хром, чёрная матовая краска, кожа. На первых местах — мужчины в таких же кожаных жилетках с нашивками, на последнем — женщина. Та самая. На том самом, полированном до слепоты Road Glide. Они остановились не как зрители — перегородили полосу, отрезав место действия от остального мира. Моторы не заглушили. Они урчали — низкое, предупреждающее ворчание. Толпа затихла, разом отхлынув на пару шагов. Мужик с майкой отдернул руку от «Хонды», как от раскалённого железа. Водитель, ещё секунду назад красный от ярости, обернулся и обомлел. Он видел не просто байкеров. Он видел деньги, силу и полное безразличие к его царапине и его праву. Он съёжился. Женщина сошла со своего «Харлея» последней. Она сняла очки, и её взгляд, холодный и оценивающий, медленно обвёл толпу. — Развлекаетесь дегенераты? — спросила она. Голос был негромким, но каждое слово падало, как камень. — Мужик на девчонку с мигалкой наехал? Или девчонка на мигалку? Ни то, ни другое? Так идите и развлекайтесь где-нибудь в другом месте. Сьебались кретины на раз-два , пока яйца не поотрывала! Она даже не повысила голос. Но в её интонации была такая окончательность, что несколько человек из толпы просто развернулись и пошли прочь. Только тогда её взгляд упал на Нору. На её поцарапаную «Хонду», на зажатую, явно повреждённую ногу, на пустое, грязное лицо. Что-то мелькнуло в её глазах. Не узнавание. Интерес. Как к необычной детали на свалке. Она сделала пару шагов вперёд, игнорируя остальных. — Что, новичок, — сказала она, и теперь её голос звучал только для Норы, — красный свет для тебя — декорация? Или решила проверить, насколько прочный бампер у «Тойоты»? Нора молчала. Она смотрела на эту женщину, на её идеальную кожаную экипировку, на её лицо, не тронутое ни страхом, ни стыдом. Это была не спасительница. Это была демонстрация силы. Та сила, которой у неё не было. Которая разгоняла толпу одним своим видом. Один из мужчин-байкеров, здоровенный детина с седой бородой, негромко бросил: — Алиса, не связывайся. Видишь же — обдолбаная какая-то. Сама виновата. Женщина даже не обернулась. — Вижу, — коротко бросила она через плечо. — Вижу, что ей сейчас или на ноги встать и ехать, или тут же скорую вызывать. А вы все вокруг — как стая воронья, только поклёвку ждёте. Она снова посмотрела на Нору. — Можешь ехать? — спросила она уже без намёка на насмешку. Чисто технический вопрос. Нора, превозмогая боль, кивнула. Она смогла. Она должна была. Особенно сейчас, перед ними. — Тогда встаём и едем. Медленно. До первого перекрёстка мы тебя прикроем. Дальше — сама. И в следующий раз, детка, смотри на светофор, а не в свою задницу. Яснее ясного? Это не было сочувствием. Это был приказ от профессионала к дилетанту. И в нём было больше реальной помощи, чем во всей показной ярости водителя или злобном любопытстве толпы. Нора, хромая, подняла «Хонду». Завела. Женщина кивнула одному из своих. Тот на своём массивном «Харлее» медленно тронулся, заняв позицию слева от неё, отсекая пространство. Она — справа. Они образовали вокруг неё и её жалкой «Хонды» живой, рокочущий кордон и на минимальной скорости повели её от этого места, оставляя позади растерянную толпу и водителя, который уже тихо ругался, разглядывая свою царапину в одиночестве. Они проехали так два квартала. До светофора. Там женщина жестом остановила своего спутника. — Всё, — сказала она Норе. — Дальше сама. И запомни: на дороге либо ты едешь, либо тебя едут. И второе — гораздо больнее. Упс. И с последним, едва уловимым, почти издевательским подмигиванием, она развернула своего стального коня и вместе со своей группой растворилась в вечернем потоке машин, оставив Нору стоять на перекрёстке одной, с больной ногой, разбитым байком и новым, страшным знанием, что в этом мире есть не только петушки вроде Лео и злобная толпа. Есть ещё холодные, безжалостные хищники на колёсах, которые живут по своим правилам. И сегодня они просто решили не дать стае шакалов растерзать раненого зверя. Не из милосердия. Из презрения к шакалам. И, возможно, из какого-то своего, непонятного ей пока, кодекса. Это был урок куда круче, чем всё, что было до этого. Стоп-сигналы группы байкеров таяли в потоке, как три красных уголька. Нора стояла на перекрёстке, нога пульсировала болью, в голове гудел вакуум после всего случившегося. И вдруг этот вакуум прорвался. Не мыслью, а спазмом воли. Всё, что было — Лео, толпа, унижение, боль — сжалось в один тугой ком в горле, которому нужен был только один выход: движение. Вперёд. За ними. Она даже не подумала «а что я скажу?». Она рванула. Резко, некрасиво, дёрнув сцепление, отчего «Хонда» взвыла и качнулась. Боль в ноге прожгла белым огнём, но она вжала её в педаль. Она не ехала — она неслась, лавируя между машинами, цепляясь взглядом за мелькающие вдали красные точки. Она догнала их на следующем светофоре. Они стояли компактной, рокочущей группой. Она замедлилась, сердце колотилось так, что, казалось, заглушит мотор. Она не знала, что делать. Подъехать сбоку? Сзади? Она выбрала самое простое — остановилась метрах в десяти позади, как незваный попутчик, и просто смотрела на них, задыхаясь. Светофор сменился. Они поехали. Она — следом, соблюдая дистанцию, но не отставая. Так они проехали несколько кварталов, пока колонна не свернула на большую, хорошо освещённую АЗС премиум-класса. Нора притормозила у въезда, наблюдая, как они, как по команде, занимают ряд колонок. Она видела, как Алиса — та самая женщина — спешилась у дальней колонки, сняла шлем, встряхнула волосами. И тут Нору накрыло. Страх. Абсолютный, животный. Что она скажет? «Спасибо»? Смешно. «Возьмите меня»? Унизительно. Она стояла в нерешительности, мотор тихо урчал, а нога горела. И тогда Алиса, повернувшись, чтобы повесить шлем на руль, взглянула прямо на неё. Через всё пространство заправки. Не удивлённо. Пристально. Как будто ждала. Этот взгляд стал пинком. Нора медленно, почти на холостых, подкатила к соседней колонке, через одну от Алисы. Заглушила двигатель. Сидела, не двигаясь, чувствуя, как взгляд женщины буравит её висок. Алиса, закончив с заправкой, повесила пистолет на место и обернулась. Её взгляд скользнул по помятой «Хонде», по бледному, напряжённому лицу Норы, и задержался. Не на благодарности в её глазах, а на чём-то знакомом в чертах. — Ты преследуешь меня, котёнок? — спросила она, не двигаясь с места. В её голосе не было угрозы, только усталая констатация факта. — Нет! Я… я хотела сказать спасибо. За тогда. — «За тогда» уже сказано. У тебя пять секунд, пока я не села в седло. Говори, что на самом деле хочешь. Нора проглотила ком в горле. — Я… могу работать. Я механик. — Она выпалила это, как пароль. Алиса подняла бровь, и в её глазах мелькнула искра не то что интереса, а узнавания. — Механик? — она медленно подошла ближе, разглядывая Нору так пристально, что та почувствовала себя под микроскопом. — Ебушки-воробушки… — на её губах дрогнула короткая, недобрая усмешка. — А я тебя, кажется, помню. Ты же та самая кошечка, что у себя во дворе свечи мне меняла. Да? Нора молча кивнула, сердце заколотилось где-то в висках. — Значит, кися всё-таки вырвалась из своего болота, — констатировала Алиса, скрестив руки на груди. Её взгляд прошелся по Норе с ног до головы — грязные кеды, потрёпанные шорты, выгоревший топ. Оценка активов. — И что, думаешь, в большом городе твои навыки понадобятся? — Я всё сделаю! — вырвалось у Норы с отчаянной горячностью, которая тут же заставила её сгореть от стыда. Алиса снова усмехнулась, но на этот раз в усмешке было меньше насмешки, а больше… расчёта. — А знаешь что? — сказала она, уже поворачиваясь к своему байку, но бросив через плечо. — Можешь и пригодиться. Не здесь и не сейчас. Есть у меня один гараж. Не для красоты. Для… хлама. Старые проекты, неудачные покупки. Всё ржавое и мёртвое лежит. Если в твоём болоте ты и правда руки наростила — можешь попробовать там поковыряться. Без гарантий. Справишься с одной грубой железякой — поговорим о следующей. Сломаешь что — будешь отвечать. Не деньгами — у тебя их нет. Работой. Долгой и грязной. Интересует? Это не было предложением дружбы или членства в клубе. Это был контракт на самых чёрных условиях. Но для Норы это был маяк. Не тёплый и не уютный, но единственный в этом тёмном море. — Интересует, — сказала она, и голос её на удивление не дрогнул. — Умная кошечка, — без одобрения бросила Алиса, доставая из кармана куртки смятый чек и ручку. Она что-то быстро нацарапала на обороте — адрес, кривой, как пьяная змея. — Вот. Завтра с утра. Не опаздывай. Я терпеть не могу ждать.И вот еще, возьми, если замок не заржавел конечно- Она сунеула ей в руку маленький ключ. Приедешь позвони , там городской есть , на всякий случай. Она сунула бумажку Норе в руку, села на «Харлей» и, даже не взглянув больше, растворилась в потоке машин с рёвом, который показался Норе теперь не угрозой, а зовом. Она стояла, сжимая в потной ладони клочок бумаги с адресом. Это не было спасением. Это был билет в чистилище. Но даже чистилище было лучше того ада, из которого она только что выбралась. Нора уехала. Не туда, где свет и шум, а обратно — к тому самому заброшенному навесу старой АЗС, её первому «укрытию» в городе. Ирония была горькой, как полынь: утром она выехала отсюда с надеждой, вечером вернулась — с пустотой. Она заглушила мотор. Тишина ударила по ушам, но на этот раз не оглушающе — она была густой, тяжёлой, как вата. Голода она не чувствовала. Жажды — тоже. Она чувствовала пустоту. Не ту звонкую, что была после падения, а глухую, всепоглощающую. Пустоту в животе, в груди, в пальцах, сжимавших ключ. Пустоту в мыслях, которые отказывались выстраиваться во что-то осмысленное. Она была как сосуд, из которого вылили всё содержимое и теперь он звенел от собственной ненужной лёгкости. Она не раздевалась. Свернулась калачиком прямо на холодном бетоне в самом тёмном углу, подальше от дороги, прислонив спину к колонне. Закрыла глаза. Но за веками не пришла тьма. Там стояла Алиса. Чётко, как наяву. Не лицо — силуэт на фоне вечернего неба. Поза: одна нога чуть впереди, рука на бёдре, плечи отведены назад. Поза власти. И голос. Не крик, а тот самый, низкий, режущий бас, который даже не повышал тона: — Так идите и развлекайтесь где-нибудь в другом месте. И другая фраза, брошенная уже с лёгким, ледяным презрением: — Съебались кретины на раз-два, пока яйца не поотрывала! Внутри Норы что-то сжималось и разжималось в такт этим словам. Это не было страхом. Это было очарованием. Глубоким, почти мистическим. Алиса была не человеком. Она была идеалом. Воплощением той самой силы, о которой Нора только смутно мечтала, глядя на плакаты с байками. Силы, которая не просит, не упрашивает, не надеется. Которая диктует. Которая одним взглядом и парой фраз разгоняет стаю шакалов. Которая свободна не потому, что у неё нет цепей, а потому, что она сама — кованая цепь, которую никто не осмелится надеть. Быть такой. Хотя бы на йоту приблизиться к такой. Эта мысль стала единственной точкой опоры в её внутреннем вакууме. Не мысль даже — мантра. Она заслоняла собой стыд от Лео, боль от падения, ужас от толпы. Потому что теперь у неё был образец. Путь, пусть невероятно далёкий и, скорее всего, недостижимый. Но он был. Она не заметила, как заснула. Не было снов — ни страшных, ни светлых. Был просто провал в эту самую пустоту, которая теперь, однако, была уже не абсолютной. В ней тихо светился, как далёкая холодная звезда, тот самый силуэт на «Харлее». И этого странного, болезненного света было достаточно, чтобы утро после всего этого кошмара не казалось окончательным концом. Утро было холодным и колючим, как стекловата. Оно пронизывало тонкую ткань топа, цеплялось за кожу, высасывая последние остатки ночного оцепенения. Пустота внутри не ушла — она просто замёрзла, превратившись в тяжёлый, неподвижный лёд под рёбрами. Задерживаться под навесом, который уже пах не просто пылью, а поражением, не было ни сил, ни желания. Она села на «Хонду», завела её. Мотор схватился с первого раза, будто и ему здесь нечего было делать. Она выехала на дорогу и покатилась. Вникуда. Просто чтобы двигаться. В кармане жгло смятый клочок с адресом. Но город был лабиринтом без нити Ариадны. Она остановилась у автобусной остановки. Там стоял один мужичок, средних лет, в помятой куртке, уставившись в асфальт. Она заглушила мотор. — Эй, — голос у неё вышел сиплым от холода и молчания. — Подскажите, как проехать… Мужичок повернул голову. Взгляд его скользнул по ней — по заношенной одежде, по грязному байку, по лицу, на котором было написано всё, что угодно, кроме денег и статуса. Его глаза встретились с её на долю секунды — и тут же отпрыгнули в сторону, уткнувшись обратно в его же потрёпанные туфли. Он сделал вид, что не слышал. Занялся созерцанием воображаемой пылинки. Раздражение кольнуло Нору где-то под ледяной коркой. Острое, но быстрое. За спиной загудел клаксон подъезжающего автобуса, требуя, чтобы она убралась с дороги. Обычно она бы пропустила. Отъехала в сторону, сжалась. Но сегодня что-то было иначе. Та же пустота, но без страха. В ней не было места для страха — его вытеснил этот холодный, тяжёлый лёд. Она не тронулась с места. Не отъехала. Спокойно, почти медлительно, слезла с байка, оставив его стоять поперёк подъезда к остановке. Подошла к водительской двери автобуса, которая с шипением открылась. Из неё уже несло руганью. — Ты чего, глухая?! Убери коня! — рявкнул водила, краснолицый, с седыми щетинистыми бровями. Нора не ответила. Она достала из кармана тот самый смятый листок и, не говоря ни слова, сунула его ему под нос, прямо перед лицом. Палец ткнула в криво написанный адрес. — Это где? — спросила она. Коротко. Без «извините», без «подскажите пожалуйста». Голос был плоским, как лопата. Водитель хотел рявкнуть снова. Его губы уже сложились в привычное грубое слово. Но он посмотрел ей в глаза. И увидел там не вызов, не наглость. Пустоту. Ту самую, ледяную, в которой не было ни страха перед его гневом, ни надежды на его помощь. Только требование. Простое, как удар. Он замер на секунду. Потом, фыркнув, тыкнул толстым пальцем куда-то налево. — Там, на втором светофоре налево, потом до конца промзоны. Сараи синие будут. Там и ищи. А теперь отъезжай, народ ждёт! Нора забрала листок, кивнула — коротко, почти незаметно. — Спасибо, — бросила она уже отходя, и в этом слове не было ни капли благодарности. Это была констатация завершённого действия. Она села на байк, завела, медленно, не обращая внимания на недовольные взгляды пассажиров из окна автобуса, отъехала на обочину и покатила по указанному направлению. Триумф? Нет. Это было что-то меньшее, но твёрже. Ощущение, что можно не просить, а требовать. Пусть даже ценою того, что тебя сочтут стервой, дурой или чем похуже. Главное — получить ответ. Она ехала, и только теперь заметила, что стрелка бензометра давно уже дрожит у красной черты. Бензина надолго не хватит. Ещё одна проблема. Но сейчас она казалась такой же простой и решаемой, как и адрес на клочке бумаги. Подъехать, ткнуть пальцем, спросить. «Где заправка?» Или даже не спрашивать. Просто подъехать и ждать, пока кто-нибудь не сообразит, что этой твари на байке нужно топливо, и лучше ей его указать, чем потом разгребать, когда она заглохнет посреди дороги. Мысль была новой, чужой и оттого — страшно притягательной. Она катила дальше, к синим сараям промзоны, чувствуя, как лёд внутри потихоньку начинает обрастать первыми, острыми, как стальные иглы, кристаллами новой, совсем другой силы. Нора остановилась у ряда низких, облупленных сараев в промзоне. Адрес, нацарапанный на обороте чека, вёл сюда. Никаких вывесок, только ржавые номера на дверях. Она нашла нужный — тяжёлую металлическую дверь под №17, запертую на висячий замок, но не самый новый. Она постояла, оглядываясь. Ни души. Тишину нарушал только далёкий гул трассы. Она достала ключ (Алиса сунула его ей в руку вместе с бумажкой — обычный, дешёвый дубликат). Вставила. Замок щёлкнул с сухим скрежетом. Внутри пахло пылью, сыростью и старым маслом. В свете, пробивающемся через запылённое окно под потолком, виднелись контуры: несколько мотоциклов под брезентом, ящики, сваленные в углу запчасти. Не кладбище кастомов, а скорее склад ненужного хлама. Место, куда скидывают то, что жалко выбросить, но и возиться неохота. Она зашла, закрыла за собой дверь. Осмотрелась. На стене у входа висел старый, засаленный телефон-трубка. Рядом — бумажка с номером, написанным тем же подчерком, что и адрес. Она не стала сразу копаться в железе. Подошла к телефону, сняла трубку. Набрала номер. Нора подошла к телефону, сняла трубку. Набрала номер. — Алло, — голос Алисы был тем же, что и на заправке — ровным, без эмоций. — Это Нора. Я в сарае. На том конце короткая, но не пустая пауза. Словно Алиса что-то обдумывала. — Ну что, киска, раздолбалась в городе и решила, что пора мозги включать? — спросила она, и в её тоне не было злобы. Была испытующая ирония. — Или просто денег на бензин нет? Нора проглотила. Это был не тот разговор, который она представляла. — И то, и другое, — честно ответила она. — Вот и славно. Честность — уже плюс. — Алиса слегка смягчила тон, но он оставался деловым. — Слушай сюда. Я тогда чаевые твоему папаше оставила не просто так. Вижу, девчонка с характером и руками не из жопы. Но характера и рук в этом городе мало. Нужна ещё голова. И чтобы она не витала в облаках от первого встречного красавчика. Слова жгли, потому что были правдой. Нора молчала. — Видишь хлам? — продолжила Алиса. — Это твой первый и последний тест. Не на силу. На выносливость и понимание. Разбери эти три остова. Сними всё, что можно продать хоть за копейку. Разложи по уму, подпиши. Если справишься через три дня и не сбежишь от скуки — позвоню, скажу, куда ящики свозить и сколько за это можно выручить. Твоя доля — 30%. Если нет — сарай закроется, и мы с тобой больше не знакомы. Я не благотворительный фонд для сломанных кукол. Я — бизнес. Ты мне либо интересна как партнёр по мелким делам, либо неинтересна вообще. Понятно? Это было жестоко, но честно. Не «иди поработай», а «докажи, что ты не обуза, а актив». Чаевые были авансом. Сарай — первым рабочим днём. — Понятно, — сказала Нора, и в голосе её появилась та же сталь, что была в словах Алисы. — И, Нора… — голос на том конце вдруг стал на полтона тише, почти интимным, но от этого не менее жёстким. — Если снова попадёшь в передрягу, не жди, что я буду из-за каждого угла выезжать тебя отбивать. Один раз — случайность. Два — закономерность. А на закономерности тут быстро заканчивают. Удачи. Щелчок. Разговор окончен. Нора повесила трубку. Она стояла, глядя на ржавые остовы. Внутри не было обиды. Было ясное, холодное понимание правил игры. Алиса не стала её нянькой. Она дала ей шанс перестать быть «кошечкой» и стать кем-то, с кем можно иметь дело. Это было больше, чем жалость. Это было признание потенциала, пусть и зарытого под грудой проблем и ошибок. Она натянула перчатки, взяла ключ. Работа была грязной, скучной и бесславной. Но впервые за долгое время она чувствовала, что делает что-то настоящее. Не для иллюзии любви, не для побега, не для благодарности. Для себя. И ради шанса когда-нибудь подъехать к Алисе не как благодарная фанатка или жертва, а как человек, который выполнил условия контракта и готов обсуждать следующий. Это был не контраст. Это была эволюция их отношений из случайной симпатии в потенциальное, крайне циничное и прагматичное партнёрство. И для Нори, с её опытом, это было самой честной и самой ценной вещью, которую она могла сейчас получить. Как бы там ни было, но это был дом. Не в метафорическом смысле. В самом приземлённом. Крыша (протекающая, но крыша), стены, дверь с замком, ключ от которого лежал у неё в кармане. Место, где можно вытянуть ноги, не озираясь, и где тебя не вышвырнут под утро. Безопасное. Личное. Грязь и бардак были не проблемой. Они были материалом. Она сильная. Она успеет. К вечеру — разобрать. К ночи — очистить и обустроить угол. К следующей ночи — сделать из этого угла комнатку. Чёткий план. Главное — меньше думать. Мысли сейчас были ядовиты. Они тянули в прошлое: к улыбке Лео, к его рукам, к идиотскому чувству, что всё это было «настоящим». Нет. Настоящее вот: ржавые болты, застывшее масло и тишина сарая. Она подошла к груде системно. Сначала — разведка. Сдёрнула все брезенты одним резким движением, обнажив то, что предстояло разобрать: три скелета мотоциклов, груду запчастей в углу, несколько ящиков. Не хлам. Задачи. Задачи №1, №2, №3. Инструмент нашла почти мгновенно — не глазами, а руками, чисто интуитивно, как будто её пальцы помнили вес и баланс каждого ключа, каждой отвертки. Ящик был старый, но порядок в нём был — суровый, мужской, логичный. Это её успокоило. Здесь правили законы физики, а не капризы людей. Она выбрала первую «жертву» — самый убитый японский скелет, который уже и на мотоцикл-то не тянул. Взяла ударную отвертку и ключ на 17. И погрузилась. Дальше она могла делать это с закрытыми глазами. И она почти их закрыла, отдавшись чистому, почти медитативному ритму. Щелчок срывающейся гайки. Сухое шипение ржавчины. Глухой стук, когда болт поддавался. Руки двигались сами, быстро, экономно, без лишних жестов. Она не разбирала — она расчленяла, отделяя живое (то, что можно продать) от мёртвого (лома). Карбюратор — в ящик «А». Цилиндр, если стенки целы, — в ящик «Б». Приборку, даже потрескавшуюся, — в «В». Всё остальное — в кучу «на выброс». Мысли отступили. Остался только звук её работы: металлический скрежет, глухие удары, шуршание отбрасываемых в сторону болтов. И её собственное дыхание — ровное, глубокое, в такт движению. Это был единственный звук, который имел значение. Он заполнял сарай, вытесняя из него эхо чужих голосов, смеха, грубых шуток и того леденящего «упс». С каждым открученным узлом, с каждым очищенным от грязи валом, она чувствовала, как очищается и она сама. Не от грязи. От той липкой, ядовитой слабости, что въелась в неё за последние сутки. Здесь не было места жалости к себе. Место было только под ключ на 12 и молоток. К полудню первый остов лежал разобранным на аккуратные, разложенные по кучкам составляющие. Она выпрямилась, потянулась, почувствовав приятную усталость в мышцах спины и предплечий. Не та усталость, что от бессилия, а усталость от сделанной работы. Конкретной, измеримой, полезной. Она посмотрела на свои чёрные от мазута руки, на аккуратные ряды ящиков, на очищенный угол сарая. И впервые за долгое время её губы сами собой растянулись в короткую, безрадостную, но настоящую улыбку. Улыбку не счастья, а контроля. Контроля над хаосом. Над этим куском пространства. Над собой. Это было мало. Но это было её. И с этого можно было строить дальше. Не думая. Просто делая следующий шаг, откручивая следующую гайку, завоевывая следующий квадратный метр своего нового, выстраданного, грязного и абсолютно реального дома. На второй день, когда Нора, покрытая с головы до ног чёрной масляной пылью, вытаскивала убитый коленвал, дверь сарая скрипнула. Вошел не ветер. Вошла Алиса. В дорогих, но простых темных джинсах, мягком кашемировом свитере, в кожаных лоферах, на которых пыль сарая ложилась как оскорбление. Она выглядела усталой. Изнутри. Она молча обошла сарай, смотря на разложенные по ящикам запчасти, на чистый угол. Остановилась, ткнув носком туфли в забракованный карбюратор. — И что же наша рыбка решила выбросить на помойку? — голос был томным, почти ласковым. — Заслонки убиты. Жиклёры не чистить, а менять. Невыгодно возиться, — отчеканила Нора, не отрываясь от вала. — Умная рыбка, — протянула Алиса, и в её улыбке было одобрение хищницы, которая видит, что малёк учится. — Уже не пытаешься всё починить слезами и надеждой. Растёшь. Она подошла ближе. Дорогой, холодный аромат вступил в неравный бой с вонищей мазута. — И на чём же наша девочка ночует? — спросила она, обводя взглядом сарай. Нора кивнула на ящики и брезент. — О-о-ой, — сделала Алиса печальные глазки, но в них искрился лёд. — И что котёнок кушает? Пыль и романтические грёзы? Нора молча указала на пустую банку. Алиса вздохнула — театрально, с придыханием, как актриса в плохой мелодраме. — Ну что ж, моя дикарка явно решила, что путь к моему сердцу лежит через голодную смерть в промзоне. Тронута. Но не одобряю. — Она резко сменила тон, томность испарилась, осталась стальная повестка. — Игра в Робинзона Крузо окончена. Собирай свои… сокровища. Мы едем. — Куда? — Нора насторожилась. — Не в замок, не волнуйся, Золушка, — Алиса усмехнулась, коротко и беззвучно. — У меня есть квартирка. Пустая. Скучная. Там есть кровать, которая не сломает тебе спину, и душ, из которого течёт вода, а не ржавчина. Ты будешь жить там, а работать — здесь. Считай это авансом на будущие подвиги. Мне не нужен гений механики, подхвативший воспаление лёгких от благородной росы на бетоне. Это было сказано с её фирменной сладковатой язвительностью, но за ней стояла неумолимая логика. Забота об инструменте. — Я не просила, — сказала Нора. — Милая, — Алиса наклонила голову, и её глаза стали узкими, как щёлочки. — Ты вообще ничего не просила. Ты просто светишься своей готовностью сдохнуть на этой свалке с гаечным ключом в руках. Это мило. Но непрактично. Я инвестирую. В твои руки. В твой внезапно прорезавшийся мозг. В твоё будущее «спасибо». Так что не спорь со своей сказочной крестной, птичка. Бери, что дают. И будь благодарна, что дают не пинком под зад. Через десять минут у ворот. Не заставляй ждать. И она вышла, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение, что тебя только что усыновила очень красивая, очень опасная и слегка садистичная кошка. Это не было спасением. Это было попадание в новую, более изощрённую клетку. Но в этой клетке была мягкая постель, горячая вода и благосклонное внимание хищницы, которая, возможно, видела в тебе не добычу, а… забавного котёнка, которого можно воспитать по своему образу и подобию. И для одинокой, выброшенной Норы даже такая сделка с дьяволом в юбке от кутюр казалась шагом вперёд. Собраться было недолго. Дольше было отмыть руки под тонкой струйкой ледяной воды из шланга — чёрная мазутная краска въелась в кожу и под ногти, как клеймо. Нора вышла, щёлкнула тяжелым замком и повесила ключ себе на шею. До ворот промзоны она прошла пешком. Трогать «Хонду» с сухим баком смысла не было. Она вышла на пустынную дорогу у забора. Вгляделась. Ни «Харлея», ни Алисы. Сердце ёкнуло — тупым, знакомым ударом предательства. Не дождалась. Подумала, что сбежала. Или просто… передумала. Паника, кислая и липкая, подкатила к горлу. Она простояла так минуту, чувствуя, как холодный ветер пробирается под тонкую ткань топа. И только тогда её сознание зацепилось за машину, стоявшую метрах в двадцати у обочины. Низкая, широкая, угловатая, цвета старого золота. Ламборгини. «Каунтач». Она была настолько не от мира сего, так радикально выпадала из всего, что Нора знала об автомобилях (а знала она в основном грузовики и убитые пикапы), что мозг просто отказался её регистрировать как что-то, имеющее к ней отношение. Это была картинка из журнала, голограмма, ошибка матрицы. Поэтому, когда у машины плавно поднялось крыло-дверь (как у инопланетного корабля) и изнутри донёсся знакомый, томный голос, Нора вздрогнула так, будто её окликнули с того света. — Ты там что, мышек ловишь? — прокричала Алиса, высунув руку и постучав ногтями по карбоновому порогу. — Не стоит, у них глисты! Садись, пока дождь не начался. Или ты решила, что я на том утюге сюда приехала? Нора подошла, онемев. Она заглянула в салон. Кожа. Алкантара. Запах дорогой кожи и ещё чего-то — острого, электрического. Алиса сидела за рулём в больших тёмных очках, её кашемировый свитер казался здесь единственным мягким предметом в этой пещере из углов и приборов. — Ну? — Алиса подняла бровь. — Птичка обалдела от вида гнезда? По дороге перекусим чем-нибудь. А то от тебя разит голодом и героизмом за километр. Давай, тащи сюда свою милую попку, места хватит, если не раздуваться от гордости. Мотор — огромный, многоцилиндровый зверь где-то сзади — тихо заурчал, едва слышно, но с такой глубинной, хищной мощью, что у Норы по спине побежали мурашки. Её собственный желудок, пустой и скрученный, отозвался своим жалким, предательским урчанием. Она, почти не помня себя, протиснулась в низкое, жёсткое кресло. Дверь с лёгким шипящим звуком опустилась, отрезав внешний мир. Тишина в салоне стала абсолютной, кроме этого ровного, звериного посвистывания двигателя на холостых. Алиса повернула к ней голову, сдвинула очки на кончик носа. — Пристегнись, котёнок. А то при первом же повороте вылетишь и размажешь свою многострадальную попку по асфальту. А мне потом отмывать. И прежде чем Нора успела что-то сказать или понять, где находится ремень, машина тронулась. Не поехала. Сорвалась с места с таким тихим, беззвучным ускорением, что Нору вдавило в кресло, а мир за окном поплыл и сплющился в цветную полосу. Это был не байк, не грузовик. Это была сила другого порядка. И Алиса управляла ею одной рукой, лениво, с видом человека, который просто перекладывает вещи с полки на полку. В этом салоне стоимостью в несколько её отцовских мастерских, с этой женщиной за рулём, которая могла быть кем угодно — байкершей, куртизанкой, бизнес-леди, пришельцем — Нора почувствовала себя не спасённой. Она почувствовала себя перенесённой в другую реальность. Где правила, которые она только начала понимать, уже не работали. И единственным проводником в этом новом, ослепительном и пугающем мире была эта женщина, которая называла её «котёнком» и «рыбкой», и в глазах которой читалась бесконечная, скучающая глубина.