Пари без побежденных

Солнечный луч, пробивая занавеску трейлера, бьет прямиком в левый глаз. Где-то по соседству уже орет во всю Боб Марли. Типичное утро трейлерного поселка. И не типичное. Она поднимает голову с его плеча и, жмурясь от навязчивого солнца, целует его колючую щеку. Он медленно поворачивается: — Ты была просто охеренна! Она фыркает, отворачиваясь: — Ага, только я проиграла. Последние деньги! Он на мгновение не понимает, но потом ржет так, что дрожит вся постель: — Дура! Я про ночь, не про гонку! Проиграла и хуй с ней, будет еще, отыграешься. Ты у меня резкая, особенно в поворотах! Его рука скользит по ее бедру, пытаясь ее перевернуть. — Кстати, повернись, еще чуть погоняем. Но она не разделяет его оптимизм. Резко поднимается и идет к умывальнику. — Нет. Гоняй сам. Без меня. Умывается, чистит зубы. Он не сдается без боя, скинув одеяло, демонстрирует свою боевую готовность. — Ну хоть поцелуй, не бросай так... Она непреклонна. Фыркает, натягивая шорты: — Не хочу. Отцепись. Ночью свое получил. Хватит! Задорно отпускает воздушный поцелуй, будто выполняя его желание, и выскакивает из трейлера. — Ну и вали, сучка! — кричит он ей вслед. Она уже этого не слышит. Его слова заглушены стартером, а затем — рёвом, который не был ни рыком, ни воем, а низким, костным гулом, будто разбуженный вулкан прочищал глотку. Перед трейлером стоял Plymouth Road Runner. Не попсовая легенда, а редкий, угловатый зверь семидесятого года. Краска слезла местами, обнажив рыжие язвы ржавчины, но в линиях кузова ещё угадывалась прежняя, грубая красота. Машина не для показухи. Машина для дела. Для одного дела — рвать асфальт с места в карьер. Она села за руль, хлопнула дверью. Салон пах бензином, старой кожей и её потом. Её мир. Узкий, жёсткий, честный. Ключ повернулся. Мотор, большой, неуклюжий V8, лениво перевернулся раз, другой, а потом завыл. Не певуче — с хрипотой и металлическим лязгом где-то в глубине. Звук безнадёжности, которая ещё не сдалась. Она выжала сцепление, воткнула первую. Резина, уже почти лысая, с рычанием зацепилась за пыльный грунт. Раннер рванул с места, не стремительно, а тяжело, с упрямой силой бульдозера, и покатил по дороге между трейлеров, оставляя за собой сизый шлейф выхлопа и приглушённые руганью соседей. Она не смотрела по сторонам. Смотрела прямо. На дорогу, которая вела из трейлерного посёлка в остальной Масгранде. В её проблемы. В её долги. Раннер проворно бежал по городу, оправдывая имя. Она вела уверенно, держась левой полосы, ловя отражение зверя в витринах. Улыбка сама полезла на губы — картинка из трейлера, этот нелепый, взъерошенный вид...Улыбается вспомнив как он нелепо выглядел со скинутым одеялом. Встряхнула головой, гоня мысль прочь. Слишком уж засела. Сбросила газ, и «Бегун» мягко нырнул в переулок, будто стыдясь своего рёва на людной улице. Здесь пахло иначе — не бензином и асфальтом, а затхлой водой из трещИн, гниющими фруктами у мусорки и свежей краской похабных граффити, что корявыми стеблями ползли по кирпичу. Проехала метров двести, резина шуршала по разбитому стеклу. Остановилась у знакомого ряда гаражей. Ворота её бокса — ещё закрыты. Калитка в них не заперта. Хороший знак. Алекс уже тут. Или, по крайней мере, скоро будет. Заглушила мотор. Тишина навалилась сразу, густая, как вата. Магнитола в «Бегуне» сдохла ещё прошлой зимой, и чинить её было в списке дел под пунктом «никогда». Сидеть и ждать в этой гробовой тишине, слушая, как где-то капает вода, а по крыше похаживает соседский кот, — то ещё удовольствие. Ещё и пахло. Она вышла, притворив дверь без щелчка, прислонилась спиной к холодному металлу капота. Достала пачку сигарет, закурила. Дым в неподвижном воздухе переулка стелился сизой струйкой. Взгляд упал на граффити напротив — примитивный рисунок, изображавший женщину в вызывающей позе, а под ним криво выведенное: «ИЗАБО ШЛЮХА». Она фыркнула. Не в сторону надписи. А в сторону автора. Потому что знала, кто это. Питер, сын сторожа, долговязый дебил лет восемнадцати. Он пялился на неё каждый раз, когда она приезжала, пытался вставить какое-нибудь «привет, за рулём-то не холодно?». Алекс как-то раз рявкнул на него, и тот ссунулся. Но рисунки — его месть. Дверь в соседнем боксе скрипнула. Вышел мужик лет пятидесяти, в засаленной фуфайке, с банкой чего-то мутного в руке. Увидел её, кивнул, оценивающе скользнул взглядом по машине, по её голым ногам в шортах. — Ждёшь Алекса? — хрипло спросил он, делая глоток. — Ага, — коротко бросила она, выпуская дым. — Он, вроде, с утра говорил, что задержится. Поставщик, мол, подвел, — мужик ухмыльнулся, обнажив жёлтые зубы. — А машина-то что, опять стучит? — Не стучит, — ответила она слишком резко. Его тон намекал, что проблема не в стуке, а в водителе. В том, что девчонка за рулём такого зверя — сама по себе непорядок. — Ну, раз не стучит... — Мужик пожал плечами и, пошатываясь, скрылся обратно в своё темное логово, оставив после себя шлейф перегара. Она докурила, раздавила окурок каблуком. Ожидание превращалось в пытку. Каждая минута здесь, под взглядами пошлых рисунков и соседских алкоголиков, напоминала ей о её месте. Она не была тут равной. Она была девчонкой на тачке Алекса. И пока он не откроет эти ворота, не впустит её в свой священный мир запаха масла и металла, она так и будет стоять здесь — приложение к машине, которой не может управлять одна. Где-то в глубине переулка хлопнула дверь. Шаги. Твёрдые, быстрые. Не шаркающие, как у пьяницы. Сердце ёкнуло — надеждой и одновременно досадой. Зависимость — вот что это было. Проклятая, сладкая зависимость. И звук этих шагов был ключом, отпирающим не ворота гаража, а её собственную клетку. Она не обернулась. Ждала, пока он сам подойдёт и скажет первое слово. Пока он не подтвердит своим присутствием, что сегодня её мир — машина, дорога, скорость — снова будет существовать. В кармане шорт отозвалась тупая вибрация — не тонкий звон, а старый, добрый бульк, будто там завелась тяжёлая жужжащая муха. Достала Сименс. Серый «кирпич», облупившийся по углам. Экран — зелёные пиксели. Сообщение от неизвестного номера: «Чё там с гонкой? Ставлю на тебя пачку!» Какой-то придурок из соседнего района, номер, наверное, спёртый. Она, не глядя, стёрла. Никаких чатов, никаких «историй». Её жизнь не была обложкой. Она была швом на изнанке — грубым, некрасивым, но прочным. Рядом, из того же бокса, выполз мужик в засаленной фуфайке. Увидев телефон в её руке, фыркнул: — О, ретро! У моей бабки такой же на даче валяется. Ты, что, инстаграмма не смотришь? — Не смотрю, — бросила она, суя «кирпич» обратно в карман. Его насмешка была таким же фоном, как запах гнили. Они все думали, что быть не как они — это ущербность. Что если у тебя нет тонкого стеклянного слитка в руке, ты — лузер, отставший от жизни. Они не понимали, что её Сименс и её Раннер — из одного мира. Мира сути, а не формы. Где ценность — в моторе, а не в хроме. В связи, а не в селфи. — Ну ты даёшь, — мужик качнул головой и, пошатываясь, скрылся в своём логове. Она приложила ладонь к капоту «Бегуна». Металл уже остывал. Классика. Всё в её жизни было каким-то упрямым анахронизмом. Машина, которой нет в сериалах. Телефон, которого нет ни у кого. Она сама — в коротких шортах посреди этого мужского, пропахшего мазутом царства. Несовременная. Неудобная. Настоящая. Где-то в глубине переулка хлопнула дверь. Твёрдые, быстрые шаги. Она не обернулась, но пальцы сами сжались вокруг корпуса телефона в кармане. Вот и он. Хранитель её другого, единственно важного анахронизма — скорости. Человек, который одним своим видом говорил, что её немодный, упрямый мир ещё имеет право на существование. Алекс вышел из бокса, широко зевая и раздражительно почесывая себя между ног. Этот жест — тупой, животный, самоуверенный. Он всегда раздражал её до скрежета зубов. Но Алекс, казалось, делал это нарочно, ритуально, утверждая своё право быть здесь хозяином. Зверем на своей территории. Она, стиснув зубы, вышла из машины и быстрыми шагами направилась к нему. — Хватит массировать себя там, всё равно мозгов не добавит! Он наконец «заметил» её, лениво скосив взгляд, и махнул рукой, будто отмахиваясь от мухи. — Привет, казявка! «Казявка». Слово-пощёчина. Оно стирало всё: её гнев, её поражение, её личность. Сводило к назойливому насекомому. Крови ударила в виски. — Сука, кретин, не называй меня казявкой, мудило! — Она надвигалась на него, сжав кулаки, — Казлина! Я продула всё, что имела! Из-за тебя! Он лишь отмахнулся, широко ухмыляясь. Его спокойствие было оскорбительнее любой грубости. — Да брось. Тебе просто обычной автошколы не хватает, — проговорил он, с наслаждением растягивая слова. — Смотри, все такие очаровашки ходят к инструкторам, а ты с чего-то решила, что ездить умеешь. Тьфу! Он сплюнул почти у её ног. Слюна шлёпнулась в пыль, оставив тёмное пятно. Она не выдержала, пнула. Не попала — он, скользкий ублюдок, лишь отшатнулся, не переставая ухмыляться. Но увернуться от града кулачков, которые она всаживала ему в грудь, уже не смог. — Сволочь! Скотина! Урод! Каждое слово было выстрелом. Каждый удар — попыткой пробить эту броню его презрения. Он ржал. Ржал так, что, казалось, вот-вот захлебнётся. Не потому что ей было больно. Потому что для него это был спектакль. Забавная истеричка. Его смех был хуже любого удара. Он подтверждал: всё, что для неё было трагедией, для него — развлечение. И вот, в самый разгар её ярости, сквозь собственный смех он процедил, ловя её запястье, чтобы остановить град ударов: — Ну-ну, успокойся, стрекоза... А то ключи от гаража не отдам.Кому ты тут, кроме меня, нужна-то, а? Изабо пожимает плечами, её взгляд выжигает дыру в его лице. — Карб — говно. Где ты его брал? Поеду, расколю его им об рожи! Алекс смеётся, но в смехе нет тепла. Есть привычное, уставшее превосходство. — Эй, утихомирься, рыжая соня. Кому ты там что расколешь? Одна такая расколола — семерых родила! А карб — норм. Это ты его в красную крутила. Опять. Изабо рычит, но в рыке уже слышится трещина отчаяния. — А что мне остаётся теперь? Алекс, у меня к вечеру даже заправиться не на что будет! Он мрачнеет. Не от сочувствия. Его лицо становится счётным устройством. Он медленно вскидывает голову, и в его глазах зажигается холодный, оценивающий огонёк. — А любовничек, с которым уехала вчера... что, не заплатил? — Он делает паузу, давая яду впитаться. — Не с теми трахаешься, стрекоза. Фраза бьёт точно в цель. Она кривит губы в оскал, пытаясь парировать: — А надо — с тобой, да? Не дорос! Он не огрызается. Он пожимает плечами. Этот жест страшнее любой бравады. Это жест человека, который знает свою цену и уверен в своей позиции. — Зато я — стабилен. — Он произносит это слово смакуя, как дорогой коньяк. — И, заметь, щедрый! Изабо рычит, но в горле уже ком — не от слёз, от бессильной ярости. — Так что мне, блять, теперь? В жопу дать, чтобы ты мне бензин налил? Алекс наконец ухмыляется. Широко, некрасиво. — Можно и так. Но ты и так должна. За карб. За вчерашнюю гонку, которую просрала. За то, что твою рожу еще знают на треке и на неё ставят. — Он делает паузу, давая ей прочувствовать вес каждого слова. — Ты, дура, думаешь, я из любви к искусству этот сарай грею? Ты — мой актив. И актив должен приносить прибыль. А ты второй месяц в минусе. Твои долги — мои долги. Твоё позорное говно на треке — мой позор. Он сплёвывает на бетон, прямо между её ног. — Так что вот тебе план, стрекоза. С сегодняшнего дня ты не трахаешься ни с кем, пока не отыграешь мне долг. Потому что каждая твоя ночь на стороне — это расфокусировка — это брак в работе. А я за брак не плачу. Я его выбиваю. Он поворачивается, чтобы уйти в гараж, но на пороге оборачивается. — Карб на столе. Собирай. А если не нравится — ключ на стол, и свободна. И посмотрим, куда ты на своей памяти о бензине уедешь. Он скрывается внутри. Изабо стоит, не двигаясь. Её тело дрожит мелкой, частой дрожью — не от страха, а от чистой, неразведённой ненависти. Он только что выложил на стол всю схему. Она — животное на откорме. Её кормят ровно до тех пор, пока она не начнёт давать мясо. А если не даёт — отправят на убой или вышвырнут в канаву. Она смотрит на открытую дверь гаража. Там лежит карбюратор. И там же лежит её ошейник. Изабо стояла у верстака, пальцы сами собирали карб. Не по инструкции — по памяти мускулов. Каждая канавка, каждый жиклёр — как строки старого заклятья. Алекс, блядь, был прав. Карб был норм. Говном была она, когда вчера давила педаль так, будто хотела не выиграть гонку, а вогнать её себе в глотку, чтобы захлебнуться и не чувствовать этот утренний холод в желудке. Она затянула последний болт. Руки дрожали не от усталости — от тихой, белой ярости. Не на него. На себя. За то, что позволила впрячь себя в эту упряжку. За то, что её демон скорости теперь на побегушках у долбаного механика с сигаретой в зубах и калькулятором вместо сердца. «Контракт, — напомнила она себе, вытирая руки об засаленную тряпку. — Условия — дерьмо. Но правила — есть. Значит, их можно обойти. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь, сука, я отыграюсь. Не деньгами. Твоим же дерьмом. Твоим же железом. Я выжгу тебя из этой схемы, как ржавчину кислотой.» Изабо, разглядывая карб, отложила его в сторону и влетела в комнатушку Алекса. — Слушай, а достанешь ещё два? Новеньких! Алекс лениво повернулся на стуле, закатив глаза. — Да хоть все три. А тот, что стоит, повесишь себе на шею как талисман. Всё равно проебешь. Разницы-то, с новыми или старыми, — он сделал паузу, наслаждаясь её нахмуренным лицом, — хоть вообще без них. Так даже интереснее. Интереснее. Слово прозвучало тихо, но в нём была вся его суть. Ему было интересно наблюдать за её борьбой, а не за её победой. — Нууу, Алееекс! Пожалуууйстааа! Я с ними и 911 рвать буду! — 911, ага. Жопа не треснет, до плеч? Удар ниже пояса. Грубо, по-мужски, сводя её амбиции к физиологии. — Нет. Не треснет. Увидишь. Только помоги. Он резко кивнул. В его глазах вспыхнул холодный азарт. — Хорошо. Я поговорю с ребятами насчёт гонки. Если сделаешь что-то достойное — долг снят. Если проебешь, как я и знаю... — он выдержал паузу, — ты моя. Окончательно. Без разговоров. Тишина. Не «будешь со мной». «Ты моя.» Как вещь. Как трофей. Как окончательное решение многолетного спора. Она округлила глаза. Не от страха. От оскорблённого непонимания. — Сдурел? — Видишь. Заведомо сдалась уже, — произнёс он, и в его голосе звучало не разочарование, а торжество. Он поймал её. Не на страхе. На понимании. — Так что лети отсюда. И занимайся своими делами. Она не уходила. Её гордость была растоптана, но внутри что-то закипало. — 1978 года? Турбо? — переспросил он, будто проверяя, не бредит ли она. — Мечта, да. Особенно в первом же повороте, когда тебя развернёт. Ты привыкла давить газ, а не чувствовать, как у тебя сзади полтонны железа висит на хвосте. У «Бегуна» сила — в ногах. У той железяки — сила в заднице. И мозги должны быть в заднице, чтобы ей управлять. У тебя там что, мозги выросли? Она упрямо вскинула голову, отвечая вызовом на вызов: — А я смогу! На прямой шансы есть! Алекс рассмеялся, глядя на неё как на умалишённую. — Дура. Нет шансов! Это разные категории! Твой бульдозер создан, чтобы давить. А та машина — чтобы соблазнять и убивать. Ты хочешь покончить с собой красиво? Ну так прыгни с моста. Дешевле. Изабо слушала, не перебивая. Каждое его слово — «гильотина», «задница» — не пугало её. Заводило. В её голове уже рисовалась картина: не просто гонка, а ритуал. Грубая, честная мощь против коварного, изощрённого безумия. «Костями и асфальтом», — повторила она про себя. Именно. Не его деньгами. Не его милостью. Её костями. Её асфальтом. — Так ты достанешь карбы? — спросила она ровно, глядя ему прямо в глаза, сжигая его насмешку голой решимостью. Он понял. Она не испугалась. Она приняла описание как условия. Его лицо снова исказила усмешка, но теперь в ней читалось не презрение, а что-то вроде уважения к степени её безумия. — Достану, — кивнул он. — Но мой ультиматум в силе. Проиграешь — ты моя. Окончательно. Будешь ездить, куда скажу. Договорились? Она медленно кивнула. Не в знак согласия на рабство. А в знак того, что принимает вызов. Потому что в глубине души она уже знала: даже если проиграет, он уже никогда не сможет владеть ей полностью. Потому что в его глазах она увидела не только собственника. Увидела соучастника. Соучастника в её собственном, самоубийственном замысле. Она развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Алекс не стал её удерживать. Он откинулся на спинку стула, и на его лице расплылась не улыбка, а гримаса удовлетворения. Первый ход был сделан. Игра началась. Он поставил на кон всё, что ему было нужно, — её. И был уверен, что выиграет. Ведь правила диктовал он. Изабо ушла, и внутри, вместо страха, гудела тихая, ясная ярость. Он думал, что загнал её в угол. А он только вытолкнул за пределы своей доски. И теперь ей предстояло найти свою игру. И своего противника. Не того, которого он назначил. А того, кто сможет дать ей не позор, а оружие. Её мечта перестала быть абстрактной. Она обрела форму, звук и смертельный характер. И первый шаг к ней был сделан. Не к победе. К войне. Она топает по городу медленно. Спешить некуда. Возвращаться в трейлер — последнее дело. Там будет его мычание, запах вчерашней жареной картошки и немой вопрос в воздухе: «И что дальше?» Алекс — мудило. Но мудило с доступом к запчастям. И он прав в одной убийственной вещи: эти связи — расход ресурсов. Время на ссоры — это время не на регулировку клапанов. Энергия на оправдания — это энергия не на педаль газа. Каждый такой вечер — проигранная сотая. Каждая ссора — трещина в концентрации. А потом — проигрыши. А потом — долги. Порочный круг. В голове стучит, как набат: пять-восемь-ноль лошадиных сил. Полный привод. Она мысленно раскладывает гонку по полочкам. Разгон. У «Бегуна» — рычание, пробуксовка, борьба за прямую. У неё — сноп искр из-под всех колёс, вжатие в кресло. Поворот. У неё — ловить момент, ждать, когда задок устаканится. У неё — газовать сразу, и механика сама вытолкнет, как из катапульты. Как с этим бороться? Мощность? Можно влить в «Бегуна» ещё кубов. Но это новая машина. Нет денег. Нет времени. Привод? Забыть. Это новая машина. На её постройку уйдёт жизнь. Вес? Можно облегчать. Но это похороны надёжности. Хрупкая машина ломается. А запасной нет. Она уйдёт в закат быстрее, чем я включу четвёртую. Констатация. Не обида. Факт. Блядь. — Мысль вырывается хриплым шёпотом. Не мат от злости. Мат от бессилия. Надо было так вляпаться. Но вляпалась-то не в гонку. Вляпалась в него. В Алекса. В эту систему, где её талант — заложник его обид и его склада. Если бы она была свободна... Может, нашла бы другого механика. Может, купила бы убитую «Сильвию» — машину своего поколения, которую можно настроить против Porsche на его же поле. Но нет. У неё есть он. И её чемодан-бульдозер. И мечта о гильотине на колёсах, которая стала символом пропасти между «возможно» и «невозможно». Она останавливается у витрины закрытого салона. За грязным стеклом — старенькая «Тойота». Не суперкар. Просто машина. Свободная машина. Никому ничего не должна. Она смотрит на своё отражение. Уставшее лицо девчонки, которая замахнулась на слишком много. «Что ты делаешь?» — спрашивает отражение. «Не знаю. Но назад дороги нет. Значит, нужно найти дорогу вперёд. Даже если она ведёт в стену.» Она разворачивается и идёт дальше. Не к трейлеру. Просто идёт. Чтобы отсрочить момент, когда придётся вернуться в клетку и играть по его правилам. Хотя бы на эти полчаса она свободна. Свободна думать о поражении. Свободна ненавидеть его. И свободна, как это ни парадоксально, хотеть той самой Карреры — не как трофея, а как единственной причины для всего этого дерьма. Как маяка в тумане долгов, унижений и невыполнимых задач. ...В голове стучит, как набат: пять-восемь-ноль лошадиных сил. Полный привод. Но за цифрами — пропасть. Десять лет разницы? Хер там. Десять световых лет разницы в головах. Она представляет сборочный цех где-то за океаном: чистота, тишина, инженеры в белых халатах. И цех в Детройте: грохот, запах сварки, крик «Воткни туда большой блок, и пусть эта сука рвёт асфальт!» Одна школа думает о том, как машина поведёт себя на выходе из поворота на мокром. Другая — о том, как она сдерёт резину со скатов при старте. «Шоу против трека», — проносится в голове. Алекс, блядь, опять прав. Её «Бегун» — артист. Создан для рёва и дыма. Та «Каррера» — спортсмен. Создана, чтобы молча перемалывать километры и показывать время. Как с этим бороться? Не настроить карбюратор. Переубедить физику. Заставить театрального громилу выиграть балетный конкурс. Это — бред. Она уйдёт в закат быстрее, чем я включу четвёртую. Потому что ей нужно переключаться. А ему — нет. Его мир — цельный. Её мир — разорван пополам: её американское сердце бьётся в груди у немецкой мечты. Блядь. Надо было так вляпаться. Не в Porsche. В непонимание. В то, что она двадцать лет дышала выхлопом одной философии, а теперь заболела другой. И эти две философии в одной голове воюют. Одна кричит: «Дави газ, рви!». Другая шепчет: «Рассчитай, сбрось, войди плавно...» Ей физически тошно от этой каши. Она предаёт. Предаёт свой «Бегун». Свою родную, простую, яростную веру. Ради призрака, который всё равно уедет от неё на первом повороте. Может, Алекс и не мудило. Может, он — единственный якорь. Единственный, кто говорит на её старом языке. Кто напоминает ей, кто она. Артистка из трейлерного посёлка, а не инженер из гоночной лаборатории. Сев на лавочку в парке, она автоматически отключилась. Её разбудил гвалт детей, носившихся по дорожкам. Она морщится. По сути — такая же. Только их, если заиграются, просто поставят в угол. А она сама себя уже в него поставила. И угол этот — размером с трейлерный посёлок, гараж Алекса и долг, который висит на ней, как гиря. Встаёт и уходит. Мысли вязкие. Пива. Конкретная, простая цель. Но в кармане — пыль. Не долго размышляя, она идёт в «Колесо». Там хоть кто-то да будет. Свои — с деньгами и вечным «ну что, как дела?». Залётные — с деньгами и глупыми глазами. Она не откажет. Но продолжения не будет. Она чётко отчерчивает эту линию. Пиво — да. Разговор — пожалуйста. Всё. Рука на колене — уже граница. Потому что её тело теперь — не её. Оно в залоге. У Алекса. У долга. У той безумной идеи Porsche. Отдавать его просто так, за бутылку лагера, — дешево и глупо. Достаточно связей. С Алексом — связь-кандалы. С тем парнем из трейлера — связь-нора. Каждая новая ниточка только запутает паутину. И так на кону больше, чем жопа. На кону — будущее. Призрачное, безумное, но её. «Колесо» встречает её знакомой смесью запахов: старого пива, чипсов и дешёвого одеколона. Музыка гремит. Она на пороге, щурясь от полутьмы, делает быстрый сканирующий взгляд по залу. Она делает выбор. Не к своим. К чужим. Со своими — вопросы, притворное участие, это тягостное «мы же тебя знаем». С чужими — проще. Сыграть роль. Получить бутылку. Раствориться. Она направляется к столику в углу, уже ловя взгляд парня. Губы складываются в лёгкую, усталую полуулыбку. Не приглашение. Сигнал: «Я здесь. Готова к разговору. Но не более». Пальцы в кармане сжимают корпус «Сименса». Кирпич. Надёжный, немой. Её последняя связь с миром, где не нужно ничего объяснять. Она отпускает его. Шоу начинается. Охота за бутылкой пива и пятью минутами забвения. Правила: Не пересекать черту. Не называть имени. Не оставлять номер. Потому что всё, что у неё сейчас есть, — это её расчёт. И её упрямство. И они оба стоят дороже любого пива. Но пиво сейчас нужнее. Воздух в «Колесе» был густым, словно вата, пропитанная пивом и потом. Музыка заглушала мысли, а это было именно то, что ей нужно. Она устроилась за угловым столиком, нащупав спиной твердую стену. Безопасно. Паренёк, угостивший её бутылкой, оказался болтливым. Звали Ленни, приехал из соседнего города по делам, которые он с пафосом называл «бизнесом», но в глазах читалась обычная скука провинциала, жаждущего приключений. — Так ты тут местная? — перекрикивал он музыку, двигая к ней свою бутылку, будто для тоста. — Бываю, — бросила она, сделав глоток. Холодная горечь разлилась внутри, смывая ком в горле. — По машине видно, — кивнул он, и его взгляд скользнул по её фигуре в обтягивающих шортах с оценкой, привычной, как утренний кофе. — Это ж у тебя тот «Раннер», да? Зверь. Я слышал, тут драг-стрипы иногда устраивают. Ты гоняешь? Вопрос был ловушкой. Сказать «да» — потянуть за собой шлейф расспросов. Сказать «нет» — убить интерес, а вместе с ним и возможность получить вторую бутылку. Она выбрала полуправду. — Иногда. Для души. Денег там не сыщешь. — О, расскажи! — Ленни оживился, придвигаясь ближе. Его колено почти коснулось её под столом. Она не отодвинулась. Правила: не пересекать черту, но позволять думать, что она где-то близко. — Я сам мечтаю на что-нибудь резкое сесть. Да вот, знаешь, кредиты, дела… Он пустился в пространное объяснение своих «дел», связанных с поставками автозапчастей. Изабелла слушала вполуха, кивая, в нужных местах вставляя «ага» или «ну ты даешь». Её мозг, отключенный от собственной ярости, работал на автопилоте. Пока он говорил, она наблюдала. За жестами, за взглядом, скользящим по её губам, за тем, как он уже мысленно представлял, чем может закончиться этот вечер. Пиво заканчивалось. Ленни замолчал, вопросительно глядя на её пустую бутылку. — Ещё? — спросил он, и в его голосе зазвучала та самая нота, ради которой всё и затевалось. Надежда на продолжение. Именно в этот момент, глядя на пузырьки, лениво поднимающиеся со дна новой, только что поставленной им бутылки, её и осенило. Мысль не была философской. Она была пронзительной и простой, как удар ножом. Что, если этого Porsche вообще не существует? Не было никакого загадочного гонщика на турбо-«Каррере». Не было соперника её весу и категории. Была только сказка, которую Алекс вколотил ей в голову, чтобы она сама, добровольно, залезла в приготовленную им клетку и щёлкнула замком. Все эти карбюраторы, вся эта ярость и отчаяние — не подготовка к битве. Это ритуал. Театр одного актёра, где она истязает себя, а он наблюдает с балкона, попивая пиво и считая её долги. Ленни что-то говорил, пытаясь поймать её взгляд. Она заставила губы растянуться в подобие улыбки. — Извини, прости, я задумалась, — сказала она, и голос прозвучал хрипло. — Ты говорил про поставки. А… немецкие запчасти не попадались? Старые. Для Porsche, например. Вопрос вырвался неожиданно даже для неё. Ленни на секунду опешил, потом пожал плечами. — Porsche? В наших-то краях? Бред. Разве что у какого-нибудь олигарха на даче в закрытом посёлке пылится. На рынке такого хлама нет. Зачем тебе? Его ответ был как глоток ледяного воздуха. Не подтверждение, но и не опровержение. Просто констатация: немецкое железо здесь — призрак, сказка для богатых. — Да так, мечтаю, — отмахнулась она, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Не страха. Азарта. Охоты. — Мечтать не вредно, — усмехнулся Ленни, и его рука наконец опустилась на её колено. Тепло, тяжесть, ожидание. Черта. Она быстрым, чётким движением сняла его руку, как снимают паука с одежды. Не грубо, но так недвусмысленно, что он моргнул. — Спасибо за пиво, Ленни. Очень выручил. Но мне пора. — Пора? Куда? — в его голосе зазвучала обидная растерянность - Может ко мне ? Или к тебе ?- —Прости ковбой. Дела. Те самые, — она встала, и её улыбка стала острой, почти хищной. — Автозапчасти ждут. Она вышла на улицу, оставив его разбираться со счётом и своим уязвлённым эго. Вечерний воздух, уже не такой душный, ударил в лицо. Пиво слегка пьянило, но новая мысль, ядовитая и чёткая, прочистила голову лучше любого кофе. Она вышла на улицу, оставив его разбираться со счётом и своим уязвлённым эго. Вечерний воздух, уже не такой душный, ударил в лицо. Пиво слегка пьянило, но новая мысль, ядовитая и чёткая, прочистила голову лучше любого кофе. «Можно помурлыкать с противником». Фраза Алекса теперь звенела иначе. Не найти и договориться. А понять, что противника нет. И тогда единственный способ выиграть — перестать играть в его игру. Но просто отказаться — значит сдаться. Долг останется. Алекс получит право смотреть на неё с тем же усталым превосходством. Значит, выход один — создать свою игру. Навязать ему свои правила. Сделать так, чтобы угроза стала реальной для него. Она шла быстрым шагом, не в сторону трейлера. Пиво и разговор с Ленни выжгли остатки пассивности. Она достала свой «Сименс». Зелёный экран осветил её лицо. Она пролистала короткий список контактов. Выбрала номер с пометкой «Старый». Старый — не имя, а кличка. Ветеран местного андеграунда, знавший все тачки и всех гонщиков в радиусе двухсот километров, ещё когда Алекс пешком под стол ходил. Трубка взялась на пятой гудке, послышался хриплый, прожжённый голос: — Алё? Кто звонит в приличный час? — Старый, это Изабо. На том конце пауза, затем одобрительное кряхтение. — Рыжая бестия. Слышал, влипла по уши. Звонишь, значит, не просто так. — Мне нужна информация. За дорого. Но не деньгами. Должна буду. — Интересно, — в голосе Стырого послышался любопытствующий скрежет. — Валяй. — Porsche 911. Турбо. 1978-го или около того. Есть ли такая штука в нашем регионе? Не на картинке. В железе. Кто владелец? Гоняет ли? Длинная пауза. Она слышала, как на том конце щёлкает зажигалка, затяжка. — Каррера турбо, семидесятые… — проговорил наконец Стырый. — Дорогая игрушка. Слишком дорогая для наших помойных драк. Один такой был лет десять назад — у сынка одного подрядчика. Но тот уехал учиться за границу, а тачку, слышал, продали куда-то. С тех пор — тишина. Легенды ходят, конечно. Будто бы какой-то чудак в старом ангаре под Масгранде коллекцию собирает. Но это байки. Никто не видел. Сердце Изабо заколотилось чаще. — А если бы появился? Если бы кто-то на такой вышел против меня? На драг-стрипе? Старый расхохотался, кашлянул. — Детка, на таком против твоего «Бегуна» выходить — всё равно что стрелять из пушки по воробьям. Бессмысленно и дорого. Любой, у кого есть такие деньги и такая тачка, будет гоняться на частных треках с себе подобными, а не палиться здесь, в нашем дерьме. Зачем ему? Слава? Да он над нашей славой только посмеётся. Каждое слово Старого било точно в цель, подтверждая её догадку. Призрак. Сказка. Пугало. — Спасибо, старик. — Погоди, рыжая. Ты это к чему всё? Алекс голову морочит? — Что-то вроде того. — Осторожней с ним, — внезапно серьёзно сказал Старый. — Он как удав: задавит не злобой, а терпением. И любит, когда жертва сама в петлю лезет. — Это я уже поняла, — тихо сказала Изабелла. — Значит, надо перегрызть ему шею, пока он думает, что я ещё шевелюсь. Она положила трубку. Тьма вокруг сгущалась, фонари кое-где выхватывали из мрака облупленные фасады. Она стояла посреди пустынной улицы, но чувствовала себя не потерянной, а нацеленной. Как ствол. План формировался сам, грубый и рискованный. Изабо ускорила шаг. Гаражный кооператив спал, лишь в паре окон тускло светились лампы. Она направилась не к своему боксу, а в глубь рядов, к тем логовам, где обитали старожилы. Туда, где пахло не амбициями, а забвением и ржавчиной. Дверь в один из боксов была приоткрыта. Внутри, под тусклой лампочкой, сидел мужик лет шестидесяти — старый Мик. Он не пил. Он копался в стареньком моторе «Жука», разбирая его с медитативной точностью. Он был тихим архивом всего, что происходило в кооперативе последние тридцать лет. — Дед, — Изабо остановилась в проеме, не заходя внутрь, демонстрируя, что это не визит, а вопрос. Он медленно поднял на нее взгляд, протер руки ветошью. — Рыжая. Не ко времени. Прогуляться вышла? — Интересует один ангар. Говорят, где-то под Масгранде стоит. Старый, кирпичный. Говорят, там коллекция какая-то пылится. Немецкое. Старое. Старый Мик нахмурился, помолчал, поскреб щетину. — Ангар… За старым аэродромом, что ли. Там пара таких брошенных с древних времен. Но чтоб коллекция… — Он махнул рукой. — Байки. Бомжи там да крысы. Или наркоманы свои дела делают. — А Porsche? Слышали про такой здесь, в округе? Старик фыркнул. — У нас тут Таурус на ходу — уже роскошь. Porsche… Это не отсюда. Это как НЛО — все слышали, никто не видел. Может, лет десять назад проскакивала слух-другой. Потом тихо стало. В его словах не было лукавства, только усталая констатация факта. Porsche здесь был мифом. Призраком. Этого было достаточно. — Спасибо, дед. — На здоровье. — Он снова наклонился над мотором, но, когда она уже отвернулась, добавил тихо, не глядя: — Рыжая, с призраками не воюют. От них либо с ума сходят, либо… находят что-то покрепче призрака. Она не ответила. Вышла на аллею между гаражами. Тишина теперь давила иначе. Не пугала, а подтверждала. Алекс выдумал гонку. Выдумал противника. Создал ей безумную цель, чтобы привязать к себе намертво. Карбюраторы, тренировки, долг — всё это было бутафорией в его спектакле. Значит, правила действительно были ее. Не его. Нельзя победить в гонке, которой нет. Но можно выйти из игры, в которую тебя втянули силой. Она достала «Сименс». Зеленый экран осветил решительное лицо. Не нужно было идти к Алексу с угрозами. Это дало бы ему время среагировать, придумать контрход. Нужно было действовать так, чтобы он узнал обо всем последним. Она нашла в памяти номер, набрала. Трубку взяли после второго гудка. — Слушаю, — голос был молодой, бойкий, слегка наглый. Санни по кличке «Бортовой». Занимался не столько гонками, сколько перепродажей всего, что плохо лежит, включая информацию. — Санни, привет. Это Изабо. — Опа! Звоночек от самой легенды! Слышал, влипла по самые помидоры. — Влипла. Теперь выплываю. Мне нужен адрес. Тот самый, который все обсуждают шепотом. Ангар за старым аэродромом. Не просто точка на карте. А чья это дыра. Саня засмеялся. — Прямо в лоб, я люблю. Дыра — ничья. Муниципальная, заброшена. Но ключи… ключи, говорят, есть у одного чудика. Живет возле рынка. Он там когда-то сторожем был, а потом решил, что ангар — его дача. Чудит там. Что ему надо — не знаю. — Санни ...Адрес. — За наличные или за услугу? — За услугу. Когда-нибудь. Саня задумался на секунду. «Когда-нибудь» от Изабо стоило дороже сиюминутной сотни. — Ладно. Играем в долгую. Держи… Она запомнила адрес, бросила телефон в карман. А дальше — действовать по обстановке. Но действовать самой. Она развернулась и пошла к своему «Бегуну». Машина стояла там же, у закрытого гаража Алекса, холодная и немая. Её оружие. Её свидетель. Она села за руль, завела мотор. Рёв в ночной тишине прозвучал как вызов. Она не поехала в трейлер. И не поехала к Алексу. Она поехала к другому концу кооператива, где в старом кирпичном сарайчике торчали двое. Братва. Один — длинный и тощий, Кость. Другой — толстый и лысый, Кот. Они не гоняли. Они пили, ковырялись в убитых «митцубиси» и знали всё, что творилось в радиусе двадцати километров, потому что им было нехуй делать. Они сидели на корточках у разобранного мотора, грелись у газовой горелки, курили. Увидели её, переглянулись. — О, — сказал Кость, прищурившись. — Дичь сама пришла на выстрел. Чего, Алекс уже всю душу из тебя вытряс? — Заткнись, — буркнула Изабо, останавливаясь в шаге от тепла горелки. — Вопрос есть. Porsche. Старый. Говорят, где-то тут есть. Правда или пиздёж? Кость фыркнул. Кот оторвал взгляд от мотора, посмотрел на неё тусклыми глазами пьяницы. — Порш? — переспросил Кот, почесал лысину. — Было дело. Лет, блядь, семь-восемь назад. Мужик один, его Хромым звали. Гонщик. Не наш, приезжий. Денег — куры не клевали. На какой-то немке, да, похожей на Порш, и катался. Не для гонок — для понта. Потом его как ветром сдуло. Сердце Изабо ёкнуло. Не от надежды. От другого — значит, слух был не на пустом месте. Но старый. — И куда сдуло? — Хер его знает, — пожал плечами Кость. — Сказал кто-то, что он в Пузатом квартале маячил. Там, где новые тачки моют, кафешки. Нам-то там делать нечего. — Он усмехнулся, показав кривые зубы. — Ты что, рыжая, решила его найти? На его Порше против Алекса выйти? Да он тебя нахуй пошлёт, даже разговаривать не станет. — Может, и пошлёт, — сказала Изабо. — А может, и нет. Адрес в Пузатом квартале есть? Где он тусовался? Кот и Кость переглянулись снова. Им стало интересно. Бесплатное цирковое представление. — Кафе «Асфальт», — выдавил наконец Кот. — Там, где дорога закругляется. Но это было давно. Сейчас там, может, уже и кафе нет. А мужик — тем более. Этого было достаточно. Капля. Не истина, а ниточка. — Спасибо, — кивнула Изабо и развернулась, чтобы уйти. — Эй, — окликнул её Кость. — А что нам за инфу? Мы не благотворители. Она остановилась, не оборачиваясь. — Я вам ничего не должна. Вы мне хуй с маслом не предлагали. А если Алекс спросит — вы меня не видели. Она пошла прочь, чувствуя их насмешливые взгляды у себя в спине. Её план с ангаром рассыпался в прах. Вместо него возник другой, более простой и более дерзкий: найти Хромого. Или его след. В Пузатом квартале. В мире, который был ей незнаком — мире чистых машин, кафешек и людей с деньгами, для которых её «Бегун» был бы просто ржавым курьёзом. Она села в машину, завела её. Теперь у неё была не абстрактная цель, а конкретное место. И конкретный риск: ехать туда одной, на своей развалюхе, и тыкаться носом в чужой, враждебный мир. Но назад дороги не было. Потому что назад — это Алекс. А вперёд — хоть какой-то шанс. Она выжала сцепление, воткнула первую. «Бегун» рванул с места, тяжёлый и упрямый. Она ехала не на поиски Porsche. Она ехала на поиски человека, который мог этот Porsche иметь. Или, что более вероятно, на поиски доказательства, что и человек, и Porsche — уже давно пыль. Но даже пыль была лучше, чем сказка Алекса. Потому что пыль — это что-то настоящее. А с настоящим можно что-то сделать. Хотя бы плюнуть на него. Дорога до квартала, где жили люди, взявшие от жизни всё, заняла время. Не расстояние — время. Его высасывали пробки в тех самых районах, где люди либо ещё мечтали чего-то добиться, либо уже похоронили эту надежду. Машины ползли, вялые, как улитки, выдыхая в смрадный воздух усталость целого дня. Минуты, которые могли стать последними каплями в её терпении, вытекали в никуда. Она закипела. Резко дёрнула руль влево, выжала газ, переключившись на передачу ниже. «Бегун» рявкнул, как разбуженный зверь, взвизгнул почти лысыми задними колесами и выстрелил вперёд, вынырнув на встречную полосу. Она неслась по ней, обходя потоки, привычно игнорируя ослепляющий свет фар встречных машин, завистливые взгляды из дешёвых иномарок и раздражённую, глухую ругань, которую заглушал рёв её мотора. Адреналин вколотил в жилы стальную пружину. Было привычно. И даже, чёрт возьми, весело. На миг она снова почувствовала себя хозяином дороги, а не загнанной зверюгой. Веселье кончилось, когда асфальт под колёсами стал другим. Идеальным, тёмным и гладким, как плёнка на дорогом кофе. Пузатый квартал. Широкая улица, залитая ярким, почти хирургическим светом фонарей. Белые заборы, за которыми зеленели идеальные, подстриженные под линеечку лужайки. И на них — пластиковые гномы, фламинго, кролики. Ухоженный, молчаливый сон. Она сбросила газ, и «Бегун», притихший, закатился на эту чужую сцену, его рёв теперь казался похабным сквернословием в библиотеке. «Асфальт». Клуб. Либо он был таким же мифом, как и Порше, возможно придуманным Костью и Котом для потехи, либо находился не тут. Она медленно катилась, всматриваясь в вывески салонов, фитнес-центров, кофеен с непонятными названиями. Ничего похожего. Окраины? Возможно. Где иллюзия красивой жизни даёт трещину. Именно там он и появился. Ближе к краю квартала, где широкие тротуары сужались, а за белыми заборами начали проглядывать пустыри с рекламными щитами. «Асфальт» не просто был — он врезался в глаза. Огромный, угрюмый бетонный короб, оплетённый морозным сиянием неоновых трубок. Вывеска — стилизованная трещина в асфальте — горела кислотно-синим. Перед ним плескалось море асфальта парковки, усеянное десятками машин. Яркие спойлера, тонировка «в ноль», диски с иголочки. Музыка — тяжёлый, давящий бас — вырывалась наружу с каждым открытием двери, била в живот. Изабо съехала на парковку, чувствуя, как её «Раннер» с его облезлой краской и грубыми формами становится тут чужеродным телом, пятном. На неё уже смотрели. Парни, прислонившиеся к блестящим капотам, девушки в коротких платьях, потягивающие коктейли из бокалов. Взгляды — любопытные, презрительные, оценивающие. Она была тут дикарём, заблудившимся зверем из другого мира. Мира, где пахло бензином, потом и ржавчиной, а не дорогим парфюмом и свежей полировкой. Она заглушила мотор. Внезапная тишина после дороги оглушила. Она сидела, сжимая руль, и чувствовала, как по спине ползёт холодный, знакомый стыд. Её поношенные шорты, простая майка, босые ноги в старых кедах — всё было неправильно. Не по форме. Не для этого кастинга. «Нахуй, — мысленно выругалась она, выдыхая. — Ты здесь не для того, чтобы вписаться». Она вышла, хлопнув дверью так, что «Бегун» вздрогнул всем корпусом. Звук, грубый и громкий, приковал к ней ещё несколько пар глаз. Она не смотрела по сторонам. Направилась прямо к чёрному прямоугольнику входа, откуда лились свет и музыка. Она вышла, хлопнув дверью так, что «Бегун» вздрогнул. Звук привлёк ещё больше взглядов. Она не смотрела по сторонам. Направилась прямо ко входу. Два здоровых мужика в чёрном, с серьгами в ушах и пустыми глазами вышибал, перегородили ей путь. — Эй, девочка, — сказал один, голосом, лишённым интонаций. — Фейс контроль. Список. Тебя нет в списке. — Я не девочка, — ответила она, глядя ему прямо в переносицу. — И я не танцевать. Ищу одного человека. Хромой. Слышал? Вышибала не моргнул. — Не слышал. Ва́ли отсюда. Ты и твой… трактор, — он кивнул в сторону «Бегуна», — не вписываетесь в концепцию. Из-за его спины послышался смешок. Какой-то пацан в кислотной куртке хихикал, разглядывая её. Кровь ударила в виски. Старое, знакомое чувство — желание вмазать. Но она сдержалась. Здесь это закончится быстро и плохо. — Концепция — говно, — тихо бросила она, но уже отступая. Она обошла вышибал широкой дугой и направилась не к машине, а к краю парковки, где стояли те, кто выглядел попроще — механики, может, или просто те, кому не хватило наряда для входа. К тем, кто курил в стороне, наблюдая за всем с циничной усмешкой. Пока она шла, её окликнули. Оглянулась — тот самый пацан в кислотной куртке отделился от толпы у входа и шёл за ней, нагло ухмыляясь. — Эй, ржавая! — крикнул он. — Слушай, а дай прокатиться на твоём ведре! Я тебе за это…- Он сделал довольно фривольный жест бедрами. Он был пьян, самоуверен и глуп. Изабо остановилась, медленно повернулась к нему. — Уёбывай нахуй, пока цел, — сказала она ровно. Он рассмеялся, подошёл ближе, протянул руку, будто чтобы потрогать капот. — Ой, да ладно тебе, не жадничай… Она не стала предупреждать. Её рука молнией рванулась вперёд, не для удара. Она схватила его за галстук (он был в галстуке, блядь!) и резко дёрнула на себя, одновременно подставив подножку. Он ахнул, потерял равновесие и шлёпнулся задом в лужу машинного масла, растёкшуюся неподалёку. — Вот твоя прогулка, уёбок, — бросила она, разворачиваясь к машине. Со стороны клуба послышался смех. Вышибалы не двигались с места — для них это было просто ещё одно развлечение. Пацан, красный от злости и стыда, пытался подняться, скользя в масле. Её лицо в свете неона было каменным. Она подошла к группе из трёх парней. Они разглядывали подвеску одной из японок. Увидели её — оценили взглядом, но без той ядовитой презрительности, что была у вышибал. — Мужики, — начала она, доставая пачку сигарет. Предложила. Один взял. — Вопрос на сотку. Слышали про Хромого? Старый гонщик, говорят, лет семь назад тут мотался. Тот, что взял сигарету, прикурил, затянулся. — Хромой? Старина? Был такой, да. На жирном Порше катал. Но это давно. Сгинул. — Куда? — Хер его знает. Слышал, он не гонки проигрывал, а в какой-то крупной игре вляпался. То ли карты, то ли что покрупнее. Слинял, чтобы кости не сложить. — Парень пожимает плечами. — Зачем тебе? — Личное, — сказала Изабо. Сотня информации иссякла. Она уже разворачивалась, когда второй парень, помоложе, качнул головой. — Погодь. Я слышал… не то чтобы точно. Он гонял когда то , не с нашими , потом на большой гонке разбился сильно. Мог бы и выиграть да не сфартило. Уебался головой и переехал сюда. На Эдем. Живет в большом белом доме, почти не выходит- Он с осуждением смотрит на своего друга - Тот что сгинул тот ебанько , кому он нужен что бы искать его -и потом словно одумавшись смотрит с удивлением на Изабеллу - Или может тот бомжара и нужен? «Эдем». Слово прозвучало так же нелепо, как «пластиковый гном» на идеальном газоне. Рай, которого не было. Или был, но только для избранных. Очередная ширма. — Личное, — повторила Изабо, игнорируя его удивление. «Эдем» был отдельным, закрытым микрорайоном на самой окраине, за Пузатым кварталом. Там жили те, кто уже отъехал от всего этого: от клубов, от гонок, от грязи. Те, кто мог себе позволить роскошь тишины и высоких заборов с камерами. Добраться туда на «Бегуне» было всё равно что явиться на светский раут в робах. Но назад дороги не было. — Спасибо, — бросила она парням и пошла к своей машине. Мысли работали, отсекая всё лишнее. Хромой жив. Живёт на Эдеме. Стал отшельником после аварии. Значит, машина, если она была, могла быть при нём. Или в каком-нибудь частном гараже. Но главное — он был реален. Не призрак. Не бомж. Алекс не на пустом месте выдумал Porsche. Она уже почти дошла до «Бегуна», когда её снова окликнули. Тот самый пацан в кислотной куртке, которого она оставила в луже. Он стоял теперь с двумя приятелями, лица у всех наглые, разгорячённые выпивкой. — О, ржавая вернулась! — крикнул он, и в его голосе звучала желание реванша. — Думаешь, так просто смотаешься? Испачкала меня, сука! Изабо остановилась, медленно повернулась. Вышибалы смотрели на эту сцену с каменными лицами — пока на их территории не начиналась драка, это было не их дело. — Сам упал, — холодно сказала она. — Убери свою рожу с дороги. Один из его дружков, пошире, сделал шаг вперёд. — А ну извинись перед человеком, потаскушка. Или мы тебя и твоё корыто здесь же разберём на запчасти. Угроза была дешёвой, глупой, но их было трое, а она одна. И время горело. Каждая минута здесь — ещё минута, которую Алекс мог использовать. Изабо посмотрела на кислотного пацана, на его злую, пьяную физиономию. Потом на его дружков. Адреналин, ещё не остывший после лихой поездки, зашипел в крови, но не как ярость, а как холодный расчёт. — Ладно, — неожиданно сказала она, и в её голосе появились фальшивые нотки смущения. — Прости… я погорячилась. Машина старая, нервы ни к чёрту. Они опешили. Ожидали отпор, а получили… это? Кислотный пацан выпрямился, самодовольная ухмылка поползла по его лицу. — Вот видишь, надо было сразу так! — Он сделал шаг к ней, снисходительно. — А то… Он не договорил. Изабо, которая сделала вид, что опустила взгляд, резко выпрямилась и со всей силы пнула его ногой в колено — не в пах, куда ждут, а именно в боковую связку. Хруст был негромкий, но пацан взвыл, схватился за ногу и рухнул на асфальт. Его друзья замерли на секунду в шоке. Этой секунды хватило. Изабо не стала ждать развития. Она рванула к «Бегуну», впрыгнула внутрь, захлопнула дверь. Один из парней пришёл в себя и бросился к машине, но она уже повернула ключ. «Бегун» рявкнул, вздрогнул. Она бросила его задним ходом, заставив парня отпрыгнуть, потом резко вывернула руль и дала по газам. Шины взвизгнули, оставив на идеальном асфальте чёрные полосы. В зеркале она видела, как один из них что-то кричит ей вслед, а второй помогает подняться хромому теперь по-настоящему пацану. Её лицо в потёртом зеркале заднего вида было спокойным. Ни злобы, ни торжества. Просто дело сделано. Время, потраченное на эту дурацкую стычку, вернуть было нельзя. Но теперь у неё был вектор. Она выехала из сияющего неоном оазиса «Асфальта» и снова погрузилась в знакомые, тёмные улицы. Но теперь она вела машину не бесцельно. Она ехала на Эдем. И думала уже не о поиске машины, а о поиске человека. О том, как пролезть за высокий забор. Как поговорить с тем, кто, судя по всему, не хочет ни с кем говорить. И что она скажет ему, если всё-таки доберётся. Дорога вела в гору, к огням, которые горели ровно и холодно, как звёзды. Неприступно. Это был не её мир. Но другого выхода у неё не оставалось. Потому что врать Алекс мог о чём угодно, но не о реальном человеке, который однажды гонял на Porsche и теперь отсиживался в дорогой норе. Дорога на Эдем вилась серпантином, уходя всё выше от городской копоти и шума. Огни внизу превратились в россыпь тусклого битого стекла. Тут было тихо. Слишком тихо. Воздух пахнул хвоей и деньгами. Она нашла дом не по номеру — по машине. Вернее, по её отсутствию. Всё, что было на улице — пара дорогих, но скучных внедорожников. Сам дом — низкий, растёкшийся бетонный монолит с панорамными окнами, больше похожий на бункер, чем на жильё. Ворота — матовый чёрный металл, без единой щели. Ни звонка, ни домофона. Только камера на тонкой стойке с холодным красным огоньком. Изабо вышла, постояла секунду, потом решительно нажала ладонью на холодную поверхность ворот. Ничего. Она постучала. Сначала сдержанно, потом — настойчивее, отчаяннее. Металл глухо отдавал в костяшки. Она звонила в воображаемый звонок, колотила кулаком, чувствуя, как нарастает истеричная глупость всего этого. Она, в своих пошарпанных кедах, бьётся в ворота, за которыми — целая другая жизнь. — Убирайся отсюда, — голос прозвучал из ниоткуда, из скрытого репродуктора. Безличный, электронный. — Частная территория. — Мне нужен Хромой! — крикнула она в камеру, чувствуя, как голос срывается. — Скажите ему… скажите, что я про Porsche! Про гонку! Тишина. Долгая. Она уже повернулась, готовая плеваться и уезжать, когда где-то внутри щёлкнуло. Не ворота. Калитка, которую она не заметила — узкая, почти потайная, в стене рядом, — отъехала в сторону. На пороге стоял мужчина в тёмном костюме, лицо непроницаемое. Дворецкий или охранник — одно и то же. — Вам необходимо уйти. Сейчас. — Я сказала, что… — Я слышал, что вы сказали, — перебил он. — Владелец не принимает. Изабо сжала кулаки. Готовность драться, кричать, ломиться — всё это булькало у неё внутри, бесполезное и жалкое. Она проиграла, даже не начав. И тут сзади охранника, из глубины освещённого тёплым светом холла, раздался новый голос. Низкий, с хрипотцой и лёгким, странным акцентом, растягивающим гласные. — Моменто, Лукас. Охранник немедленно отступил в сторону, приняв почтительную позу. В дверном проёме появился он. Не старик, как она ожидала, а мужчина лет пятидесяти, может, под шестьдесят. Высокий, в простой, но безупречной тёмной рубашке и брюках. Лицо — скульптурное, с седыми висками и пронзительными, усталыми глазами. В одной руке он опирался на трость с серебряным набалдашником. Шёл медленно, но не слабо — каждый шаг был обдуман и полон скрытой силы. Он остановился, окинул её долгим, изучающим взглядом. Взгляд скользнул по её лицу, задержался на «Бегуне», стоявшем на дороге, как вопиющий анахронизм. В уголках его глаз дрогнули тончайшие лучики морщин. Не улыбка. Что-то вроде отголоска давней боли… или интереса. — Родстер Plymouth, — произнёс он наконец, и его голос был тихим, но в тишине он прозвучал, как удар колокола. — Семьдесят первый? Семьдесят второй? — Семидесятый, — автоматически ответила Изабо, сама удивляясь. — Ah… — он кивнул, как будто это было важно. — Вы звонили… про гонку. И про мою старую любовь. — Он сделал шаг вперёд, вышел под холодный свет уличного фонаря. — Меня зовут Лео. Но некоторые когда-то называли меня Хромым. Входите. Мне… любопытно. Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл обратно в дом, явно уверенный, что она последует. Охранник молча отступил, пропуская её. Изабо переступила порог. Воздух внутри пах кожей, старым деревом и дорогим кофе. Всё было минималистично, холодно и безумно дорого. Он привёл её не в гостиную, а в кабинет-библиотеку. Огромное окно во всю стену открывало вид на ночной город внизу. В углу, под тканью, угадывались очертания чего-то… автомобильного. Лео опустился в кожаное кресло, жестом предложил ей сесть напротив. — Итак, синьорина… Вы нашли меня не для того, чтобы попросить денег. И не для того, чтобы продать мне эту прекрасную, но усталую машину. Вы пришли за историей. Или… чтобы стать её частью? Расскажите. Честно. И она рассказала. Сжато, без прикрас. Про Алекса, про долг, про выдуманную гонку с Porsche, который, как она думала, был мифом. Про свой тупик. Про то, что ей некуда идти и не на что ехать, кроме как вперёд, даже если впереди стена. Он слушал, не перебивая, поглаживая набалдашник трости. Когда она закончила, он долго молчал. — Вы поставили себя в заведомо проигрышное пари, — сказал он наконец. Его акцент стал чуть заметнее. — Молодость любит цепи. Даже ищет их. Возможно, вы бежите не от чего-то, а к своему рабству. К знакомой боли. Это проще, чем настоящая свобода. — Нет! — вырвалось у неё, резко и громко. Звук заглушила тишина комнаты. — Всё наоборот. Я… я не знаю, как стать свободной. Но я знаю, что не хочу принадлежать ему. Я просто не вижу другого выхода. Кроме этого. Она махнула рукой в сторону окна, в сторону невидимого отсюда трейлерного посёлка, гаражей, своего долга. Лео внимательно посмотрел на неё. Потом его взгляд скользнул к окну, за которым стоял её «Бегун». — Выход… — он произнёс слово задумчиво. — Выход есть всегда. Просто иногда он выглядит как обрыв. — Он поднялся с помощью трости. — Вы приехали на машине, которая была мечтой моего молодого соперника. А я когда-то гонял на машине, которая стала кошмаром моей собственной юности. Иронично. Он подошёл к тому самому объекту под тканью и дёрнул за край. Ткань сползла, и Изабо замерла. Под ней стоял не Porsche. Это был старый, величественный, агрессивно-красивый автомобиль. Итальянский. Alfa Romeo? Ferrari? Что-то из той же оперы, что и Porsche, но иное. Зверь из того же времени. Сохранённый идеально, как музейный экспонат, но от него веяло готовностью к движению Изабо смотрела на идеальный алюминий итальянского кузова, а в голове у неё крутилась одна мысль: не то. Всё не то. Спор был конкретен: Porsche против «Бегуна». Не эта прекрасная старая игрушка. Она обречённо покачала головой. — Не сойдёт. Он знает, что у меня «Бегун». И договор — именно с Porsche. Любым другим — я проиграла, даже не начав. Лео медленно накрыл машину тканью с таким жестоким, почти ритуальным почтением. — Понимаю, — сказал он, и в его голосе внезапно появилась стальная жила. — И мне жаль. Потому что ваш Алекс… он уже связался со мной. Воздух в комнате словно вымер. Изабо почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. — Что? — Он нашёл мой старый, никому не нужный номер. Позвонил вчера. Предложил «проучить одну зазнавшуюся девочку». Устроить показательную гонку. Я думал, он шутит. Или блефует. Показалось забавным — этот выскочка из помойки, пытающийся манипулировать. Я согласился. Из любопытства. — Он повернулся к ней, и его лицо было холодным, как мрамор. — Он солгал. И не просто солгал. Он поставил условие: «сделать так, чтобы она больше никогда не села за руль». Гнусно. По-хамски. И очень, очень глупо. Изабо не дышала. Весь её план, вся её надежда рассыпались в пыль. Алекс был на шаг впереди. Всегда. — Так вы… вы откажетесь, — выдохнула она, не веря в это. Лео горько усмехнулся. — Отказаться? Я дал слово. Старая, ебаная школа, синьорина. Глупое джентльменство. Я ненавижу это в себе, но не могу иначе. Если я откажусь — он найдёт кого-то другого. Кого-то, у кого нет чести. И сделает с вами то, что задумал. Я не могу этого допустить. — Значит… вы поедете. Против меня, — голос её был пустым. — Да. В комнате повисла тишина, которую резал только тихий гул климат-контроля. Изабо смотрела на этого человека, на его трость, на его усталые глаза гонщика, и её охватила паника, белая и беззвучная. Он был машиной. Красивой, старой, смертоносной машиной, которую Алекс запустил против неё. И тогда Лео сделал нечто странное. Он улыбнулся. Не добро. Остро, хищно. — Но победит не Алекс. Он пожал плечами, и этот жест был полон такой ледяной, аристократической презрительности, что стало страшно. — Я не могу быть соучастником его мерзкого спектакля. Это много хуже, чем просто отказаться. Но я могу сделать спектакль… своим. И гораздо более изысканным. Изабо не понимала. Она стояла, чувствуя, как мир плывёт. — Я не… не понимаю. — Всё просто, дорогая, — он приблизился на шаг, и его голос стал тише, интимнее, как у сообщника в заговоре. — Просто победить вас на этой ржавой лодке? Тоска. Скука. Любопы́тнее другое — увидеть рожи. Рожу вашего Алекса, когда он поймёт, что просчитался. И рожи всех тех ублюдков, которые, конечно, поставят на мою «Порш». И проиграют. Все до одного. У неё закружилась голова. Она прислонилась к стене. Это была не помощь. Это была другая игра. Более сложная, более опасная, и в ней она была не игроком, а разменной фигурой. Пешкой в чьей-то старой, изощрённой мести миру, который его забыл. — Оставайся тут, — сказал Лео, и его тон снова стал безупречно-гостеприимным, словно он предлагал чай. — Утром обсудим детали. Ты будешь ехать на своём «Бегуне». Я буду ехать на своём Porsche.Он повернулся, чтобы выйти, но на пороге обернулся. Увидел её широко открытые, полные ужаса и недоверия глаза. И рассмеялся — коротко, сухо. — И да. Я могу представить, что ты сейчас способна себе нафантазировать. Будь спокойна. Мой темперамент… он остался там, на том Гран-При, вместе с моей молодостью, ногами и половиной рёбер. Женщины меня после той аварии не интересуют. Вообще. Он кивком показал на дверь в коридор. — Идём. Лукас покажет тебе комнату. И принесёт что-нибудь крепкое. Ты выглядишь так, будто тебя только что сбил грузовик. Она молча смотрела в темноту потолка, вцепившись пальцами в шёлк, который скользил, как холодная кожа чужого тела. Запищал «Сименс». Зелёный экран в темноте был как глаз призрака. Алекс. Она знала. — Ну что, стрекоза, не передумала? Правильно. Ты не можешь передумать. Уже наверное готовишь свои дырочки, сгорая от нетерпения, — его голос был густым, заплетающимся, пропитанным дешёвым пивом и злобой. Он ржал, и сквозь трубку доносились другие голоса, смешки. Он был не один. Она молчала, сжимая телефон так, что пластик трещал. Глотала ком в горле, который был не слезами, а чистой, раскалённой обидой. Молчание разозлило его. — Слышишь меня, блядь? Смотри, день можешь погулять, поцокать на каблучках, как принцесса. А к девяти вечера — чтоб была на мосту у проспекта Согласия. И не просто была. Чтоб готова была. Или твои подготовленные дырочки поедут не ко мне, а в такой притон, что ты будешь рада трахнуться с соседским сенбернаром, лишь бы выйти оттуда живой. Поняла, шлюха? В его словах была знакомая, животная грязь. Но сегодня она била не так больно. Потому что за этой грязью она теперь видела его страх. Его нужду всё контролировать, пока он ещё мог. И где-то в глубине души — крошечный, пьяный ужас, что что-то идёт не по плану. Что она не звонила, не умоляла, не просила прощения. Она не выдержала. Фыркнула прямо в трубку. Коротко, презрительно. И сказала ровным, ледяным голосом, глядя в ту же темноту, где только что видела призраки своего страха: — Алекс. Иди нахуй. На той стороне воцарилась тишина. Даже фоновые голоса притихли. Потом послышалось тяжёлое, свистящее дыхание. — Что… что ты сказала, сука? — Иди. Нахуй, — повторила она чётко, отчеканивая каждое слово. — Услышал? Можешь свои угрозы запихнуть себе в ту дырочку, которую массируешь по утрам. Я буду на мосту. Но не для тебя. А чтобы посмотреть, как твоя ебаная схема разлетится в хлам. Спокойной ночи, мудило. Она не стала ждать ответа. Большим, грубым пальцем нажала на красную кнопку. Отключила звук. Отбросила телефон на пухлое шелковое одеяло. В тишине комнаты её собственное дыхание казалось громким, неровным. Руки дрожали. Но внутри не было паники. Была холодная, дрожащая ярость. И странное, новое чувство. Чувство, что она только что перешла черту, за которой обратной дороги нет. Сожгла последний мост. Она отвернулась к холодной стороне подушки, уткнулась лицом в шёлк, который теперь пах не чужим богатством, а её потом и порохом. И, на удивление себе, через десять минут уснула тяжёлым, мёртвым сном. Как солдат перед атакой. Утро пришло вместе с тихим стуком в дверь. Лукас вошёл, неся поднос, от которого исходил дразнящий, невозможный запах — настоящего кофе и чего-то сытного, пряного. Он молча поставил его на тумбочку. Лазанья. Домашняя. Изабо, привыкшая к растворимой бурде и чёрствым булкам, только молча смотрела. Лукас развернулся, чтобы уйти, но на пороге задержался. — Сеньора, — его голос был бесстрастным, как у робота. — Сеньор Лео был бы счастлив, если бы вы на прогулке были в этом. Он искренне надеется, что оно вам подойдёт. Он вернулся и разложил на стуле у кровати одежду. Брючный костюм. Шерсть, тончайшая, цвета пыльной розы. И к нему — пару лодочек на низком, изящном каблуке. Не те яркие, вульгарные туфли, что носили девчонки в её районе. Это было что-то из другой эпохи. Из того времени, когда её родители ещё даже не были знакомы. Одежда, которая стоила, наверное, больше, чем её «Бегун». Внутри всё возмутилось. Старое, дикое «я» рванулось с кровати с готовностью послать всё это и этого выжившего из ума старика к чёртовой матери, хлопнуть дверью и уехать на своей ржавой тачке в свой родной ад. Но она не двинулась с места. Перед глазами стоял ночной звонок Алекса. Его пьяный, гнусный голос. Угроза, которая уже не была пустым звуком, а стала конкретной, пахнущей бензином и болью. Она подчинилась. Молча, со стиснутыми зубами, как перед неприятной медицинской процедурой. Костюм оказался по размеру. Он сидел на ней странно — не обтягивал, а струился, скрывая резкие линии её тела, делая движения плавными. Туфли жали, но были удобны. Она посмотрела на своё отражение в огромном зеркале ванной. Перед ней стояла незнакомая женщина. Не девчонка из трейлерного посёлка. Кто-то… спокойный. Опасный своей чужеродностью. Лукас ждал её у выхода на задний двор. Она вышла, и её встретил поток тёплого утреннего воздуха, смешанный с запахом хвои и… оперой. Мощный, чистый тенор лился из скрытых динамиков, заполняя пространство. Сеньор Лео раскинулся в широком плетёном кресле под огромным зонтом. Перед ним стоял маленький столик с кофейным сервизом из тонкого фарфора. Он был в светлых льняных брюках и рубашке с открытым воротом, трость прислонена к подлокотнику. Он не читал, просто смотрел вдаль, на линию горизонта, где городская дымка встречалась с ясным небом. Увидев её, он медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по костюму, и в уголках его глаз появилось то самое подобие улыбки — не тёплой, а оценивающей. — Беневенута, синьорина, — произнёс он, и акцент сегодня звучал отчётливее. — Вы выглядите… уместно. Садитесь. Кофе остывает, а лазанья теряет дух. Она села на край другого кресла, чувствуя себя не в своей тарелке. Шёлк блузки скользил по коже, непривычно мягкий. — Зачем всё это? — спросила она прямо, без предисловий, кивнув на свой наряд. Он пожал плечами. — Простите мою маленькую прихоть. Но вы в этом так похожи на мою жену. Нет-нет, ничего такого я вам не предлагаю, — он поднял руку, как бы отводя возможные подозрения. — Просто разделить завтрак скучающего вдовца. Тем более, вы так бесподобно украшаете эту одежду. Она приняла довод и села напротив. В конце концов, кто она такая, чтобы спорить? Не сейчас. Не в данный момент. Лео подложил ей кусочек лазаньи, подлил кофе. Он был самой галантностью, какой она в жизни не встречала. Его речь была плавной, почти гипнотической. Он почти не умолкал, словно боялся, что его гостья заскучает. — Милая Изабелла. Ты не можешь представить, как это скучно, когда твоя жизнь ещё не окончена, а ты уже всего достиг. Ты вчера спросила «почему?». Так вот, дитя моё, мне скучно. Мне надоел этот дом, это небо. Я просыпаюсь, и оно такое же, как шестьдесят лет назад. Я был успешным банкиром, потом успешным гонщиком. А теперь я всего лишь калека, которому исключены даже обычные человеческие радости. И я… развлекаюсь в силу моих скромных возможностей. Изабо покосилась с большим скепсисом, окидывая взглядом «скромность» его окружения. Он продолжил, не обратив внимания на её взгляд. — Когда мне позвонил этот юноша, я увидел для себя шанс. Но теперь твой визит делает этот шанс на уровень интереснее. Я публично выставлю против тебя свой Porsche, и ты его выиграешь. Назло им всем. Но есть один маленький нюанс. У тебя, разумеется, будет право выбора. Она приподняла бровь. Конечно. Она и не ожидала простой ноты альтруизма. Он заметил изменение на её лице и улыбнулся. — Нет-нет, ничего такого. Как я говорил ранее, меня то, о чём ты могла бы подумать, не интересует. Но ты останешься, тем не менее, тут. По завершении нашего… представления. Он замолчал, и в тишине, заполненной только оперным тенором, его лицо вдруг показалось не просто уставшим, а выжженным. Он смотрел не на неё, а куда-то сквозь неё, в прошлое. — Моя жена, — начал он тихо, — обожала оперу. И лазанью. И вот эти дурацкие прогулки под небом, которое не меняется. — Он махнул рукой, будто отмахиваясь от наваждения. — Потом она полюбила самолёты. И кого-то другого. И улетела. Буквально. Вместе с моим сыном. Рейс 702. Над Атлантикой. Обломков не нашли. Он произнёс это ровно, сухо, как читал бы биржевые сводки. Но в этой ровности была такая бездонная пустота, что Изабо внутренне съёжилась. Её собственные проблемы вдруг показались мелкими, грязными, но… живыми. А его мир был стерилен и мёртв. — Так что нет, меня не бросили. Меня… освободили. Оставили одного в этом прекрасном, просторном склепе с видом на город. С деньгами, которые не на что тратить. Со временем, которое нечем заполнить. — Он наконец перевёл на неё взгляд. В его глазах не было жалости к себе. Была холодная, клиническая констатация. — Этот звонок, ваше появление… это первый интересный сюжет за много лет. Не подлый, как у того юнца. А… амбициозный. Отчаянный. Настоящий. Вы не играете в гонки для денег или понтов. Вы играете на то, чтобы выжить. А это, поверьте, единственная игра, которая стоит свеч. Он отпил кофе, поставил чашку с тихим звоном. — Поэтому мой «нюанс» прост. Ты выигрываешь. Ты унижаешь Алекса на его же поле. А потом ты остаёшься здесь. Не как служанка. Не как любовница. Как… гость. С интересной судьбой. Ты будешь жить в том флигеле, — он кивнул в сторону небольшого отдельного здания в глубине сада. — Ты будешь есть нормальную еду. Спать, не думая, что в дверь вломится пьяный урод. А я… я буду иметь честь наблюдать, как человек, у которого отняли всё, заново учится хотеть чего-то. Возможно, даже найдет это. Это будет мое развлечение. Мой сериал. Единственное, что я попрошу взамен, — это чтобы ты иногда вот так завтракала со мной и рассказывала, что происходит в том мире, из которого ты пришла. В мире, который ещё может удивлять и ранить. Он откинулся в кресло, его лицо снова стало непроницаемой маской аристократа. — Ты можешь отказаться, конечно. Уехать сейчас. Выиграть или проиграть свою гонку самостоятельно. И вернуться в свою клетку. Выбор за тобой, Изабелла. Но подумай: когда в последний раз кто-то предлагал тебе просто… безопасное место? Без долгов, без условий «отработай»? Он не давил. Он просто изложил факты. И в этом была страшная сила. Он предлагал не спасение. Он предлагал сделку. Её свобода от Алекса в обмен на то, чтобы стать живой книгой, которую он будет читать от скуки. Это было унизительно. Но это была не клетка. Это был роскошный вольер с видом на всё её старое болото. — Я пленница? — она повела плечом, и жест вышел скорее усталым, чем дерзким. Он рассмеялся — сухим, коротким смехом, лишённым настоящей веселости. — Не в том смысле, какой подразумевал твой Алекс, нет. Ты — часть контракта. И уж точно на твою свободу я не стану претендовать. Ты просто сменишь место жительства. А образ, твой нрав, твоя ярость — всё это останется таким, как ты пожелаешь. Злость — хорошее топливо, я это знаю. Согласись, не большая цена за коллекционный Porsche и за то, чтобы вытереть этим Porsche нос всему твоему старому миру. Она молча переваривала его слова, ощущая вкус кофе и сложной, чуждой пряности лазаньи на языке. Внутри всё сжималось в привычный узел недоверия. Но логика, холодная и беспощадная, брала верх. Он был прав. В её мире платили собой за гораздо меньшее. За пару сотен, за ремонт карбюратора, за ночь в тепле. Здесь же предлагали не просто расплату, а… обмен. Её боль, её история, её борьба за выживание становились его развлечением. Это было гадко. Но это было честно. И главное — это давало шанс не просто выжить, а ударить. Ударить так, чтобы Алекс навсегда запомнил звук разбивающихся вдребезги его планов. — Ладно, — выдохнула она, не глядя на него. Слово прозвучало не как капитуляция, а как констатация факта. — Контракт. — Отлично, — кивнул Лео, и в его глазах мелькнуло удовлетворение коллекционера, заполучившего редкий, дикий экспонат. — Тогда начинаем готовить наше маленькое представление. Лукас отвезёт тебя в гараж. Ты увидишь машину. Не тронешь её — просто увидишь. Поймёшь, с чем предстоит бороться твоему «Бегуну». А после… мы обсудим трассу. И то, как именно нам следует оформить твою победу, чтобы это ранило твоего Алекса максимально… элегантно. Он поднялся, опираясь на трость. — А теперь, синьорина, прошу меня извинить. У меня запланирован сеанс физиотерапии. Скучнейшая процедура. Лукас проведёт тебя. Изабо смотрела, как он медленной, но твёрдой походкой уходит в дом. Она осталась одна под оперное пение, с полной тарелкой и с тяжёлым, странным чувством на душе. Она только что продала свою историю. Но впервые в жизни — за такую безумно высокую цену. И впервые — на своих условиях. Гараж оказался не боксом, а отдельным, просторным павильоном со стеклянной стеной, выходящей в сад. Воздух внутри был прохладным, стерильным и пах не бензином и мазутом, а дорогим воском и старой кожей. Изабо застыла на пороге, словно её ударили под дых. Здесь не было «пары машин». Здесь стояла история. Точнее, её избранные, отполированные до зеркального блеска фрагменты. Слева, застыв в низкой, хищной стойке, — ягуар, классика, чьи формы дышали британским шиком и скрытой мощью. Рядом — Alfa Romeo, кроваво-красная, с агрессивным «клювом» капота, машина, в линиях которой читалась чистая, нерастраченная ярость. А в центре, на низком подиуме, как на троне, — Мерседес. «Серебряная стрела». Не просто машина, а легенда, выкованная из алюминия, страха и скорости. Она излучала такое холодное, нечеловеческое величие, что Изабо физически почувствовала, как по коже пробежали мурашки. И только потом её взгляд упал на него. Porsche 911.Он стоял в стороне, в углу, не на подиуме, а просто на полу. Темно-зелёный, припылённый, без того ослепительного лоска, что был у его соседей. Он выглядел не заслуживающим их компании. Скромным рабочим солдатом среди королей и полководцев. Но для Изабо в этой скромности была своя, особенная правда. Это была машина, на которой гоняли, а не которой любовались в музее. Лео стоял рядом, опираясь на трость. Он смотрел не на машины, а на её лицо, ловя каждую смену эмоций. Его собственное выражение было привычно спокойным, почти отстранённым. Для него это был просто интерьер. Мебель. — Ну? — спросил он тихо. — Что скажешь? Изабо не сразу нашла слова. Она медленно подошла к Porsche, не смея прикоснуться. — Он… обычный, — выдохнула она наконец. И в этом не было разочарования. Было удивление. После легенд, окружавших этого «Хромого», она ожидала монстра, цитадель из стали и стеклопластика. А это была просто машина. Хорошая, быстрая, но… достижимая. — Я думала, он будет… страшнее. Лео тихо рассмеялся. — Страх — в голове, дорогая. Как и мощь. Эта «железяка», как ты выразилась, в умелых руках превращается в скальпель. Быстрый, точный, безжалостный. Твой «Бегун» — это кувалда. Грубая сила, рык, дым. Ты будешь бороться не с машиной. Ты будешь бороться с философией. С точностью против силы. Это и есть главная интрига. Он сделал шаг к «Серебряной стреле», провёл ладонью по крылу с почти чувственным жестом. — Эти — для души. А тот, — он кивнул на Porsche, — для дела. Для того самого дела, которое у нас с тобой на вечер запланировано. Осмотрись. Потрогай, если хочешь. Они не кусаются. Они уже давно… спят. Изабо осторожно обошла Porsche, заглянула в салон — простой, аскетичный, с деревянными вставками на руле. Всё в нём говорило о функциональности, а не о роскоши. И в этом была своя красота. Красота оружия. Она была в храме. И её «Бегун» снаружи был тем дикарём, который принёс в этот храм живую, грязную, отчаянную кровь. И теперь этой крови предстояло доказать, что у неё есть право на существование среди этих холодных богов. — Она… похожа на лягушонка… — выдохнула Изабо, отходя от Porsche и снова окидывая его взглядом. — На пласкатах она другая. Такая маленькая… Лео усмехнулся уголками губ, наблюдая за её нехитрыми восторгами. — Да, Изабо, она лягушонок. Пока не прыгнет. — Он мягко рассмеялся, и смех этот был тихим, будто бы и не нарушал торжественную тишину гаража. — Ладно, довольно. Я, признаться, сгораю от нетерпения увидеть, как ты управляешься со своим «Бегуном». Как по мне, эта машина — чистое варварство. Одна голая мощь. Никакого изящества, никакой мысли. Как дубина. Изабо молчала. Слов у неё не было. Были только эмоции, которые клубились внутри — смесь благоговения, зависти и внезапной, жгучей гордости за своего «варвара», за свой грубый, честный «Раннер». Её взгляд снова скользнул к «Серебряной стреле». Она подошла ближе и, затаив дыхание, мягко, словно боясь обжечься, коснулась кончиками пальцев холодного, идеально гладкого крыла. Металл был живым под её прикосновением, храня в себе эхо давно умолкших ревов трибун и свиста ветра на безумных скоростях. Она кивнула, словно машина задала ей немой вопрос, и тихо ответила: — Дубина тоже может быть красивой. Если она честная. Лео внимательно посмотрел на неё, на её простую, загорелую руку на крыле произведения искусства. В его глазах что-то мелькнуло — не презрение, а скорее любопытство, словно он увидел в ней отголосок чего-то давно забытого, какого-то своего собственного, давно заглушённого цинизмом чувства. — Честность, — повторил он задумчиво. — Дорогое качество в нашем мире. Особенно в мире скорости, где правда всегда измеряется сотыми долями секунды и толщиной кошелька. — Он вздохнул и постучал тростью по бетонному полу. — Пойдём. Ты нагляделась. Теперь нужно работать. Лукас уже должен быть у твоей машины. Нам нужно убедиться, что твоя «честная дубина» в состоянии хотя бы доехать до места старта и не развалиться на части от первого же рывка. Они вышли из прохладной тишины музея к воротам, где уже стоял её «Бегун». Машину не просто вымыли — с неё смыли десятилетия равнодушия. Ржавые пятна никуда не делись, но металл задышал, а краска на уцелевших участках заблестела тусклым, но гордым блеском. Капот был поднят, и над огромным V8, как хирург над пациентом, склонился Лукас в чистом синем комбинезоне. Изабо замерла. Её зверь выглядел одновременно знакомым и чужим — признанным, наконец, достойным внимания. Лукас, услышав шаги, выпрямился. Увидев Лео, он заговорил быстро, возбуждённо, на том же мелодичном, незнакомом языке. Его жесты были резкими, он указывал то на распределитель зажигания, то на карбюратор, его лицо выражало профессиональное негодование, смешанное с изумлением. Лео слушал, молча кивая, его взгляд становился всё более проницательным. Наконец, он повернулся к Изабо. Его голос был спокоен, но в нём висела стальная нить вопроса. — Изабелла, — начал он, растягивая имя. — Объясни мне один момент. Лукас говорит, что угол опережения зажигания у тебя смещён почти на десять градусов в «позднюю» сторону. Ты… умышленно придушила свой мотор? Чтобы было тише? Или комфортнее для городской езды? Вопрос повис в воздухе. Изабо почувствовала, как у неё внутри всё проваливается, а потом с грохотом складывается в единую, чудовищно простую картину. Всплыли все те проигранные старты, когда «Бегун» будто засыпал на секунду, прежде чем рвануться. Вся та мощность, которая утекала впустую, в дым и рёв, но не в скорость. Всё это время она ездила на полусвязанном звере, сама того не понимая. И кто это мог сделать? Она глубоко вдохнула, и дыхание вырвалось из неё с шипением. Глаза стали узкими щелочками. — Вот же гондон! — вырвалось у неё хрипло, с такой концентрированной ненавистью, что, казалось, воздух вокруг зарядился статикой. — Это Алекс. Говорил, «подстроил под тебя, чтоб не рвало с места как угорелое, привыкнешь». А я, дура. Лео наблюдал за ней, и в его взгляде не было ни жалости, ни удивления. Был холодный, почти одобрительный интерес. — Предсказуемо. Ограничить, чтобы контролировать. Примитивно, но эффективно. — Он кивнул Лукасу. — Верни всё как должно быть. И проверь карбюратор. Наверняка и там сюрпризы. Потом он снова посмотрел на Изабо. — Ну что, синьорина? Похоже, твой «варвар» только что получил шанс стать настоящим зверем. А ты — узнать, на что он и ты действительно способны. Интересно, правда? Лукас молча кивнул, снова погрузился в недра мотора. Изабо стояла рядом, кусая губу. Она была пилотом. Она чувствовала машину телом, видела трассу на три поворота вперёше, но то, что творилось под капотом, для неё оставалось магией. Чёрной — в исполнении Алекса. И теперь, возможно, белой — в исполнении этого молчаливого итальянца. Она слышала, как он что-то подтягивает, постукивает, бормочет себе под нос на своём языке. Потом он выпрямился, вытер руки тряпкой и знаком показал ей заводить. Изабо села за руль, нажала на сцепление. Поворот ключа. Обычно «Бегун» просыпался с ленивым, хриплым перекатыванием цилиндров, прежде чем выдать свой характерный утробный рёв. На этот раз всё было иначе. Мотор перевернулся раз, другой — и схватился сразу, ровно, без судороги. Звук был другим. Не просто громче. Он был… плотнее. Собраннее. Как будто раньше зверь рычал с перебитым позвоночником, а теперь встал на все четыре лапы, готовый к прыжку. Вибрация через руль и педали стала чёткой, ясной, без посторонних дребезжаний. Она дала немного газу. Обороты взлетели мгновенно, послушно, без намёка на провал. Она выдохнула. Вот он. Настоящий голос её машины. Тот, который у неё украли. Лукас что-то сказал Лео, показывая пальцем на карбюратор и качая головой. Лео перевёл: — Он говорит, жиклёры почти забиты, смесь бедная. Новых, конечно, к вечеру не найти. Но он кое-как прочистит то, что есть. И вернёт зажигание в норму. Он подошёл к открытой двери, оперся на трость. — Но даже так, с этими полуживыми карбами и старой резиной, ты будешь ехать на другой машине. На той, которой он хотел тебя лишить. — Он помолчал. — И ты победишь. Победишь не потому, что твоя машина станет быстрее его Porsche. А потому, что ты теперь будешь знать, что ведёшь не калеку, а воина. И потому, что он будет ехать, уверенный в лёгкой победе над придушенной тобой. А это, поверьте, лучший подарок, который можно сделать противнику перед стартом — чувство ложного превосходства. Он отступил, дав ей место. — Погоняй немного. Ощути разницу. Потом вернёшься. Обедать. И… мы обсудим детали нашего спектакля. Изабо кивнула, не в силах выдавить из себя слова. Она медленно тронулась с места, и «Бегун» поехал непривычно плавно, без рывков. Она вырулила на длинную подъездную аллею, оглянулась — Лукас уже закрывал капот, а Лео стоял у ворот, наблюдая за ней, как за интересным экспериментом. Она сбросила газ, потом резко вдавила педаль в пол. И впервые за долгое время «Бегун» рванул вперёд не с тяжёлым, борющимся с самим собой рёвом, а с чистым, яростным воплем освобождённой силы, который эхом отозвался в её собственной груди. Вечером они снова сидели за столом. Изабо смотрела на Лео другими глазами. Подозрительность и готовность к обороне, казалось, притушились, сменившись смутным чувством признательности. Это он дал ей услышать настоящий голос её машины. Она, щебеча, почти как девочка, рассказывала ему о том, как «Бегун» теперь отзывается на педаль, как он держит обороты, как исчезла та досадная задумчивость перед рывком. Лео изысканно, почти ритуально резал свою порцию лазаньи, слушая её с лёгкой, снисходительной улыбкой. Когда она замолчала, выдохнувшись от восторга, он отпил вина и поставил бокал с тихим стуком. — Изабо, — сказал он мягко, но так, что в его голосе зазвучала непреклонная сталь. — Завтра я не буду играть. Я не стану подыгрывать. Это скучно, неспортивно и оскорбительно для нас обоих. У неё внутри всё оборвалось. Холодная волна страха накрыла с головой. Он передумал. Он решил всё же выиграть? Раздавить её всерьёз, чтобы Алекс получил своё? Он увидел, как побелели её костяшки пальцев, сжимающих вилку, и медленно покачал головой. — Не переживай. Победа будет за тобой. Я дал слово. Но гонка… — он сделал паузу, подбирая слова, — гонка должна быть гонкой. Не игрой в поддавки. Не симуляцией. Я выйду на старт и буду ехать так, как ездил всегда. На пределе того, что позволяют мне, этой машине и этой трассе. Я сделаю всё, чтобы прийти первым. Потому что иначе в этом нет смысла. Ни для меня. Ни для тебя. Он посмотрел на неё прямо, и в его взгляде не было ни жестокости, ни обмана. Была холодная, почти хирургическая ясность. — Ты должна будешь победить меня в честной борьбе. Или, по крайней мере, сделать для этого всё возможное. И только тогда твоя победа что-то будет значить. Для тебя. Для него. Для всех этих ублюдков, которые придут поглазеть. И для меня. — Он откинулся на спинку стула. — Постарайся. Для меня. Мне будет интересно посмотреть, на что способна девушка, которая только сегодня впервые почувствовала свою настоящую машину. Это куда увлекательнее, чем просто отдать тебе победу на блюдечке. Лео увидел панику в её глазах. Вместо смеха, в его взгляде загорелся холодный, азартный огонёк, как у игрока, берущего в руки неизвестные карты. — Перестань, — сказал он мягко, но так, что это прозвучало как приказ. — Я не твой палач. Но я и не благотворитель, раздающий победы. Завтра будет гонка. Настоящая. — Он отхлебнул вина, и тень от бокала легла на его скулу. — Я буду ехать так, как ездил всегда. А ты… ты будешь бороться. Ты выжмешь из своего железа всё, на что оно способно. И больше. Потому что если ты не выжмешь, весь этот цирк не будет стоить и ломаного гроша. Он откинулся, и его лицо в свете канделябра стало загадочным, почти отстранённым. — Я вижу ночь. Огни. Вой моторов, от которого стёкла в домах дребезжат. Я вижу повороты, где моя машина будет дышать полной грудью. И прямые, где твой зверь покажет свои клыки. — Он сделал паузу, и в уголке его рта дрогнул едва уловимый намёк на улыбку. — Кто знает, милая сеньора? Каждый поворот может решить исход. Каждая кочка, каждое пятно масла на асфальте… В гонке, как и в жизни, главное — оставаться на трассе. И доехать. Всё остальное — вопросы мастерства, удачи… и выбора. Он посмотрел на неё прямо, и в его глазах не было ни обмана, ни откровения. Была непроницаемая глубина. — Так что ешь. Спи. А завтра… завтра просто веди свою машину так, как будто от этого зависит твоя жизнь. Всё остальное… предоставь случаю. Или судьбе. Или старому калеке за рулём Porsche, который соскучился по настоящему адреналину. Изабо смотрела на него, пытаясь прочесть хоть что-то в этом каменном, вежливом лице. Паника уступила место другому чувству — тяжёлому, как свинец. Это была не договорённость, а прыжок в тёмную воду с верой, что на дне нет камней. Или с готовностью разбиться о них. — Поняла, — выдохнула она, и это было не согласие, а констатация. Она поняла, что никаких гарантий нет. Есть только гонка. — Умница, — одобрительно кивнул Лео, и его тон снова стал безупречно светским. — А теперь, прошу, доедай свою лазанью. Она великолепна. Ночью тебе понадобятся силы. И не только физические. День пролетел в напряжённом, почти невыносимом ожидании. Изабо пыталась есть, спать, но всё валилось из рук. Она слышала, как Лукас в гараже что-то дозировал, проверял, стучал. Лео исчез в своих покоях. Когда сумерки окончательно вползли в город, окрасив небо в грязно-сизый цвет, он снова появился. Он был одет уже не в лёгкий лён, а в тёмный, простой, но безупречно сидящий комбинезон из огнеупорной ткани. На груди — едва заметный вышитый герб какой-то давно забытой команды. — Пора, — сказал он просто, без лишних слов. Они вышли к машинам. «Бегун» стоял, дыша тихим, ровным гулом. Его вымыли, но не стали полировать до блеска — он остался самим собой, только теперь его взгляд (фары) и голос (мотор) звучали ясно и зло. Рядом, из глубины гаража, выполз Porsche. Не просто зелёный. В сумерках он казался чёрным, только под определённым углом на его боках проступал глубокий, ядовитый изумруд. Он не рычал. Он шипел. Низкое, плотное, недоброе шипение турбо, готовой в любой момент выстрелить вперёд адским шквалом. Лео медленно, опираясь на трость, обошёл его, положил ладонь на крышу. — Садись, — кивнул он Изабо к её машине. — Едем на место. Не гони. Сегодня ночью твой гоночный день рождения. Не стоит опаздывать. Дорога к месту старта была похожа на процессию призраков. Они ехали без фар, по задворкам, пустырям, промзонам. Постепенно к ним стали пристраиваться другие машины — шумные, с затемнёнными стёклами, с глушителями, сорванными для грохота. Все текли к одной точке — к старой, заброшенной эстакаде на окраине, которую в их кругу называли «Ножом». Их уже ждали. Когда они выехали на бетонное полотно «Ножа», Изабо едва не подавилась воздухом. По обочинам, на смотровых площадках, на крышах брошенных цехов — везде кишели люди. Сотни. Тёмные силуэты на фоне зарева городских огней. Воздух гудел от рёва десятков моторов, от громкой музыки, от приглушённого, хищного гула толпы. Пахло горелой резиной, бензином, дешёвым пивом и пороховой смесью вседозволенности и насилия, которая всегда витала над такими сходками. Это было ужасно опасно. Совершенно незаконно. И людям это нравилось до остервенения. Здесь продавали выпивку, заключали пари на пачки грязных купюр, целовались и тут же сходились в драках. Это был ад на земле. Её ад. Её стихия. И в самом центре этого ада, прислонившись к крыше своего старого, разукрашенного граффити седана, стоял Алекс. Увидев её «Бегун», а следом — тихо подкативший Porsche, он выпрямился. Его лицо в свете чужих фар было искажено триумфальной, жадной ухмылкой. Он уже считал себя победителем. Лео заглушил двигатель и медленно выбрался из машины. Он не смотрел на толпу. Он смотрел на трассу — на тёмную ленту эстакады, уходящую в ночь, на её повороты, на разбитые отбойники. Смотрел, как хирург изучает разрез. Потом он повернулся к Изабо, которая стояла рядом со своим «Бегуном», сжимая ключи в потной ладони. — Ну что, синьорина, — сказал он так тихо, что слова едва пробились сквозь общий гул. — Тебе нравится твой зрительный зал? Все здесь ждут крови. Нашей с тобой крови. Не разочаруй их. И не разочаруй меня. Он развернулся и медленно пошёл к своей машине, к гулкому, шипящему зверю, который ждал его, чтобы устроить самый зрелищный спектакль этой грязной, прекрасной, безумной ночи. Алекс оттолкнулся от своего седана и тяжёлой, победной походкой направился к «Бегуну». Его глаза уже светились от удовольствия — вот она, его заведённая игрушка, сейчас будет ползать и просить. Но Изабо, увидев его, не стала ждать. Она резко дёрнула дверь, впрыгнула в салон и с глухим стуком захлопнула её, подняв стекло. Старое, потрескавшееся стекло стало мутным, но крепким барьером между ней и его ухмылкой. Алекс постучал костяшками пальцев по стеклу, его губы сложились в беззвучное: «Выходи, сука». И тут гул толпы внезапно пошёл на убыль, сменившись нарастающим шёпотом удивления. Лео, опираясь на трость, медленно подошёл к своему Porsche и встал у капота. Хрупкий на вид, он держался с такой немыслимой уверенностью, что даже самые горластые постепенно притихли. Он не кричал. Он говорил ровно, но его голос, тихий и хриплый, каким-то образом резал общий шум, как лезвие. — Сеньоры и сеньориты, — начал он, окидывая толпу взглядом, полным холодного, аристократического презрения. — Вы меня знаете. А может, и нет. Но мне, простите мою прямоту, на это насрать. Тишина стала почти абсолютной. Даже Алекс замер, развернувшись к нему, непонимающая злоба на лице. — Я хочу сделать заявление. И предложение этой девушке, — он указал тростью в сторону «Бегуна», — которое сделает эту детскую возню интереснее. Все взгляды впились в ржавый Plymouth. Изабо сидела внутри, чувствуя, как воздух в салоне становится густым и невыносимым. Уйти было некуда. Сделать вид, что не слышишь, — невозможно. Толпа уже смотрела на неё, ждала. Это был приговор. Она сдалась. Медленно открыла дверь и вышла. Её ноги были ватными. Она стояла между своим «Бегуном» и морем чужих, жаждущих зрелища глаз. Лео слез с капота и медленно подошёл к ней, опираясь на трость. Остановился так близко, что она чувствовала запах его дорогого мыла и старой кожи. — Итак, — произнёс он так, чтобы слышали все. — Я ставлю свой Porsche. В ответ на твой Plymouth. На кону — моя машина. Против твоей. Согласна? Тишина взорвалась. Сначала — недоумённым гулом, потом — восторженным рёвом. Алекс побледнел так, что даже в тусклом свете это было видно. Его челюсть отвисла. Он сделал шаг вперёд, открыл рот, чтобы что-то крикнуть, вмешаться, — но волна звука захлестнула его. Он оглянулся. Сотни лиц, обращённых к нему, не содержали ни капли сочувствия. Только жажду. Если он сорвёт эту ставку — его же собственное шоу, — толпа разорвёт его здесь же. Он был в своей же ловушке. Изабо стояла, не в силах вымолвить ни слова. Она смотрела на Лео, пытаясь прочесть в его каменном лице хоть намёк, подсказку. Но там ничего не было. Только вызов. И тень той самой «шалости», о которой он говорил за завтраком. Она кивнула. Медленно, один раз. Этого было достаточно. Шум достиг апогея. Люди кричали, свистели, ломали головы, пересчитывая на пальцах невообразимые суммы. На кону была не просто гонка. На кону была легенда. Коллекционный Porsche против ржавого американского бульдозера. Это была сказка. И все хотели видеть, чем она закончится. Лео, удовлетворённо кивнув в ответ, развернулся и, не глядя на побледневшего, онемевшего Алекса, пошёл к своей машине. Игра была сделана. Ставки — подняты до небес. Теперь оставалось только проехать эту гонку. На стартовой линии пахло страхом, жжёной резиной и безумием. Два автомобиля стояли нос к носу, будто звери перед схваткой. «Бегун» — тяжёлый, низко рокотавший вызов. Porsche — приземистый, шипящий, как разогретый котёл, готовый взорваться. Алекс, багровый от ярости и беспомощности, махнул рукой. Рядом с ним встала девчонка в блестящих шортах — живой стартовый флаг. Изабо вцепилась в руль. Весь мир сузился до полоски асфальта перед капотом, до стрелки тахометра и до зелёного пятна в зеркале заднего вида. Она не думала о Porsche. Она думала о своей машине. О её дыхании. О её сердцебиении. О том, чтобы не дать ему сорваться в бешеный, неуправляемый букс в тот миг, когда… Девчонка взмахнула руками. Изабо бросила сцепление. «Бегун» рванул так, будто его пнул железный бог. Задние колёса взвыли, выплеснув в ночь едкий дым, и тяжеленная машина понеслась вперёд, больше падая, чем разгоняясь. Но она рвала. Рвала с места с той самой, украденной когда-то силой. А через долю секунды её накрыла волна. Не звука — давления. Porsche выстрелил с места без дыма, без воя. С тихим, зловещим выдохом турбин и рёвом, который был не рыком, а рёвом реактивного двигателя. Он пронёсся мимо, как зелёная молния, оставив за собой физическое ощущение пустоты и непреодолимой мощи. И началась погоня. Всё было так, как видел Лео. На виражах эстакады Porsche был призраком. Он не входил в повороты — он их рисовал, скользя по самой кромке асфальта, его полный привод позволяя газу в повороте так, как Изабо и не снилось. Её «Бегун» кряхтел, сбивался с ритма, терял драгоценные метры. Но были прямые. Длинные, тёмные прогоны между бетонными ограждениями. И здесь «Бегун» оживал. Его простая, варварская мощь находила выход. Изабо вжималась в сиденье, не давая оборотов упасть, и тяжеленный плимут, набирая скорость с упрямой, почти тупой настойчивостью, начинал настигать. Зелёное пятно впереди медленно, но росло. Толпа ревела. Ставки летели к чёрту. Это было невероятно. Девчонка на развалюхе гонит за легендой! Финишная прямая. Огни машин зрителей вдали слились в одно горящее окошко. Porsche был впереди на корпус. Всего на корпус. Изабо впилась в педаль газа, чувствуя, как мотор воет на пределе, как машина плывёт от скорости. Она почти поравнялась. Почти… И тут Porsche дернулся. Это был не сбой. Это было слишком резко, слишком идеально для ошибки. Он будто споткнулся на ровном месте. Задняя ось (или полный привод — кто их разберёт в этом безумии?) на миг потеряла сцепление. Машина развернулась боком, завизжав шинами, завертелась изящным, смачным волчком прямо перед самым финишем, окутавшись сизым дымом сожжённой резины, и, сделав полтора оборота, мягко приткнулась передним бампером к отбойнику. «Бегун» с воем пронесся мимо, пересекая воображаемую черту первым. На секунду воцарилась оглушительная тишина. Потом взорвался ад. Изабо, вся трясясь, заглушила мотор. Она сидела, не в силах пошевелиться, глядя в зеркало на ту самую сцену, которую Лео описывал за завтраком. Только вживую это было в тысячу раз сильнее. Дверь Porsche открылась. Из клубов дыма вышел Лео. Он не выглядел раздосадованным. Он отряхнул рукав комбинезона, опёрся на трость и… рассмеялся. Здорово, громко, от души, как ребёнок, удачно подшутивший над всеми. Потом его взгляд нашёл в толпе Алекса. Тот стоял, остолбенев, лицо его было маской абсолютного, животного недоумения и краха. Он получил всё, что хотел. Поражение Лео. И своё полное, окончательное, публичное унижение. Лео поймал его взгляд, весело подмигнул и, всё ещё смеясь, пошёл к своей слегка помятой машине, чтобы оценить ущерб от самого дорогого и изысканного розыгрыша в своей жизни. Вокруг Алекса сомкнулся настоящий ад. Рёв триумфа одних мгновенно сменился рёвом ярости других. Те, кто ставил на Лео — а таких было большинство, ведь он был легендой, — обрушили свою злобу на того, кто «организовал» это фиаско. Алекс пытался отбиваться, его голос, хриплый от крика, тонул в общем гуле: — Это подстава! Он сдал! Он… Чей-то жёсткий кулак врезался ему в челюсть с глухим щелчком. Алекс захлебнулся, споткнулся. Ещё один удар — уже пинок в бедро — заставил его рухнуть на колени. На него сыпались не только удары, но и оскорбления, плевки, обрывки проигранных купюр. Он был не просто проигравшим. Он был козлом отпущения, на которого можно было вылить всю ярость за сорванные ставки и за то, что легенда оказалась… смешной. Лео, не обращая внимания на этот хаос, медленно подошёл к Изабо. Она стояла, прислонившись к горячему капоту «Бегуна», дрожа всем телом. Адреналин отходил, оставляя пустоту и дикую, дрожащую усталость. Он положил свою сухую, тёплую руку ей на плечо, не обнимая, а просто — держа. — Поздравляю, девочка, — сказал он тихо, так, что только она услышала сквозь гам. — И благодарю. Ты смогла меня развеселить. Это… редкое, дефицитное чувство. Цени его. Он разжал её потную ладонь и вложил в неё один-единственный ключ. Тяжёлый, холодный, с эмалевым шильдиком, на котором был тот же герб, что и на его комбинезоне. Изабо посмотрела на ключ, потом на его спокойное, усталое лицо, на котором всё ещё играли отблески того безумного смешка. И она расплакалась. Не от горя. Не от унижения. От странного, непонятного, всесокрушающего счастья. От того, что кошмар кончился. От того, что у неё в руке лежал ключ от машины её мечты, которую она только что, по всем законам жанра, победила. От того, что этот странный, страшный человек смотрел на неё не как на вещь, а как на… на соучастника. Она не видела, как Лео кивнул Лукасу, и тот, вместе с парой крепких парней из толпы, уже оттаскивал ошеломлённого, избитого Алекса в сторону, подальше от самых разгорячённых. Это уже не было её проблемой. Её проблема — и её награда — лежала у неё в руке, тяжёлая и настоящая, как сталь. Изабо расплакалась, и Лео, слегка поморщившись, как от внезапного сквозняка, мягко высвободил своё плечо. — Довольно эмоций, — сказал он сухо, но без упрёка. — Слезы портят зрение, а тебе ещё предстоит научиться видеть дорогу по-новому. Лукас отвезёт тебя и твой новый… трофей. Я присоединюсь позже. Мне нужно кое-что уладить здесь. Он кивнул в сторону кутерьмы, где Алекс, теперь уже с рассечённой бровью, пытался выкрутиться из хватки двух мужиков, уводящих его подальше от разъярённой толпы. Взгляд Лео был спокоен, как у учёного, наблюдающего за поведением агрессивного, но глупого насекомого. Изабо уехала на Porsche. Машина вела себя иначе — она не ехала, а работала, каждое движение было точным, отзывчивым и немного пугающим. В гараже особняка её ждал «Бегун», уже поставленный на место. Два зверя. Два мира. Лео вернулся под утро. Он вошёл в кухню, где Изабо сидела над холодным кофе, и сел напротив. — С твоим бывшим покровителем всё, — сказал он, разламывая круассан. — Физически. Ему дали понять, что приближаться к границам Эдема или к тебе — чревато окончательной потерей остатков здоровья. — Он откусил. — Но, милая Изабелла, я не всемогущ. Я обеспечиваю безопасность здесь. За этими стенами… начинается его территория. Точнее, территория его обиды. И она обширна. Он посмотрел на неё. — Он не сможет ударить тебя напрямую. Но он будет портить воздух. Его дружки будут узнавать твою новую машину в городе. Будут царапать её, спускать колёса, оставлять похабные записки. Он распустит слухи. Что ты отдалась мне за машину. Что победа была куплена. Что ты предала своих. В твоём старом мире ты станешь изгоем. А в новый… ты ещё не вошла. Лео отпил кофе. — Так что твоя победа, дикарка, — это не конец. Это смена декораций. Теперь твоя гонка — не за секунды, а за право просто спокойно ехать по улице, не оглядываясь. Я могу дать тебе крышу и эту машину. Но не могу дать тебе новую кожу. Её ты должна вырастить сама. Или… — он сделал паузу, — научиться не обращать внимания на укусы комаров, каким бы злобным тот комар ни был. Первый звонок раздался через два дня. Неизвестный номер. Молчание в трубке, потом — тяжёлое, знакомое дыхание и щелчок. Первая царапина на идеальном зелёном лаке Porsche появилась утром, когда она завтракала с Лео на террасе. Он заметил её взгляд, упавший вниз, на двор. — А, — произнёс он безразлично. — Началось. Ну что, сеньорина? Бежишь смотреть? Или доканчиваешь омлет? Выбор, как всегда, за тобой. Он не предлагал помощи. Он наблюдал. Интересовался, как она будет реагировать. Будет ли плакать? Злиться? Рваться в бой? Или просто пожмёт плечами и позовёт Лукаса, чтобы тот заказал мастера по ребейту? Изабо медленно доела омлет. Выпила кофе. Потом поднялась, спустилась во двор и долго смотрела на глубокий серебряный шрам на крыле своей мечты. Не чувствовала ярости. Чувствовала холод. Холодное понимание, что Алекс теперь — часть пейзажа. Как дождь. Как ржавчина. Как этот вечный запах гнили из трущоб, который иногда доносило ветром даже сюда, на Эдем. Она повернулась и пошла обратно в дом. Не к Лео. К Лукасу. — Скажите, где здесь можно купить хорошую, не маркую краску? — спросила она. — И баллончик. Первый шаг в её новой, тихой войне был сделан. Не ответный удар. Не бегство. Ремонт. Потому что её машина, её свобода и её нервы были теперь только её заботой. И защищать их предстояло каждый день, слой за слоем. Они встретились на нейтральной, но своей территории — на пустыре у старых гаражей, куда Изабо приехала днём, чтобы забрать последние свои вещи из ящика, который когда-то считала своим. Алекс ждал её, прислонившись к грязному борту разукрашенного седана. Он был один. Выглядел… потрёпанным. Одежда мятая, под глазом желтый синяк, но в самом его стоянии была та же тупая, животная самоуверенность. Увидев её, выходящую из Porsche, он не стал кидаться. Он медленно выпрямился, и его лицо скривилось в уродливую маску чего-то среднего между ненавистью и болезненным любопытством. — Ну что, скажи, овца, — начал он хрипло, без предисловий. — Я правда тебе так противен был? А? Всю эту школу, всю эту хуйню после неё… Блядь, я всё для тебя делал! А ты? Ты трахалась с кем попало и просто использовала меня как гараж! Как мастерскую! «Алекс, у меня бензина нет! Алекс, подкинь сотку!» Ты хоть один долг вернула, а? Нет! И нашла себе этого папика. И что, ему отдалась, чтобы он тебе тачку подарил? Минет? В жопу дала, да? Говори, сука, я заслужил правду! Изабо остановилась в паре шагов. Она не испугалась. Она почувствовала знакомую, едкую желчь подниматься к горлу. Но теперь это была не беспомощная ярость. Это было холодное, ядовитое презрение. Она окинула его взглядом, будто рассматривала что-то неприятное на подошве своего нового ботинка. — Фу, блядь, — выдохнула она, морща нос, как от вони. — Ты — говно, Алекс. Просто концентрированное, тупое говно. Да. Ты прав. Я не вернула тебе ни одного долга. Потому что ты забирал их сам, едва я выигрывала. Снимал пенки и с моего приза, и со всех, кто ставил на меня. Ты не давал мне подняться, чтобы я вечно была у тебя на крючке. — Она сделала шаг вперёд, и её голос стал ниже, острее. — И да. Я трахалась с кем-то, кроме тебя. Потому что они, эти «кто-то», видели во мне хоть немного человека, а не просто… влажные дырки и подпитку для твоего говёного эго. Он дернулся, будто его ударили, губы побелели. — Я твой механик был, овца тупая! — Механик?! — она рассмеялась коротким, жёстким смешком. — Да успокойся, мудила. Ты «настраивал» мотор так, чтобы я не выигрывала! Ты забивал жиклёры и смещал зажигание, записывая мне карбы в долг как новые! Ты не механик. Ты — саботажник. Жалкий, мелкий, завистливый саботажник. Она видела, как его глаза стали стеклянными от бешенства. Он был на грани, готовый кинуться. Но она не отступила. Вместо этого её губы растянулись в мстительную, ядовитую улыбку. — А Лео… — она протянула имя, наслаждаясь каждым звуком. — А с Лео-то что? Так ведь ты сам так хотел его «поиметь». Свести, использовать, выставить дураком. Чего же теперь злишься, мудак, когда он поимел тебя? И сделал это так изящно, что ты даже понять не смог, как именно тебя выебали. В этом вся разница. Ты — грязь, которая пачкается. Он — кислота, которая растворяет. И твоё место — здесь, в этой грязи. А моё… — она кивнула в сторону своего Porsche, стоявшего как живое доказательство её слов, — моё место уже там, куда тебе никогда не доползти. Даже на карачках. Она развернулась и пошла к машине, чувствуя его взгляд у себя в спине — тяжёлый, ненавидящий, но уже бессильный. Она сказала всё. Выпустила весь яд, копившийся годами. И теперь между ними не было долгов. Не было недоговорённостей. Была только чистая, простая, непримиримая вражда. И это было куда лучше, чем любая ложь. Прежде чем сесть в машину, она обернулась в последний раз. — И, Алекс? Если твои дружки ещё раз тронут мою машину, Лео не станет их останавливать. Потому что это буду уже не они. Это буду я. И у меня теперь есть чему у них поучиться. И на чём приехать. Алекс догнал её в два прыжка. Его рука, грязная и шершавая, впилась ей в запястье, как клещами. — Слышь, блядина! — выдохнул он ей в лицо перегаром и злобой. — «Плимут» — МОЙ! Ты вернёшь его! И плюсом все деньги за всё время, пока он возил твою вонючую, дешёвую задницу! Ты думала, отдалась старикашке, и всё? Нет, сука! Ты мне должна по гроб! Изабо отшатнулась, но не от страха. От брезгливости. Она посмотрела на его перекошенное яростью лицо, на его пальцы, впившиеся в её руку. И... рассмеялась. Громко, искренне, почти до слёз. Заразительно и ужасно для него. — О, боже... — выдохнула она сквозь смех, вырывая руку. — Ты... ты просто тупой. Как раньше-то я этого не видела? "Плимут твой"? Да? А сделка, Алекс? Наша, блять, сделка? Твоя же, сучья, сделка! Она сделала шаг назад, на безопасное расстояние, всё ещё хихикая, но её глаза стали холодными, как лезвие. — Я делаю Porsche — ты прощаешь мне ВСЕ долги. Все, блядь, до единого. Так было в твоём же ультиматуме, который ты так любил втирать. Сколько я тебе оставалась должна за «твой» «Плимут»? Пятьсот? Тысячу? Две? — Она презрительно махнула рукой. — Впрочем, теперь это уже и не важно. В графе «задолженность Изабо» теперь красуется красивая, круглая, жирная цифра. НОЛЬ. Потому что я сделала Porsche. Я его обогнала. По твоим же, долбаным, идиотским правилам. Она видела, как до него доходит. Как его лицо сначала покрывается краской ярости, потом белеет от осознания. Он сам, своей жадностью и самоуверенностью, выписал себе индульгенцию. Он так верил в невозможность её победы, что даже не предусмотрел в своём «контракте» пункта о машине. Просто «все долги». — Это... это не считается! — выпалил он, но в его голосе уже была пустота отчаяния. — Считается, — парировала она ледяным тоном. — В нашем дерьмовом мире твоё слово на сходке — это и есть закон. А твоё слово все слышали. «Все долги — в обмен на победу над Porsche». Так что «твой» «Плимут» сейчас стоит в чужом, очень дорогом гараже. И он теперь столько же твой, сколько и мой Porsche. То есть — вообще нихера не твой. Он — мой трофей. Как и эта, — она похлопала ладонью по крыше зелёного автомобиля. Она открыла дверь, села за руль, но не закрыла её. — Так что можешь идти, Алекс. Можешь пытаться мстить, пакостить, пускать слюни. Но помни: с юридической (в нашей помойке) точки зрения, мы с тобой — квиты. Ты получил то, что хотел — своё поражение. И теперь у тебя нет надо мной ровным счётом ничего. Ни машины. Ни долгов. Ни власти. Одна только твоя, абсолютно бесполезная, жалкая злоба. Жри свое говно, приятного аппетита. Она завела Porsche. Мотор отозвался солидным, уверенным рычанием. Она не стала смотреть, как он стоит на пустыре. Она просто уехала, оставив его одного с его желчным поражением и с пониманием, что правила игры изменились навсегда. Эйфория от победы и от щелчка по носу Алексу продержалась недолго. Неделю, может. Потом началось. Первая попытка выйти «в свет» — на сходку к старым знакомым гонщикам. Она приехала на «Бегуне» — скромно, по-старинке. Но разговор не клеился. Смотрели на неё не с завистью, а с... отстранённостью. Словно она была не своей, а каким-то музейным экспонатом, который случайно завезли не туда. — Ну что, звёздочка, — хрипло пошутил один из ветеранов, Клык. — Тебе теперь с кем гоняться-то? С Лео Маэстро повторишь? Или будешь на своём Порше по трекам девушек катать? Смешок был незлой, но в нём звучал приговор. Она перестала быть гонщиком. Она стала легендой. А с легендами не соревнуются. Их вспоминают. Вторая попытка была отчаяннее. Она нашла через знакомых организатора подпольных заездов на выезде из города, на старом шоссе. Приехала на Porsche, надеясь, что сама машина вызовет азарт, желание побороться. Организатор, тощий парень с калькулятором вместо души, осмотрел машину свистящим взглядом. — Красава, — констатировал он. — Но нет. — Почему? — не поняла Изабо. — Во-первых, страховая сумма. Если её помнёшь, мне жизнь не хватит, чтобы тебе отдать. Во-вторых... — он пожал плечами. — Кто с тобой поедет? Все знают, что ты Порше сделала. Даже если это была чистая удача — у тебя теперь аура. Все будут думать, что у тебя или тачка волшебная, или ты продала душу. Проиграть тебе — позор. Выиграть — нереально, потому что ты же Легенда. Невыгодная ты ставка. Она поняла. Её карьера гонщика, которая едва успела начаться, была похоронена той самой ночью на эстакаде. Она достигла пика. Самого первого и последнего. И теперь сидела на этом пике в одиночестве, как дурак на горе. Лео наблюдал за её метаниями с тихим, философским интересом. За завтраком он, намазывая масло на тост, спросил: — Ну что, синьорина? Нашла себе новых противников? Или уже поняла, что самый страшный соперник — это собственный миф? — Заткнись, — буркнула она, но без злости. С констатацией. — Я же говорил, — он откусил тост. — Победа — это не финиш. Это тупик. Особенно победа такая... медийная. Ты выиграла не гонку. Ты выиграла статус. А статус, дикарка, — это кандалы позолоченные. Теперь ты не можешь просто ехать. Тебя будут смотреть. И сравнивать с той ночью. И всегда находить, что сейчас — не так круто. Она молчала. Он был прав, чёрт возьми. — Так что же мне делать? — спросила она наконец, и в голосе прозвучала не детская обида, а усталость взрослого человека, упёршегося в стену. Лео отпил кофе, поставил чашку. — Варианта два. Первый — смириться и стать трофеем. Красивой картинкой в моём гараже. Изредка выезжать, чтобы пугать обывателей. Второй... — он прищурился. — Найти гонку, где твой миф ничего не значит. Где есть только трасса, машина и противник, которому плевать, кого ты там когда-то обогнала. Но такая гонка, Изабелла, — она не для слабых духом. И не для тех, кто боится испачкать свой блестящий Porsche настоящей, не театральной грязью. И проиграть по-настоящему. Он встал, опираясь на трость. — Подумай. А пока... можешь перекрасить «Бегуна». В жёлтый. Или в розовый. Чтобы не так пафосно выглядел. А то, как на нём теперь ездить-то? Все же знают, что это машина, которая победила Порше. Смешно. Он ушёл, оставив её с холодным кофе и с холодной, новой правдой. У неё было всё. Свобода. Машина мечты. И полная, оглушительная профессиональная смерть. Теперь её гонка была не за место на подиуме, а за право снова сесть за руль так, чтобы это значило что-то для неё, а не для мифа, который она сама же и породила. Правда была в том, что трейлер никогда не был её. Как и ничего в этом посёлке. Три года назад её, шестнадцатилетнюю, вышвырнули из дома с парой сумок. Ден, тогда ещё просто сосед, чуть постарше, с работы на свалке, впустил её. Не из великой любви. Она ему нравилась — да. Но это была честная сделка, озвученная прямо: крыша над головой, еда в холодильнике, немного карманных — в обмен на её присутствие и регулярный, без претензий, секс. Она понимала. Любовь в этих стенах, как и везде в её мире, была товаром с коротким сроком годности. Меньше, чем у молока. Но сейчас эта старая, протухшая сделка казалась единственным якорем в реальности. Дверь хлопнула. Он вошёл, пропуская за собой волну холода, дешёвого табака и перегара. Ден. Недельная щетина, запавшие глаза, футболка с потускневшим принтом какого-то метал-феста. Он выглядел как сама разруха. Увидев её, он на секунду замер, тупо моргая. Не ожидал. Не «Ту, что сделала Хромого», а просто её, в её старых шортах, сидящую на его засаленном диване. Изабо не дала ему опомниться. Она сорвалась с места и набросилась на него, как голодный зверь. Виснула на шее, впиваясь губами в его щетинистую щёку, размазывая по ней следы случайно оставшейся на губах помады — жалкий намёк на гламур из другого мира. Её руки, неумелые и резкие, расстегнули его ремень, толстую пряжку со скрежетом упала на пол. Ден онемел от неожиданности, тело его на мгновение обмякло. Потом инстинкт взял своё. Он глухо рыкнул, обхватил её за талию и развернул, припечатав спиной к холодной стенке трейлера. Её футболка, тонкая и поношенная, с треском порвалась по шву и соскользнула на пол. Его — полетела следом. Они рухнули вместе на линолеум, пахнущий плесенью и старым жиром. Изабо была ненасытна. Она оказалась сверху, оседлав его, и принялась двигаться резкими, отрывистыми толчками бёдер, словно пыталась вышибить из себя эту всепоглощающую внутреннюю пустоту, вытравить её физической болью и грубым трением. Каждое движение было вызовом — и своему прошлому, и своему настоящему, и этому пьяному, неопрятному мужчине под ней, который вдруг стал единственным подтверждением, что она ещё жива, ещё тело, а не призрак славы. Он отвечал ей тем же — не лаской, а яростной, почти злой ответной силой, хватая её за бока так, что оставались красные следы от пальцев. Его дыхание было тяжёлым, в нём не было узнавания своей бывшей сожительницы. Это была встреча двух незнакомцев, использующих друг друга как орудие саморазрушения и — парадоксально — самоутверждения. Когда всё кончилось, они лежали на холодном полу, тяжело дыша, глядя в потолок, усеянный жёлтыми пятнами от протечек. Пустота внутри никуда не делась. Но она заполнилась тяжёлой, знакомой, отвратительной физичностью. Запахом пота, семени, дешёвого мыла и безысходности. Ден первым нарушил тишину, не поворачивая головы. — Чего приперлась, королева? Место в гараже закончилось у твоего папика? Голос его был хриплым, но беззлобным. Так, констатация. Изабо закрыла глаза. — Заткнись, Ден. — Ага, — пробурчал он и, с трудом поднявшись, поплёлся к раковине, чтобы сполоснуть лицо. Она лежала и понимала, что это не выход. Это бегство по кругу. Но сейчас, в эту секунду, на этом грязном полу, это было лучше, чем быть никем в идеальном, тихом, мёртвом дворце на холме. Хотя бы здесь она знала правила игры. И цену своего присутствия. Лео словно не замечал. Или делал вид, что не замечает. Он сидел на каменной скамье в зимнем саду, при свете первой, холодной зори, с чашкой в руках. Когда она вошла в дом через боковую дверь — растрёпанная, бледная, сжимающая в кулаке клубок своей разорванной футболки, — на его лице проскользнула не улыбка, а что-то вроде тени от неё. Быстрое, почти неуловимое движение мышц. Он не стал её стыдить. Не спросил, где была. Он просто поднялся, поставил чашку и жестом, полным той же странной, отстранённой галантности, пригласил её подойти. Изабо замерла у двери, смущённая. Порванная ткань сомнительно прикрывала грудь, штаны были перекручены, в волосах — пыль и запах чужого белья. Она ждала осуждения, насмешки, вопроса. Но Лео даже не смотрел туда. Его взгляд был направлен куда-то мимо, поверх её плеча, в серое окно. В это было невозможно поверить, но казалось, её физическое состояние, её явная ночная «прогулка» совершенно не интересовали его как мужчину. Как будто она была для него чем-то вроде… недоделанной, но любопытной скульптуры. — Ты рано, — сказал он просто, без интонации. Его голос в тишине пустого дома прозвучал гулко. — Могла бы ещё погулять. Думаю, тебе это необходимо. Да и молодость, знаешь ли, она не вечна. Её надо тратить. Пока есть на что. Он сделал паузу, налил из термоса в свободную чашку что-то тёмное и горько пахнущее — не кофе, а какой-то травяной отвар, — и протянул ей. — Выпей. Согреешься. А то дрожишь, как щенок после дождя. Изабо машинально взяла чашку. Тепло обожгло ладони. Она сделала глоток — горько, терпко, но согревающе изнутри. — Ты… ты не спрашиваешь, — выдохнула она наконец. — Спрашивать — нарушать приватность, — отозвался он, снова усаживаясь на скамью и глядя в окно, где медленно светало. — А я не полицейский и не духовник. Я — зритель. Иногда — импресарио. Твоя личная жизнь — твой сюжет. Мне интересно наблюдать, как он развивается. Не вмешиваться. Он повернул к ней голову, и в его усталых глазах мелькнул всё тот же холодный, аналитический интерес. — Ты искала подтверждения. В том старом мире. Нашла? Или просто убедилась, что обратной дороги нет, а прежние якоря держат уже не так крепко? Он попал в точку. С такой пугающей точностью, что у неё перехватило дыхание. Она не ответила. Просто стояла, сжимая чашку и свою рваную футболку, чувствуя себя одновременно грязной, голой и бесконечно прозрачной перед этим человеком. — Ничего, — сказал он мягко, почти отечески, но без капли настоящей теплоты. — Это тоже часть пути. Отречение от старой кожи всегда болезненно. И часто выглядит… некрасиво. — Он махнул рукой в сторону её общего вида. — Иди, прими душ. Отсыпись. А вечером, если захочешь, мы можем обсудить… твои дальнейшие маршруты. Поиск новых противников. Или, может быть, поиск новых целей. Помимо гонок. Хотя… — он снова усмехнулся уголком губ, — гонки — это то, что у тебя получается. Даже когда ты проигрываешь. Особенно когда проигрываешь. Он отвернулся, давая понять, что разговор окончен. Что её ночной провал, её отчаянная попытка вернуться в прошлое — всего лишь ещё одна сцена в том спектакле, который он для себя решил наблюдать. Изабо медленно пошла к своему флигелю, чувствуя, как горечь отвара на языке смешивается с горечью прозрения. Она не сбежала. Она просто сделала круг и вернулась. В свою новую, чистую, прекрасную и абсолютно беспощадную клетку. Подарки начались через неделю после её ночного срыва. Не сразу. Сначала — просто новая, невероятно дорогая кожаная куртка для гонок. «Чтобы не мёрзла, — сказал Лео. — И выглядела соответственно машине». Потом — платье. Не для клубов, а какое-то «коктейльное», простое по крою, но из такой ткани, что оно стоило, вероятно, как двигатель для «Бегуна». Его принёс Лукас без комментариев. — Сеньор полагает, вам может быть неудобно в вашей старой одежде на мероприятиях, которые он иногда устраивает, — сухо сообщил дворецкий. Мероприятий не было. Но платье висело в шкафу, как укор. Потом пришла шкатулка. Маленькая, чёрная, бархатная. Внутри — цепь. Не массивная, а тонкая, из белого золота, с небольшим, но безупречно огранённым бриллиантом в виде капли. Ни записочки, ни объяснений. Просто лежала на столике в её гостиной, когда она вернулась с бесцельной поездки по городу. Изабо сначала хотела вышвырнуть её. Но не вышвырнула. Она надела цепь. Холодный металл прижался к ключице. Она посмотрела в зеркало. Отражение было чужим: уставшее лицо, простые джинсы, и на шее — холодная вспышка чужого богатства. Это было… странно. Как метка. Она начала носить её. Сначала дома. Потом — выходя в город. Она выбросила джинсы, новое платье перекочевало из незримой декорации в шкафу на ее тело став обыденной деталью , эффектным дополнением к цепочке.В «Колесо» она больше не ходила. Вместо этого были бары в «Пузатом квартале», куда раньше её не пускали. Теперь пускали. Молча. Смотрели на Porsche, на цепь, на её новую, отстранённую манеру держаться. К ней подходили. Мужчины — с предложениями, которые теперь звучали как деловые. Женщины — с любопытством и скрытой завистью. Она научилась отмахиваться от одних и поддерживать лёгкий, пустой разговор с другими. Покупала внимание. Покупала подобие дружбы. Она стала похожа на ту самую стареющую императрицу из старых фильмов, которую окружает блеск, но за глаза называют «чудачкой» и «одинокой». Лео наблюдал. Иногда за завтраком он мог сказать: — Цепь тебе идёт. Драгоценности — это как хорошая покраска на машине. Не добавляют скорости, но меняют восприятие. Люди видят сначала их, а потом уже тебя. Удобно, не правда ли? Он не спрашивал, куда она тратит деньги, которые он якобы «одалживал» ей на карманные расходы (ещё одна его «милость» — неограниченный, но неоформленный кредит). Он просто пополнял счёт. А потом было его предложение. Оно прозвучало так же буднично, как предложение съездить за продуктами. Лео нашёл её в гараже, где она сидела на ящике с инструментами и тупо смотрела на «Бегуна», будто пытаясь вспомнить, каково это — чувствовать его без всей этой мишуры. — Ну что, дикарка, — раздался его голос у неё за спиной. Она даже не вздрогнула — привыкла к его бесшумным появлениям. — Готова снова блеснуть? Или предпочитаешь окончательно погаснуть? Она не обернулась. — Блестеть уже нечем. Всё блестящее — твоё. — О, философия по утрам, — усмехнулся он, подходя ближе и останавливаясь рядом, опираясь на трость. — Скучно. Дело. Есть вызов. Молодой парень на модифицированном Nissan. Зовут Кай. Злой, быстрый, хочет сделать себе имя на том, кто сделал имя на мне. Вызов публичный. На той же эстакаде. Она наконец повернула голову, смотря на него с усталым недоверием. — И что? Ты хочешь, чтобы я проиграла? Чтобы восстановил свою репутацию? — Репутация? — Он фыркнул, как будто она сказала что-то смешное. — Моя репутация — не в победах и поражениях. Она — в прошлом. Нет. Я хочу посмотреть, что ты сделаешь. В этот раз без моих… сценических подсказок. Без «ошибок». Чистая гонка. Ну, почти. Он — молодой зверь. Ты — не старуха ещё. Шансы… условно равны. Но ты справишься. В его голосе прозвучала такая незыблемая уверенность, что у неё внутри ёкнуло. Не надежда. Подозрение. — Откуда ты знаешь? — спросила она прямо, вставая. — Откуда ты можешь быть так уверен? Лео посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул тот самый холодный, загадочный огонёк, который она уже научилась бояться больше открытой злобы. Уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. — Поверь профессиональному чутью, дитя моё, — сказал он мягко, почти по-отечески, но в этой мягкости была сталь. — Я в гонках столько, сколько ты на свете живешь. Я вижу трассу, машину и пилота насквозь. Я вижу его Nissan — быстрый, но сырой. Я вижу его стиль — агрессивный, но безрассудный. А тебя… — его взгляд скользнул по ней, оценивающе, — я вижу голод. Тот самый, который был у тебя до всей этой мишуры. Голод, смешанный со страхом, что всё это могут отнять. Это хорошее топливо. Лучшее. Так что да, ты справишься. Потому что иначе — тебе здесь делать нечего. И ты это понимаешь. Он развернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся. — Кстати, Лукас приготовил для тебя кое-что в малом боксе. Новые колодки, пару датчиков. Ничего особенного. Просто… чтобы у тебя были все необходимые инструменты. Решать, пользоваться ими или нет, — конечно, тебе. И он ушёл, оставив её с гудящей в ушах фразой «профессиональное чутьё» и с ледяной уверенностью, что он уже всё просчитал. Весь её страх, её голод, её возможную победу. Не как участник, а как бог, разложивший пасьянс и уже знающий финальную карту. Её единственный выбор был — играть ли по его правилам, зная, что они ведут к победе, или выпрыгнуть из игры, в которой она была не игроком, а живой фигурой на чужой шахматной доске. Ночь. Пустырь у эстакады. Воздух снова гудел от моторов и голосов, но атмосфера была иной. Не та вседозволенная вакханалия, что была в ночь с Лео. Здесь чувствовался спортивный азарт, смешанный с холодком любопытства. Все ждали: сможет ли «Та, что сделала Хромого» подтвердить свой статус? Или молодой волк с Никоном сорвёт с неё корону? Кай оказался симпатичным. Лет двадцати пяти, открытое лицо, коротко стриженные светлые волосы, глаза, горящие азартом, но без подлой злобы Алекса. Его Nissan, низкий и угловатый, шипел и потрескивал, как живой. Он был в своём простом комбинезоне, без намёка на пафос. Изабо, подходя к линии старта на своём зелёном Porsche, почувствовала странный укол сожаления. При других обстоятельствах… Но обстоятельства были эти. Перед самым стартом она сделала то, чего никогда не делала раньше. Подошла к его машине. Не для запугивания. Она плавно провела ладонью по прохладному капоту его Nissan, потом грациозно, как только могла, наклонилась к открытому окну. Кай смотрел на неё с любопытством и лёгкой ухмылкой. — Знаешь, Кай, — промурлыкала она так, чтобы слышал только он, и в её голосе звучала неподдельная, уставшая нежность, — чем бы тут всё ни закончилось… я бы очень хотела потом выпить. В «Асфальте». Вместе. Вдвоём. Его ухмылка сменилась искренней, чуть смущённой улыбкой. Он явно не ожидал такого. — А ты… клёвая, — выдохнул он. — А говорят, зазвездилась вся. Ну что ж… Конечно, выпьем. Я угощаю. Она кивнула, тронула пальцем край его окна в немом обещании и отошла к своей машине. Сердце стучало глухо и тяжело. Не только от адреналина. От осознания, что через несколько минут ей, возможно, придётся разбить этому симпатичному парню его мечту — по прихоти старика на холме и ради поддержания своего же, чужого мифа. Лео, наблюдавший со стороны в тёмном пальто, со своей тростью, увидел этот короткий диалог. На его лице не дрогнул ни один мускул. Но в глубине его холодных глаз что-то мелькнуло — не гнев, а скорее… одобрение. Игра становилась ещё более многослойной. Теперь на кону были не только победа и слава, но и чьи-то искренние чувства. А для Лео нет ничего увлекательнее, чем наблюдать, как живая, хрупкая человечность пытается выжить в мире, который он построил из стали, денег и расчёта. Она села в Porsche, захлопнула дверь. Завела двигатель. Шипение турбин было теперь не звуком угрозы, а звуком судьбы, которая, как ей казалось, была уже прописана. Но глядя в дверное окошко на улыбающееся лицо Кая, она впервые за долгое время задалась вопросом — а так ли уж она хочет играть по этим прописанным правилам? Они стартовали не как враги, а как партнёры в безумном танце. С первых метров было ясно — это не та гонка. Не борьба эго, не спектакль. Это было что-то иное. Кай не пытался выжать её в борт, она не играла в кошки-мышки. Они просто ехали. На пределе. Каждый поворот они проходили почти синхронно, словно связанные незримой нитью. Рёв моторов сливался в один гармоничный, страшный аккорд. Изабо ловила в боковое зеркало его сосредоточенное лицо, освещённое отблесками его же фар, и чувствовала не ярость, а азартную, почти счастливую дрожь. Он прекрасен. И я прекрасна. И это — настоящее. Они летели по эстакаде, два силуэта в ночи, играющие со смертью и скоростью не для толпы, а друг для друга. Как в идеальном, опасном сексе, где никто не хочет отставать. А потом случился тот самый поворот. Длинный, с уменьшающимся радиусом. Они вошли в него вместе. Изабо чувствовала, как Porsche, послушный и точный, цепляется за асфальт. Она видела, как нос Nissan рядом с ней дрогнул. Небольшое, почти невидимое движение. Но для гонщика на грани — роковое. Кай не выдержал. Не рассчитал. Или резина подвела. Или просто та самая грань, которую они вместе так лихо перешли, оказалась для его машины чуть острее. Его Nissan сперва чиркнул по бордюру, высекая сноп искр, будто крича в последний раз. Потом, потеряв и так шаткое равновесие, его выбросило, развернуло боком. Он проскрежетал по отбойнику, перевернулся в воздухе с душераздирающим звуком рвущегося металла и врезался в бетонную опору эстакады. Звук удара был коротким, глухим и ужасающе финальным. Изабо ничего этого не видела. Она была впереди на долю секунды, её мир сузился до полосы асфальта и до ощущения, что он где-то там, сзади, дышит ей в спину. И вдруг — тишина. Вернее, не тишина, а исчезновение одного из двух рёвов. Остался только вой её собственного мотора и нарастающий, леденящий ужас. Она влетела на финишную прямую. Пересекла воображаемую черту. И только тогда, сбавив газ и оглянувшись в пустое, тёмное зеркало, поняла. На трибунах не было рёва триумфа. Была гробовая, давящая тишина, которую тут же разорвал первый женский крик. Потом ещё один. Потом общий гул ужаса и суеты. Она заглушила мотор. Вышла из машины. Ноги не слушались. Она обернулась и увидела вдали, в свете чужих фар, тёмное, бесформенное пятно у опоры. И сизый дым, начинающий подниматься в ночное небо. Победа. Её победа. Та, которую так уверенно предсказал Лео. Та, которая должна была «закрепить её статус». Она стояла, прислонившись к своему Porsche, и её трясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Не от страха за себя. От осознания, что только что, в этом идеальном, страстном танце, она стала соучастником в убийстве чего-то живого, красивого и настоящего. И что человек, который пригласил её выпить, сейчас, наверное, уже не дышит. Лео, подойдя к ней сзади, положил руку ей на плечо. Его прикосновение было холодным, как сталь. — Поздравляю, — сказал он тихо, беззвучно, только для неё. — Ты была великолепна. Абсолютно контролируема и быстра. Трагедия, конечно. Но… гонка есть гонка. Войди в машину. Лукас отвезёт тебя домой. Здесь… сейчас будет нездорово. Он не смотрел на место аварии. Он смотрел на её лицо, вылавливая в нём каждую эмоцию, каждую трещину. Это был не запланированный им финал. Это было лучше. Гораздо лучше. Теперь в её легенде появилась не только слава, но и трагедия. Не только победа, но и кровь. Его коллекция пополнилась по-настоящему уникальным экспонатом: живым человеком, сломавшим другого живого человека в самой честной из возможных игр. И теперь ей предстояло жить с этим. А он — наблюдать. Толпа растворилась с поразительной, животной скоростью. Как тараканы от света. Шум моторов, крики — всё сменилось воющей сиреной далёких, но приближающихся служб. На пустыре у эстакады остались лишь разбитый, дымящийся Nissan, да горстка самых бесстрашных или самых циничных, делавших селфи на фоне катастрофы на расстоянии. Никто не подбежал к машине. Помогать? Зачем? Это уже дело скорых, пожарных, полиции и, в конечном итоге, коронеров. В салоне Porsche Изабо сидела, скрючившись на пассажирском сиденье, вцепившись пальцами в голени. Колени были прижаты к груди, лицо уткнуто в них. Плечи её мелко, прерывисто дёргались. Звука не было. Только беззвучные, давящие спазмы, от которых перехватывало дыхание. — Сволочи… — вырвалось у неё наконец в пространство между коленями, хрипло, сдавленно. — Ебаные сволочи… Они же… Никто. Никто даже не подошёл! Он же мог быть ещё жив… Он же мог выжить, если бы… Лукас, сидевший за рулём, тихо вёл машину по пустынным ночным улицам, ведущим к Эдему. Он покосился на её содрогающуюся спину. Его лицо в свете фонарей было бесстрастным, как маска. — Сеньора, — сказал он голосом, лишённым всякой эмоции, как если бы сообщал прогноз погоды, — я бы не стал на это даже надеяться. А вмешайся кто в то, что следует после такого удара… это была бы куда большая трагедия. Для живого. Мёртвому уже всё равно. Слова ударили, как пощёчина. Холодной, жестокой, но чудовищно точной правдой. Изабо резко выпрямилась, обернулась к нему. Её лицо, заплаканное и искажённое гримасой боли, впилось в него взглядом, полным чистой, неразбавленной ненависти. Она хотела закричать, плюнуть, ударить. Но через мгновение её взгляд погас. Плечи обмякли. Она откинулась на спинку сиденья и уставилась в темноту за окном. Лукас был прав. Это была правда их мира. Мира, где помощь — это слабость, а смерть на трассе — часть расписания, как дождь или снег. Сопротивляться этой правде было так же бессмысленно, как пытаться зажать рукой хлещущую из шланга воду. Они ехали дальше в полном, густом молчании. Только рёв двигателя Porsche, который теперь звучал как насмешка, и тихий, навязчивый стук секунд в её голове, отсчитывающих время, которое Кай уже никогда не сможет потратить на обещанную встречу в «Асфальте». Дом не встретил её тишиной. Он вцепился в неё этой тишиной, как трясина. Стоячая, густая, звонкая пустота особняка давила на барабанные перепонки, нависала над плечами тяжёлым, холодным плащом. Куда-то ехать не было ни нервов, ни сил. Было только это — всепроникающее ничто. Она стояла посреди гостиной флигеля, дрожа не от холода, а от внутренней тряски, которую не могли остановить ни стены, ни шелка, ни вид на город. Пальцы, холодные и непослушные, нащупали в кармане шорт «Сименс». Зелёный экран осветил её лицо, застывшее в маске отчаяния. Она пролистала короткий список, нашла номер. Ден. Трубку взяли не сразу. Послышалось сонное, хриплое бурчание. — Ден? — её голос прозвучал резко, срываясь. — Слушай, ты мне нужен… Да, блядь, немедленно. Прямо сейчас. На том конце послышалось недовольное мычание, что-то про «не на чем» и «время ночное». — А мне насрать! — выкрикнула она, и в крике этом была паника. — Я вызову такси. Жду! Она бросила трубку и через мгновение, механически, набрала номер диспетчерской. Голосом, лишённым интонаций, продиктовала адрес Дена и адрес Эдема. Полчаса спустя такси, поскрипывая, остановилось у ворот. Ден вылез, ошарашенно оглядывая высокие заборы, бетонные стены и холодный свет фонарей. Лукас, появившийся словно из тени у калитки, молча распахнул её. Его взгляд, скользнув по помятой одежде и небритому лицу гостя, выразил такую концентрацию немого презрения, что Ден невольно съёжился. Его провели через двор к флигелю без единого слова. Изабо ждала его у открытой двери, в том же, в чём приехала — в старых шортах и растянутой майке. Она не сказала ни слова. Просто схватила его за руку, втянула внутрь и захлопнула дверь. Флигель наполнился звуками. Не страсти — ярости. Скрип рамы кровати был бешеным, протестным. Её стоны — тихими, сдавленными, больше похожими на рычание загнанного зверя. Она не отпускала его до утра, не давая отдыха, выжимая из его тела и из себя самой всё, что можно было выжать, пытаясь физической болью и истощением заткнуть ту чёрную дыру, что зияла внутри после ночи. Каждое прикосновение было не лаской, а актом агрессии — против себя, против него, против всего мира. Когда за окном горизонт стал окрашиваться в грязно-серый, а потом в холодный розовый цвет, она, утомлённая до состояния пустой оболочки, откатилась от него. Потянулась к телефону, упавшему на пол. Тот же механический голос, тот же адрес. Такси. — Иди, — сказала она в стену, не глядя на него. Голос был хриплым, пустым. — Тебе пора. Он что-то пробормотал, стал одеваться в полумраке. — И… спасибо, — добавила она уже почти шёпотом, и эти слова прозвучали не как благодарность, а как констатация оказанной, пусть и отвратительной, услуги. Всё. Ни поцелуя, ни взгляда. Он вышел, и Лукас, будто дежуривший у флигеля, снова молча открыл ему калитку, выпуская обратно в его мир. Изабо осталась лежать на смятой постели, не двигаясь. Пустота, которую она пыталась затопить чужим телом, вернулась. Не просто вернулась — она разрослась, стала плотнее, тяжелее. Она смотрела в потолок, и в её глазах не было ничего. Ни слёз, ни ярости, ни даже усталости. Было лишь осознание полного, абсолютного краха всех попыток убежать. Ни скорость, ни секс, ни чужая боль не могли заполнить эту пропасть. Она была одна. Совершенно и навсегда. И потолок её флигеля был крышкой её собственного, роскошного склепа. Она лежала и смотрела в потолок, и пустота не кристаллизовалась. Она пульсировала. Горячей, грязной волной подкатывало воспоминание: синий Nissan, его улыбка, звук удара. Потом — холодная, липкая волна стыда: скрип кровати, потное тело Дена, взгляд Лукаса. Её тошнило. От себя. От всего. Она не встала решительно. Она скатилась с кровати, доползла до ванной и её вырвало. Потом она сидела на холодном кафеле, обняв колени, и тряслась. Мысли не строились в план. В голове был один сплошной, оглушительный вой. Как у двигателя, сорвавшегося в «красную зону» и вот-вот разлетящегося на куски. Она не могла пойти к Лео с ультиматумом. Она боялась его. Боялась того, что он скажет, того, как он посмотрит, того, что он знает. Он видел её на дне. Видел её попытку заткнуть рот смерти криками в подушку и чужим телом. И это было унизительнее всего. Она выползла из ванной. Оделась во что попало — спортивные штаны, грязную толстовку. Не для вида. Чтобы было тепло. Её вело. Не к решению. К действию. Любому. Она вышла из флигеля и пошла не к дому, а вглубь сада, к гаражу. Не к Porsche. К «Бегуну». К своей старой, честной, немодной боли. Она села за руль, запустила мотор. Звук был другим — низким, ворчливым, настоящим. Не шипение вычисляющего компьютера, а рёв простого железа. Она не знала, куда ехать. Просто выжала сцепление, тронулась и вырулила за ворота, проигнорировав вопросительный взгляд Лукаса. Она ехала по утреннему городу, куда глаза глядят. Не от чего-то. Просто чтобы двигаться. Чтобы шум в голове заглушить шумом мотора. Чтобы тряску в руках превратить в вибрацию руля. Она оказалась на окраине, у старой, заброшенной промзоны. Там, где они когда-то с ребятами из гаража иногда устраивали покатушки по пустырям. Она заглушила двигатель. Тишина. Но уже не та, давящая домашняя. Здесь тишина была пустой и безразличной. В ней можно было дышать. Она вышла, села на капот, закурила. Смотрела на ржавые цеха, на разбитые стёкла, на сорняки, пробивающиеся сквозь асфальт. И вдруг её прорвало. Не тихо. Не внутрь. Её затрясло от рыданий, настоящих, громких, некрасивых. Со слезами, соплями, хриплыми всхлипами. Она плакала о Кае. О его глупой улыбке. О том, что она ему понравилась. О том, что он мёртв, а она жива и чувствует себя последней дрянью. Плакала о себе. О той девочке, которая верила, что скорость — это свобода. А оказалось, что это ещё одна цепь. Более красивая, но оттого ещё крепче держащая. Плакала просто от усталости. От того, что в двадцать лет она уже устала жить. Устала от подвохов, от долгов, от чужих планов, от этой бесконечной гонки, финиша в которой не видно. Она выплакалась. До пустоты. До лёгкой, странной, онемевшей пустоты. Сигарета давно потухла в её пальцах. Она не нашла ответов. Не приняла решений. Она просто устала. И в этой усталости была не готовность сдаться, а какая-то животная решимость. Не думать. Действовать. Она завела «Бегуна» и поехала обратно. Не потому что хотела. Потому что больше некуда. Но теперь, сидя за рулём, она смотрела на дорогу не как на путь к бегству или к славе. А как на просто дорогу. По которой надо ехать. Потому что остановиться — значит снова начать думать. А думать сейчас было невыносимо. Она вернулась в Эдем. Лукас, увидев её заплаканное, но странно спокойное лицо, молча отступил. Она прошла в свой флигель, не заходя к Лео. Она только успела умыться ледяной водой, чтобы скрыть следы истерики. Стук в дверь флигеля. Не деликатный стук Лукаса, а уверенный стук костяшек или даже трости. Лео сам зашел к ней, без приглашения. Он не смотрит на её красные глаза (или делает вид, что не видит). Он просто бросает на кровать старый кожаный комбинезон. — Хватит прятаться в железе прошлого, Изабо, — говорит он сухо. — Лукас сказал, ты выгуливала «Бегуна». Надеюсь, ты попрощалась с ним. Изабо хочет огрызнуться, но сил нет. — Я не готова, Лео. — Ты никогда не будешь готова. Но сегодня ночью на аэродроме будет туман. Идеально, чтобы научить тебя не бояться того, чего ты не видишь. Он разворачивается, и уже в дверях добавляет: — И закрась ту царапину. Сама. Краска и баллончик в гараже. Через час жду тебя в Каррере. С полным баком и пустой головой. -Ах да , царапина . Ой нахер . Прости . Нет настроения . Потом , вечером , или утром . Мне все равно нечего делать по утрам -Изабо уходит от ответа искоса глядя на очередной "подарок" Лео -Тоже твоей жены ? Сеньор Лео , вы меня балуете - Смущаясь перемятой постели она плюхается на нее закрывая своим телом следы ночного "боя" - Ладно . Через час . Позвольте только я приведу себя чуть чуть в порядок - Ее глаза печальное зрелище. Лео согласно кивает - Конечно конечно , хоть и синьора прекрасна даже в своей печали - Деликатно поклонившись он выходит - Ага блядь , прекрасна , как жопа наизнанку! - рычит Изабо подхватывая подарок Лео - Ну , посмотрим . Боже , натуральная кожа , он его в музее что ли купил ...- Она в недоумении но вполне довольна подарком. Она стояла перед зеркалом, рассматривая свой «боевой раскрас»: красные глаза, припухшие веки и бледную кожу, на которой следы усталости проступили четче, чем дорожная пыль. Натуральная кожа комбинезона пахла благородно — старым маслом, победами и чем-то неуловимо дорогим, из той жизни, где за руль садились в перчатках, а не с грязью под ногтями. Этот комбинезон сел на неё как вторая кожа. Лео не промахнулся с размером ни на миллиметр — он считывал её пропорции так же точно, как и траектории на треке. Через сорок минут она спустилась в гараж. Запах свежей краски еще витал в воздухе — она всё-таки сделала это. Быстро, короткими пшиками, закрасила серебристый «шрам» на крыле Карреры. Получилось не идеально, чуть темнее общего тона, но в этом пятне была её метка. Теперь это была её машина, а не просто выставочный экспонат. Лео ждал у открытых ворот. Каррера тихо рокотала, прогревая масло, и этот звук в тишине Эдема казался биением живого сердца. — Комбинезон тебе идет, — Лео окинул её взглядом, в котором на секунду промелькнуло что-то большее, чем просто оценка пилота. — В нем ты выглядишь... опасно. — Я чувствую себя в нем как экспонат, — огрызнулась Изабо, поправляя воротник. — Куда мы едем? — На аэродром. Но сначала — город. Ты должна привыкнуть, что на этой машине на тебя смотрят не как на «девочку Алекса», а как на силу, с которой нельзя не считаться. Они выехали. Масгранде в этот час был окутан влажным, тяжелым маревом. Каррера шла по узким улочкам плавно, как змея, а Изабо училась работать педалью газа так, как учил Лео — не давить, а «нащупывать». На одном из перекрестков в «нижнем городе» рядом притерся старый маслкар — один из тех, на которых раньше гоняла она сама. Парень за рулем, узнав Карреру Лео, сначала хотел что-то крикнуть, но, увидев Изабо в кожаном комбезе и с этим холодным, «пустым» взглядом, только молча кивнул. Она не ответила. Она просто плавно ушла со светофора, оставив его в облаке породистого выхлопа. Бетонная полоса встретила их пустотой. Фонари не горели, только свет фар Карреры разрезал туман. Лео сделав показательный круг вокруг поля заглушил мотор и пересел на пассажирское кресло. — Теперь ты, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты разогнала её до четвертой и затормозила в ноль прямо перед краем полосы. Не по приборам. По чувству. Лео сидел непривычно близко. В тесном салоне Карреры его плечо почти касалось её, и Изабо кожей чувствовала исходящее от него спокойное, уверенное тепло. — Забудь про силу, Изабо, — его голос в замкнутом пространстве звучал глубже, вибрируя где-то в районе её позвоночника. — «Бегун» требовал от тебя борьбы. Каррера требует соития. Ты должна чувствовать шестерни так, будто это твои собственные кости. Он накрыл её правую руку своей. Его ладонь была большой, сухой и неожиданно властной. Изабо вздрогнула, но руку не убрала. — Включай первую. Она толкнула рычаг. Металл отозвался коротким, четким щелчком. — Слышишь? — прошептал он, склонившись к её уху так близко, что его дыхание опалило шею. — Это не просто железка. Это замок. Теперь плавно... вторая. Изабо вела рычаг, но Лео не отпускал её руку. Его пальцы мягко, но настойчиво корректировали её траекторию, направляя рычаг в нужный паз с такой точностью, от которой у неё перехватывало дыхание. Когда их пальцы переплелись на набалдашнике КПП, грань между «учителем» и «мужчиной» стерлась окончательно. — Третья, — скомандовал он. Она прибавила газу. Оппозитник за спиной взвыл, переходя на высокую ноту. Изабо чувствовала, как пульс Лео через его ладонь передается ей. Это была странная, пугающая синхронизация: один мотор на двоих, один ритм, одна рука на рычаге. — Ты чувствуешь, как она сопротивляется? — Лео чуть сжал её пальцы, когда они входили в затяжной поворот. — Она не хочет подчиняться силе. Она хочет, чтобы ты вела её. Вот так... мягче на выходе. Он чуть довернул руль своей левой рукой, перехватив его поверх её кисти. На секунду они оказались в своеобразном коконе: его руки поверх её рук, его тело, нависшее над ней, и рев мотора, заполняющий всё пространство. Изабо казалось, что она больше не управляет машиной — она управляет этим моментом, этой опасной близостью. — Четвертая, — выдохнул он прямо ей в висок. Она рванула рычаг, и на долю секунды его пальцы соскользнули, коснувшись её открытого запястья. Этот случайный контакт обжег сильнее, чем выхлопная труба. Изабо на мгновение потеряла концентрацию, Карреру вильнуло. — Смотри на дорогу! — резко бросил он, но руку не убрал. Напротив, он прижал её ладонь к рычагу еще крепче, фиксируя её, как якорь в шторме. — Не смей отвлекаться. На этой скорости любая мысль, кроме траектории — это смерть. Они летели сквозь туман, скованные этим железным и тактильным узлом. И когда полоса начала подходить к концу, Лео не убрал руку. Она ударила по педали. Никакого «стрекотания» электроники — только резкий, сухой визг блокирующихся шин. Запах паленой резины мгновенно заполнил салон. Карреру начало чуть вести боком, хвост попытался обогнать морду — те самые «мозги в заднице» решили напомнить о себе. Изабо почувствовала это кожей. Она на мгновение приотпустила педаль, давая колесам провернуться, и снова вжала — короткими, жесткими качками, как учили старые гонщики. Машина замерла у самого края, окутанная сизым дымом от сожженных покрышек. Они сидели в дыму, всё еще соприкасаясь руками на рычаге переключения передач. Изабо медленно повернула голову. Лео смотрел на неё, и в его взгляде больше не было Маэстро. Была только жажда человека, который слишком долго был мертв. — Ты... — начала она, но голос сорвался. — Я знаю, — перебил он, и его пальцы наконец медленно, почти нехотя, соскользнули с её руки. — Ты всё сделала правильно. Теперь ты знаешь, как она звучит, когда ты ей не враг. В кабине повисла мертвая тишина, нарушаемая только треском остывающих тормозных дисков. Пахло жженой резиной и озоном. Изабо тяжело дышала, вцепившись в руль. Её трясло, но это была уже не та «животная» тряска от горя, а чистый, концентрированный адреналин. Она повернулась к Лео. Он сидел неподвижно, его рука всё еще лежала на приборной панели. — Ты сумасшедшая, — тихо произнес он. — Ты хотела проверить, остановлю ли я тебя? — Я хотела проверить, остановлюсь ли я сама, — выдохнула она. И когда она потянулась к нему, это не был «красивый поцелуй из кино». Это был столкновение. Она вцепилась в его кожаную куртку, чувствуя под ней жесткий каркас его тела, а он перехватил её за затылок, притягивая к себе. Это был поцелуй людей, которые знают цену металлу и знают, что завтра может не наступить. В нем был привкус горького дыма и того самого «холода в желудке», который наконец-то сменился жаром. Когда они наконец отстранились друг от друга, Лео посмотрел на неё так, будто видел впервые. — Похоже, комбинезон действительно сел как надо, — тихо произнес он, и в его голосе впервые не было сарказма. — Возвращаемся. Пока нас не приехали забирать на эвакуаторе. Изабо взволновано дыша отвернулась вытирая ладошкой губы . Лео непонимающим странным взглядом смотрел ей в затылок и молчал стесняясь громкого биения собственного сердца . Все произошло неожиданно . Для него . Впервые за 30лет , или около того. Он молчал но его мысли орали смешиваясь в пространный хоровод пробуждая давно забытые чувства. Громкий вздох , обоих , синхронный от того прервавший неловкость момента выдернул их из тишины. Лео галантно пожал плечами - Я ...польщен синьора , но ...вам право не стоило , я делаю это не за какую то благодарность , мне ..это тоже приятно - Изабелла упав лбом в руль рассмеялась. Этот смех Изабо — нервный, хриплый, бьющийся о рулевую колонку — стал последней точкой в их прежних отношениях. Она смеялась не над ним. Она смеялась над его «галантностью», над этим его «я польщен», которое звучало так нелепо здесь, в прокуренном салоне Carrera, на краю обрыва. — Благодарность? — она подняла голову, и в её глазах, всё еще влажных, вспыхнул опасный огонек. — Ты правда думаешь, Лео, что я так плачу по счетам? Она вытерла еще раз губы тыльной стороной ладони, размазывая остатки помады или просто пыли, и посмотрела на свои пальцы. — Это не было «спасибо». Это было... — она замолчала, подбирая слово, которое не звучало бы слишком мягко. — Это был бунт. Против Алекса, против этого тумана, против того, что я жива, а Кай — нет. И против тебя тоже. Потому что ты сидишь тут такой... безупречный. Со своей вежливостью. А я просто хотела проверить, живой ты или из алюминия сделан. Лео медленно отвел взгляд к окну. Его пальцы, лежащие на колене, едва заметно дрожали, и он сжал их в кулак. 30 лет стерильности рухнули за одну секунду. Он чувствовал себя так, будто его вытащили из-под обломков той самой аварии и заставили дышать полной грудью, хотя легкие давно отвыкли от такого количества кислорода. Они ехали назад в полной тишине. Но это уже не была та холодная тишина недопонимания. Это была густая, заряженная тишина после грозы. Изабо вела машину по-другому. Исчезла та дерганая ярость. Она переключала передачи плавно, почти нежно, чувствуя каждый микрон хода рычага. Она наконец-то «подружилась» с Каррерой через этот поцелуй, через этот риск на краю. Он больше не давал советов. Он сидел, прислонившись затылком к подголовнику, и смотрел на её профиль. В свете редких фонарей Масгранде она казалась ему какой-то древней богиней скорости, которую он случайно вызвал из небытия. Когда они въехали в ворота Эдема, Лукас уже ждал их. Он открыл дверь со стороны Лео, но тот не спешил выходить. — Завтра, — произнес Лео, когда Изабо уже заглушила мотор. Его голос вернул себе привычную бархатистость, но в нем появилась новая, живая трещина. — Завтра мы займемся настройкой впрыска. Тебе нужно больше мощности на выходе из шпильки. Изабо кивнула, не глядя на него. — Как скажешь, Маэстро. Она вернулась к себе, сорвала этот чертов кожаный комбинезон и рухнула в душ. Стоя под струями воды, она пыталась смыть запах жженой резины и вкус губ Лео, но они въелись под кожу. Она поняла главное: Лео боится её больше, чем она его. Его сердце билось так громко, что она чувствовала его через грудную клетку. Это давало ей власть. Странную, пугающую власть над человеком, который купил ей жизнь. Ужин в Эдеме перестал быть просто приёмом пищи. Это была «немая перестрелка», где вместо калибров использовались случайные взгляды, а вместо брони — фаянсовая белизна тарелок. Лукас, как всегда безупречный, подал лазанью. Аромат базилика и запечённого сыра заполнял столовую, но Изабо казалось, что воздух пахнет озоном, как перед грозой. Она ковыряла вилкой свой край, не чувствуя вкуса. Все её мысли были там, на аэродроме, где в тесной кабине Carrera мир на секунду перестал быть серым. Лео сидел напротив. Его галстук был чуть ослаблен — неслыханная вольность для Маэстро. Он подносил бокал вина к губам, но не пил, глядя поверх края стекла на то, как Изабо накручивает на вилку воображаемую макаронину. Изабо вскинула глаза, пытаясь поймать его взгляд, чтобы просто... проверить. Лео тут же отвел глаза к окну, где за стеклом густела ночь. Его челюсть была сжата так, что желваки ходили под кожей. Когда она потянулась за салфеткой, Лео посмотрел на её пальцы — те самые, что несколько часов назад вцеплялись в его куртку. Изабо это почувствовала. Кожа на шее обдала жаром, и она резко отдернула руку, будто коснулась раскаленной плиты. — Тебе... нравится лазанья? — выдавил Лео. Голос прозвучал слишком формально, почти комично в этой гулкой тишине. — А? Да. Вкусно, — ответила она, не глядя на него. — В «Гаражах» мы обычно ели пиццу из коробок. Прямо на капоте. Лео едва заметно поморщился, но не от брезгливости, а от того, как легко она напоминала ему о пропасти между ними. Но сейчас эта пропасть не разделяла их, а скорее манила, как обрыв на аэродроме. В этой перестрелке не было победителей. Оба «ранены» тем самым поцелуем. Лео стыдился своего сорванного контроля — он, который десятилетиями строил храм из своего одиночества, вдруг обнаружил, что алтарь осквернен дыханием двадцатилетней гонщицы. А Изабо... она стыдилась того, что ей не было стыдно. — Изабелла, — произнес он тише. — Насчет того, что произошло... Она резко подняла голову. — Не надо, Лео. Пожалуйста. Не делай из этого «джентльменскую проблему». Ты же сам сказал — тебе было приятно. Лео замер с вилкой в руке. Его «галантность» снова дала трещину. Он медленно опустил прибор и посмотрел ей прямо в глаза — долго, тяжело, уже не прячась. В этом взгляде было всё: и те 30 лет тишины, и страх перед тем, что эта девочка разрушит его жизнь окончательно, и... безумное, голодное восхищение. Они не расходятся. Лео словно что то вспомнив расплывается в улыбке и протягивает ей руку. Изабо ловит интригу и улыбнувшись принимает приглашение. Он ведет ее через коридор дома до массивной двери -Синьорина ...- он распахивает дверь приглашая ее пройти . Изабелла отвечает шутливым реверансом. Библиотека Эдема. Сумерки, пахнущие старой бумагой и дорогим табаком. Лео подходит к проигрывателю — массивному, из темного дерева — и игла с мягким шипением опускается на винил. Заполняющее комнату канцоне или что-то из раннего Адриано Челентано, тягучее и глубокое, делает стены комнаты невидимыми. Лео оборачивается. Он не опирается на трость — она прислонена к креслу. Он стоит, чуть перенеся вес на здоровую ногу, и протягивает руку. — Синьорина, в Италии говорят: если ты не умеешь танцевать, ты не сможешь по-настоящему чувствовать дорогу. У них один и тот же пульс. Изабо замирает с чашкой кофе. Она в своих спортивках и этой кожаной куртке выглядит здесь как инопланетянка, случайно попавшая на бал. — Я... Лео, я только «топтать» под радио умею. И то, если выпью. — Пить не нужно. Нужно просто перестать сопротивляться инерции. Он делает шаг навстречу. Медленно. Почти торжественно. Изабо неуверенно кладет ладонь в его руку. Его кожа сухая и горячая. Он притягивает её ближе — не так, как на аэродроме, в порыве страха, а осознанно. Его рука ложится ей на талию, и она чувствует, как он напряжен. Он использует её как опору, но делает это так изящно, что кажется, будто это она нуждается в его поддержке. — Закрой глаза, — шепчет он ей на ухо. — Не смотри на ноги. В гонке ты не смотришь на колеса, ты смотришь на горизонт. Здесь то же самое. Почувствуй, куда смещается мой вес. Они начинают двигаться. Это не классический вальс, это что-то более интимное, медленное колыхание двух тел под хриплый голос с пластинки. Изабо вдруг понимает, что её «медвежья» грация из гаражей куда-то исчезает. Она ловит его ритм. Его хромота превращается в особенный, синкопированный такт. Она поднимает голову и видит его лицо совсем рядом. Лео не смотрит на неё — он смотрит куда-то сквозь время. На его лбу проступает испарина от усилия, но он ведет её уверенно. — Ты... — Изабо сглатывает. — Ты ведь любил танцевать раньше. До того, как... — Раньше я любил всё, что заставляло мое сердце биться быстрее дозволенного, — он наконец переводит взгляд на неё. — А потом я решил, что тишина — это безопаснее. Я ошибался. Тишина — это просто медленная смерть. Музыка заканчивается, игла доходит до края и начинает монотонно пощелкивать в пустой канавке. Но они не расходятся. Изабо чувствует, как его пальцы чуть сильнее сжимают её талию. — Теперь ты умеешь, — тихо говорит он. — И это было лучше, чем любой финиш на аэродроме. Изабо не смеется. Ей не хочется больше язвить. Она понимает, что этот танец стоил Лео огромных сил — и физических, и душевных. Он выставил свою слабость напоказ, чтобы показать ей свою силу. Изабо чуть склоняется потянувшись губами к его губам но Лео качает головой уклоняясь нехотя -Не нужно синьорина , не стоит ворошить мои старые раны. Я больше не игрок в этой лиге - Изабо вскидывает голову . Ее глаза сверкают - Почему ты опять про прошлое. Я только и слышу "Старое" , "Прошлое" , "Давно ушедшее" -она отстраняется на шаг . Он пожимает галантно плечами - Да девочка , прошлое , старое , это все что у меня осталось , все что я имею - Изабо вспыхивает . Обида обжигает грудь - Да блядь я не прошлое , и не старая , и не античное , я не призрак Лео , я живая , потрогай меня , я дышу ! Мое сердце бьется ! Я настолько безразлична тебе что ты предпочитаешь воспоминания и слезы под луной ? Ну и живи так ! Без меня ! - Она резко развернувшись выскальзывает из зала. Изабо не просто вышла — она вылетела из библиотеки, и звук захлопнувшейся двери отозвался в гулких залах Эдема как выстрел. Она бежала по коридорам, не разбирая дороги, пока не оказалась на улице. Ночной воздух Масгранде, пахнущий солью и соснами, ударил в лицо, но не остудил её ярость. А в библиотеке остался Лео. Он так и стоял в центре комнаты, всё ещё чувствуя на ладони тепло её талии. Трость так и лежала у кресла. Он медленно опустился на стул, закрыв глаза. — Ты живая, — прошептал он в пустоту, и его голос сорвался. — Именно этого я и боюсь. Он понимал, что его «галантность» сейчас выглядела как трусость. Он спрятался за свою инвалидность и возраст, потому что признать правду — признать, что он снова хочет жить ради кого-то — означало снова стать уязвимым. Снова рискнуть всем и, возможно, снова разбиться, только теперь уже окончательно. Изабо влетела к себе. Её трясло. Она сорвала с себя эту дурацкую нарядную одежду, в которой пыталась быть «синьориной» для него, и влезла в свои старые, пахнущие бензином джинсы. Она села на пол, прислонившись спиной к кровати. — Старик... чёртов антиквар... — бормотала она, вытирая злые слёзы. — Живи со своими призраками. Она посмотрела на ключи от Карреры, лежащие на тумбочке. В голове созрел безумный план: забрать «Бегуна» и уехать. Прямо сейчас. В никуда. К Дэну, в гаражи, на трассу — куда угодно, где люди не говорят загадками и не прячутся за обломками тридцатилетней давности. Но она не встала. Она поняла, что не может уйти. Не потому, что должна ему. А потому, что она уже «заразилась» им. Его музыкой, его манерой держать руль, его странной, мучительной нежностью. Изабо сидела на полу, привалившись спиной к холодной стене. Она не зажигала свет. В темноте её мысли казались резче, как чертежи, набросанные углем. — Сорок лет... пятьдесят... — шептала она, прикусывая губу. — Какая, к черту, разница? Она вспомнила его руки на рычаге Карреры. Вспомнила этот стальной захват, когда он страховал её на повороте. Разве у «призрака» могут быть такие руки? Разве «прошлое» может так пахнуть — кожей, дорогим табаком и живым теплом? Её бесило его благородство. Она видела в этом не заботу о себе, а трусость. Он решил за неё, что ей «нужно что-то лучшее». Он поставил её на полку рядом со своими кубками, решив, что она слишком хрупкая для его изломанного мира. — Охотник за привидениями... — зло усмехнулась она, вытирая лицо. — Нашел себе склеп и меня туда тянет. Ну уж нет, Маэстро. Я тебе не антикварная ваза. Лео сидел в библиотеке, даже не пытаясь разжечь камин. Трость лежала на полу, забытая, как и его статус. Он смотрел на свои руки — те самые, что еще час назад вели Изабо в танце. Его внутренний демон, с которым он договорился тридцать лет назад, сегодня сорвался с цепи. Демон шептал ему, что он — эгоист. Что дать этой девочке надежду — значит обречь её на роль сиделки при живом мертвеце. Что её «невинный» поцелуй — это огонь, который выжжет остатки его тихой, комфортной боли. — Я не могу дать ей завтрашний день, — произнес он в пустоту. — Я могу дать ей только трассу и Porsche. Ему было физически больно от мысли, что когда-нибудь она встретит кого-то другого. Кого-то, кто сможет догнать её не только на треке, но и в жизни. Кто сможет подхватить её, когда она будет падать, не опираясь при этом на палку. Эта мысль резала его без ножа, но он упорно втирал соль в рану, считая это своим долгом. Своим последним актом честности. Они встретились на террасе. Изабо была в своей самой поношенной футболке и с небрежным пучком на голове — она подсознательно хотела стереть в нем образ «синьорины». — Кофе? — спросил Лео. Его голос был сухим, как пергамент. — Сама возьму, — отрезала она, проходя мимо него к кофейнику. — У нас сегодня настройка впрыска, кажется? Или ты передумал и решил заняться медитацией над могилами? Лео вздрогнул от её резкости, но только галантно наклонил голову. — Впрыск не ждет, Изабелла. Как и время. Лукас подготовил гараж. Они стояли в двух метрах друг от друга. Между ними искрило так, что казалось, коснись — и взорвется бак. Она видела его бледность и темные круги под глазами. Он видел её вызов и скрытую обиду. В гараже было прохладно, но воздух казался густым от невысказанного. Изабо с остервенением крутила гайку крепления впускного коллектора. Её пальцы в масле, лицо в саже, и это её устраивало — такая она настоящая. Лео стоял рядом, опершись на свою трость. Он не пытался помочь. Он просто наблюдал, и это бесило её больше всего. — Ты перетягиваешь, — произнес он холодным, учительским тоном. — Алюминий не прощает такой ярости, Изабо. Сломаешь шпильку — будем высверливать до вечера. Изабо замерла, не выпуская ключа. Она медленно повернула к нему голову. — А я люблю ломать, Лео. Разве ты не заметил? Я ломаю старые тачки, ломаю планы Алекса... а теперь вот, кажется, залезла в твой идеальный гербарий и там тоже всё переломала. — Ты ничего не переломала, — его голос оставался ровным, но пальцы на набалдашнике трости побелели. — Ты просто... завихрение воздуха. Помеха в настроенном механизме. — Помеха?! — Изабо швырнула ключ на верстак. Звук был как удар гонга. — Да ты на стену лез ночью, «настроенный механизм»! Я слышала, как ты дышал, когда мы танцевали. Твой механизм разваливается, Лео. И тебе страшно, что я не буду его чинить, а просто выкину на свалку и заставлю тебя купить новый. Лео молчал. Между ними стояла Каррера с «вскрытым» сердцем — полуразобранным мотором, из которого торчали провода и патрубки. Он медленно подошел к верстаку, взял другой ключ и, прихрамывая, подошел к двигателю. Он отложил трость, привалившись бедром к крылу машины — единственная его опора теперь была здесь. — Подай фонарь, — сухо бросил он. Изабо помедлила, но щелкнула выключателем фонаря. Луч света выхватил его руки — тонкие, длинные пальцы пианиста, которые сейчас без колебаний полезли в масляное нутро Carrera. — Смотри сюда, — он не смотрел на неё, он смотрел в мотор. — Плунжеры впрыска подклинивают. Это не от скорости. Это от того, что она слишком долго стояла. Машины, как и люди, гниют от неподвижности. Изабо подошла вплотную. Она видела, как капля масла упала на его чистую манжету, но Лео даже не поморщился. В этот момент они были в одной «лиге» — лиге тех, кто пытается заставить мертвое железо ожить. — И что делать? — её голос стал тише. Агрессия никуда не ушла, но она сменилась рабочим азартом. — Разбирать. Промывать. И надеяться, что коррозия не съела зеркало цилиндра. Они работали в тишине еще два часа. Никаких «синьорин», никакой «галантности». Только короткие команды: «держи», «тяни», «протирай». Но каждый раз, когда их руки сталкивались в узком пространстве моторного отсека, между ними проскакивал ток. Это не была химия влюбленных. Это была химия двух заговорщиков, которые знают, что делают что-то опасное. Изабо резким движением вытерла руки ветошью, бросив её прямо на верстак, поверх его инструментов. Она не смотрела на Лео. Она смотрела на Карреру, которая теперь, с собранным впрыском, ждала только искры. — Отойди от крыла, Лео, — бросила она, обходя машину. — Ты сказал, её надо «продуть». Вот я и поеду её продувать. Лео медленно выпрямился, потянувшись за тростью. В его взгляде промелькнуло недоумение, смешанное с привычным желанием всё контролировать. — Изабелла, впрыск еще сырой. Нужно следить за давлением топлива, слушать детонацию... я должен быть рядом, чтобы... — Чтобы что? — она уже открыла дверь и запрыгнула в ковшеобразное сиденье. — Чтобы ты снова рассказал мне, какая я молодая, а ты старый? Или чтобы ты нажал на тормоз, когда мне захочется прибавить? Нет уж. Ты сам сказал: она — это я. А мне сейчас нужно побыть с собой. Она захлопнула дверь. Звук был сочным, герметичным. В салоне воцарилась тишина, отрезавшая её от его парфюма, его библиотеки и его правил. Изабо повернула ключ. Двигатель отозвался мгновенно. Теперь это был не ворчливый рокот, а чистый, сухой лай настроенного оппозитника. Обороты плавали идеально ровно. Она чувствовала вибрацию всем телом — от копчика до затылка. Лео стоял по ту сторону стекла. Он что-то говорил, его губы шевелились, но Изабо только прибавила газу, заглушая его голос. Она включила первую передачу — жестко, по-своему, не так, как он учил, а так, как привыкли её пальцы на «Бегуне». — Сиди дома, Маэстро! — крикнула она, хотя он не мог её слышать. — Охраняй свои вазы! Она рванула с места. Задние колеса на мгновение провернулись на гладком полу гаража, оставляя две черные полосы — её автограф на его безупречном бетоне. Она вылетела за ворота Эдема. Ветер ворвался в приоткрытое окно, выдувая из головы остатки ночных кошмаров. Она шла на третьей, держа обороты в районе пяти тысяч. Машина пела. Никаких провалов, никакого кашля. Лео был чертовски хорош как механик, и это бесило её еще сильнее. Она ехала по серпантину, закладывая повороты так агрессивно, что покрышки начинали попискивать. й было жизненно важно почувствовать, что Каррера слушается её, а не его. Что магия этой машины не в «разрешении» Лео, а в её собственных руках.Но чем дальше она уезжала, тем острее чувствовала пустоту на пассажирском сиденье. Каррера была идеальной, но в этой идеальности не хватало его язвительных замечаний, его тяжелого взгляда и этого странного чувства, что тебя наконец-то видят настоящую. Изабо не хочет возвращаться домой до ужина. Пусть призраки прошлого хозяйничают в особняке , она не желает им мешать . Но и ехать особенно некуда. В ином случае она бы поехала в "Асфальт" , или к Алексу , просто , поболтать ни о чем. Но в "Асфальте" она стала чужой ,а Алекс ...ну он показал уже свое истинное отношение. Визит исключался. К Дэну? Она нахмурилась . Последняя встреча была ...живой, но скорее всего ударила по его мужскому самолюбию , если оно него есть. Она прищурилась хищно. Ну и что , даже если и обидился , подумаешь , можно сказать что она за вещами. Он слишком ничтожен что бы выставить за дверь. Скорее всего начнет как павлин в брачный период распускать перья в ожидании что она останется на пол часика дольше необходимого для просто забрать сумку. Изабо улыбнулась сама себе. Чудный закон природы , чем самец ничтожнее тем сильнее у него развит инстинкт размножения. Он не получит ничего , она уже не станет перешагивая через себя потакать его потребностям , просто , убьет время , а он поможет . Ничего страшного в этом нет. Сбросив скорость она нырнула в поворот на дорогу к трейлерному городку. Каррера мурлыкая как кошка плавно покатила ее по узким второстепенным дорогам . Ох соседи наверное умрут от зависти. И его статус взлетит до небес, синьорина на порше в их дыре, Маленький момент обезьяньего триумфа. Но для кого. Она уже привыкла к новой роли , к миру красного шелка и дорогих машин. А Дэн , ну его никогда не волновало мнение соседей. Каррера в трейлерном парке смотрелась как затерявшийся во времени бриллиант, упавший в сточную канаву. Её идеальный лак отражал облупленные стены фургонов, ржавые баки и бельевые веревки, на которых лениво колыхались выцветшие рубашки. Изабо намеренно не глушила мотор сразу. Она дала соседям время прильнуть к пыльным окнам, почувствовать этот породистый, сухой рокот, от которого в трейлерах начинала дрожать дешевая посуда. Это было мелкое, злое удовольствие — смотреть, как их мир содрогается от одного только присутствия её новой жизни. Когда она всё-таки повернула ключ, тишина навалилась на неё, как пыльное одеяло. Она откинулась на сиденье, глядя на знакомую до тошноты дверь трейлера Дэна. Дэн вывалился на крыльцо в одних домашних штанах, щурясь от яркого солнца. Его лицо, помятое после сна или долгого безделья, мгновенно преобразилось, когда он увидел машину. Не её. Машину. — Матерь божья... — выдохнул он, забыв даже прикрыть рот. — Изабо? Ты на ней... приехала? Она вышла из салона медленно, смакуя момент. На ней были те самые грязные рабочие джинсы, но даже в них, на фоне этого Порше, она выглядела как залетная королева. — За сумкой, Дэн, — бросила она, обходя капот. — Не стой в дверях, мешаешь. Он тут же засуетился, задвигался, пытаясь изобразить радушного хозяина, хотя в глазах читалось только одно: «Сколько это стоит и как мне к этому примазаться?» — Да-да, конечно! Проходи. Сумка там, в углу... я её не трогал. Слушай, а это... Carrera? Настоящая? Тот старик реально её тебе отдал? Изабо зашла внутрь. Запах трейлера — смесь застарелого табака, дешевой химии и немытого тела — ударил в нос, вызывая почти физическое отторжение. Как она могла здесь дышать? Как она могла считать это «домом»? Дэн уже крутился рядом, пытаясь невзначай коснуться её плеча, заглянуть в глаза, выискивая там прежнюю Изабо — ту, которую можно было купить обещанием или просто привычкой. — Ты выглядишь... иначе, — пробормотал он, присаживаясь на край стола и выпячивая грудь. — Этот город тебя портит, детка. Слишком много лоска. Тебе не хватает настоящей жизни. Знаешь, я тут подумывал... если ты останешься, мы могли бы съездить к океану вечером. Как раньше. Изабо нашла свою сумку. Она была тяжелой и пахла прошлым. Она подняла глаза на Дэна. Его «инстинкт размножения», о котором она думала по дороге, сейчас выглядел жалко. Это было как наблюдать за попытками уличной дворни заигрывать с породистой гончей. — «Как раньше» не будет, Дэн, — она хищно улыбнулась, и эта улыбка заставила его осечься. — Раньше я думала, что этот трейлер — мой предел. А теперь я знаю, что это просто жестяная коробка. Она специально медлила, давая ему надежду, позволяя ему «распускать перья». Ей нужно было убить это время, вытравить из себя запах библиотеки Лео и вкус его благородной боли чем-то примитивным и понятным. — Слушай, Дэн... — она подошла ближе, заставляя его задержать дыхание. — Расскажи мне, что тут слышно в гаражах. Говорят, Алекс совсем скис? Она сидела на продавленном диване, слушая его хвастливую ложь о том, как он «почти поставил Алекса на место» и как «все ждут её возвращения». Она видела, как он заглатывает наживку, думая, что его мужское обаяние всё еще работает. Но внутри у неё была пустота. Она смотрела на его руки — ногти в трауре от мазута, дрожащие пальцы — и невольно сравнивала их с руками Лео на рычаге Карреры. Разница была не в чистоте. Разница была в смысле. Она смотрела на него и чувствовала почти антропологический интерес. Как будто изучала старую модель двигателя, которую когда-то считала рабочей, а теперь видит только износ, люфты и некачественное литьё. Дэн действительно верил, что эта «сделка» всё ещё в силе. Он не понимал, что валюта обесценилась. Раньше крыша над головой стоила её терпения. Теперь у неё была Carrera, Эдем и мир, где потолки были выше, а люди — сложнее. Дэн подошёл ближе, сокращая дистанцию. От него пахло дешёвым пивом и нереализованными амбициями. — Брось, Изабо. Чего ты колючая такая? Ты же знаешь, я соскучился. Сама же приехала, — он попытался положить руку ей на талию, его пальцы привычно потянулись к теплу. Она не отшатнулась. Она просто посмотрела на его руку так, будто это было насекомое. Холодный, изучающий взгляд. Дэн замер. Его рука повисла в воздухе, не решаясь закончить движение. В этом жесте не было страха перед ним — в нём было тотальное отсутствие интереса. — Я приехала за вещами, Дэн. Не путай визит вежливости с возвращением в стойло, — её голос был ровным, без единой нотки злости. Это было хуже ярости. Это было равнодушие. — Ты... ты реально думаешь, что этот старик тебя держит просто так? — в нём вскипела мелкая обида. — Он поманил тебя блестящей игрушкой, и ты побежала, поджав хвост? Да он тебя вышвырнет, как только наиграется. И куда ты придёшь? Изабо улыбнулась. Это была та самая «хищная» улыбка, которую она примеряла в машине. — Если он меня вышвырнет, Дэн, я уеду на Porsche. А ты останешься здесь, в этой жестяной коробке, гадать, почему твои перья больше никого не впечатляют. Она подхватила сумку. Тяжёлая, пыльная — кусок её жизни, который теперь казался лишним весом. Она прошла мимо него к выходу, задев плечом. Дэн не двинулся. Он стоял, раздавленный этим новым, спокойным превосходством. Она вышла на крыльцо. Солнце уже коснулось горизонта, заливая трейлерный парк тревожным оранжевым светом. Воздух здесь был спёртым. Каррера ждала её, сверкая лаком, как инородное тело в этой пустыне безнадёги. Она закинула сумку на пассажирское сиденье. Туда, где ещё недавно сидел Лео. Сумка заняла его место, и Изабо поморщилась. Прошлое не хотело уходить просто так. Она завела мотор. Рёв двигателя вспорол тишину парка, заставив какую-то собаку зайтись в захлёбывающемся лае. Дэн вышел на порог, щурясь и глядя ей вслед с такой смесью жажды и ненависти, что Изабо стало почти смешно. Она не стала дожидаться финала его немого монолога. Она ехала медленно, давая мотору остыть после агрессивного заезда. За окном мелькали знакомые улицы, но теперь она смотрела на них как турист из окна первого класса. Она поняла, что «убить время» у Дэна не получилось. Наоборот, время там тянулось как патока. Она надеялась, что грязь прошлого поможет ей забыть о холодности Лео, но вышло наоборот. После ничтожности Дэна, «призраки» Лео казались ей почти святыми. Лео уклонился от поцелуя, потому что боялся её разрушить или разрушиться сам. Дэн полез обниматься, потому что хотел обладать. Разница между «нельзя» и «хочу» пробила её до самых костей. Она подъехала к воротам Эдема, когда уже совсем стемнело. Лукас открыл ворота молча, но в его взгляде читалось облегчение. Она посмотрела на свои руки, лежащие на руле Carrera. Пальцы в масле, ногти сломаны, но это были руки женщины, которая только что осознала: она больше не товар. И это осознание стоило дороже, чем весь особняк Лео. Изабо вошла в дом с сумкой на плече. Она нарочно топала тяжелыми ботинками по мрамору, нарушая эту музейную тишину. Ей хотелось, чтобы её услышали. Чтобы он услышал. В столовой горел свет. На столе стоял один-единственный прибор, накрытый серебряным колпаком. Лукас возник из тени, как привидение. — Синьор Лео просил передать, что он в библиотеке. Ужинать он не стал. Изабо кивнула, проигнорировав еду. Желудок сводило, но не от голода, а от того самого «вкуса», который требовал не лазаньи, а ответов. Она бросила сумку прямо в холле — грязный, пахнущий трейлером ком, — и пошла к библиотеке. Дверь была приоткрыта. Лео сидел в своем любимом кресле, но пластинка не крутилась. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как в камине остывает зола. Он не обернулся, когда она вошла. — Все? Накаталась? — спросил он. Голос был тусклым, лишенным его привычной ироничной бархатистости. Изабо остановилась у него за спиной. — Забрала остатки одежды у Дэна. Оказывается, у меня не так много вещей, которые стоит тащить в новую жизнь. Половину выкинула в мусорный бак прямо там. Лео медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на грязной футболке и остановился на глазах. — И как там... в «старой жизни»? Всё так же пахнет бензином и дешевыми надеждами? — Пахнет гнилью, Лео. И я наконец-то это почувствовала, — она подошла ближе, опираясь руками на спинку его кресла, нависая над ним. — Знаешь, я сегодня поняла одну штуку. Дэн хотел меня поиметь, потому что он ничтожество. А ты боишься меня коснуться, потому что ты... — она запнулась, подбирая слово. — Потому что ты слишком высокого о себе мнения в своем мученичестве. Лео горько усмехнулся. — Ты повзрослела за этот вечер, Изабелла. Или просто научилась кусаться больнее. — Я просто почувствовала вкус, — отрезала она. — Вкус того, как со мной нельзя обращаться. И твое «благородное отступление»... оно было почти таким же оскорбительным, как лапы Дэна. Только в профиль. Лео молчал. Он смотрел на её грязные пальцы, сжимающие бархат кресла. Он понимал, что «девочка» кончилась. Перед ним стояла женщина, которая только что сожгла свой последний мост и теперь требует, чтобы он либо построил новый, либо прыгал в бездну вместе с ней. Когда Изабо нависает над ним, требуя признания, Лео не отстраняется. Он делает нечто более обезоруживающее: он берет её руку — грязную, в масле — и внимательно рассматривает её пальцы, как рассматривают редкий артефакт. — Ты права, Изабелла. Ты живая. И ты очень... громкая. Но ты путаешь аппетит с призванием. Он медленно встает, опираясь на трость, и подходит к окну, за которым виден гараж, где спит Каррера. — Ты хочешь меня, потому что я — первый человек, который не посмотрел на тебя как на мясо. Ты влюбилась в зеркало, в котором увидела себя настоящую. Но если я сейчас поддамся тебе... завтра ты проснешься и поймешь, что я просто старик с плохим коленом. И магия исчезнет. А я хочу, чтобы ты сохранила этот вкус навсегда. Он не будет знакомить её с «женихом». Это было бы слишком по-отечески и скучно. Он познакомит её с миром, где её страсть станет её валютой. — Скоро в Масгранде состоится закрытый аукцион и ралли исторических машин. Там соберутся люди, которые владеют миром. Не такими гаражами, как у Алекса, а целыми корпорациями. Там будет один человек... Марк. Он ищет пилота для своей команды в классических гонках. Не просто водителя, а кого-то, кто чувствует металл кожей. Лео поворачивается к ней. Его взгляд теперь холодный и расчетливый, взгляд менеджера, а не любовника. — Я выведу тебя туда. Ты будешь моей «протеже». Ты наденешь платье, которое стоит больше, чем весь твой трейлерный парк, но в руках у тебя будут ключи от Карреры. И если ты сможешь обуздать свою ярость и превратить её в холодный расчет на трассе — ты получишь свободу, о которой даже не мечтала. Свободу от меня, от долгов, от прошлого. — Выбирай, Изабо. Либо мы сейчас совершим глупость, о которой ты пожалеешь через неделю, либо ты идешь умываться, и завтра мы начинаем готовиться к твоему первому выходу в высшую лигу. Там не прощают слез и не ценят «бунты». Там ценят только результат. Изабо стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с прищуром. Его слова о «высшей лиге» и «Марке» звучали заманчиво, но в ней всё еще клокотала обида. — Значит, хочешь сделать из меня свой «шедевр»? — хрипло спросила она. — Вымыть, причесать и выставить на витрину, чтобы все видели, какой Маэстро молодец? Лео едва заметно улыбнулся. Он взял со стола тяжелый хрустальный стакан, в котором на дне плескался янтарь виски. — Не на витрину, Изабелла. На трассу. Миру наплевать на твою прическу, но мир содрогнется, когда увидит, как ты проходишь апекс. Ты — мое искупление. Я дам тебе всё, что умею сам, а взамен... — он сделал паузу, глядя на неё сквозь стекло стакана. — Взамен ты просто будешь побеждать. Это единственная благодарность, которую я приму. — А если я не хочу побеждать для тебя? — она сделала шаг вперед, вторгаясь в его личное пространство. — Если я хочу просто быть... здесь? С тобой? Не на трассе, а в этой комнате? Лео не отвел взгляда. Он мягко, но твердо поставил стакан на стол, создав между ними дистанцию. — Здесь ты просто задохнешься. Ты как Carrera — если её держать в гараже и протирать тряпочкой, у неё закоксуются кольца. Тебе нужен огонь. А я... я слишком стар, чтобы быть твоим костром. Я могу быть только твоим механиком. Изабо молчала. Она поняла, что он не шутит. Он действительно строит для неё золотую клетку с открытой дверью, ведущей на стартовую решетку. — Ладно, — выдохнула она, и в её голосе появилась та самая холодная решимость, которой он так добивался. — Будем играть. Но не надейся, что я буду послушной куклой. Я буду выжимать из твоих связей и твоих машин всё до последней капли. И если я проиграю — это будет твой проигрыш. — Идет, — кивнул Лео. — Завтра в семь утра. Бег, физическая подготовка и три часа теории впрыска. А вечером — этикет. Тебе нужно научиться держать бокал так же уверенно, как руль.На субботу я договорюсь о маленьком кастинге . Ты должна там блеснуть Изабелла. И ты блеснешь. Я в тебя верю - Лео по отечески погладил ее по плечу . Не совсем то чего просило ее тело но она улыбнулась оттаяв -Да папочка , как скажешь! - Он нахмурился но промолчал. День за днем текли внапряжении. Изабелла сперва старалась , потом терпела, потом начинала бунтовать. Лео всегда находил слова поддержать ее. Она фыркала , клялась самой себе что все , больше ни ногой , но каждое утро послушно возвращалась не видя для себя другого выбора. Лео это вполне устраивало и на ее капризы он только загадочно улыбался. В пятницу вечером дверь библиотеки с шумом отварилась иему в нос ударил стойкий запах спиртного. Изабо, по привычке пытаясь сбросить нарастающее напряжение, заявляется в библиотеку с бутылкой дешевого виски, которую она прихватила еще из трейлерного парка. — Эй, Маэстро, — она разваливается в кресле, закинув ноги на кофейный столик. — Хватит чахнуть над картами. Давай бахнем по одной, а то у меня мандраж такой, что зубы сводит. А потом... — она хитро прищуривается, — потом ты можешь показать мне, что там у тебя за «старые раны», которые ты так бережешь. Лео медленно поднимает голову. В его взгляде нет ни гнева, ни желания. Только бесконечное, разочарованное спокойствие. — Убери это, Изабелла, — произносит он тихо. — И сними ноги со стола. — Да брось ты! — она вспыхивает, задетая его тоном. — Ты что, перед смертью не хочешь надышаться? Завтра мы будем жечь резину, мне нужно расслабиться. В «Гаражах» мы всегда так... — Именно поэтому ты всё еще «в гаражах», — перебивает он, и его голос режет как бритва. — В моем мире тело — это инструмент. Если ты зальешь в бак Карреры помои, она не поедет. Если ты лишишь свой мозг сна и затуманишь его алкоголем или... — он делает брезгливую паузу, — дешевым азартом плоти, ты проиграешь в первом же повороте. Ты не просто «рулишь», Изабелла. Ты вычисляешь. А для этого нужна чистота. Изабо вскакивает, бутылка едва не летит в камин. — «Чистота»?! Да ты просто старый сухарь, Лео! Ты боишься жить! Ты превратил свою жизнь в стерильный бокс, где даже дышать надо по расписанию. Мы — люди, а не компьютеры! Нам нужно трахаться, пить и орать, когда страшно, а не медитировать на настройки впрыска! Лео встает, опираясь на трость, и подходит к ней вплотную. Его аура аристократа сейчас давит сильнее, чем любой крик. — У собак всё просто, Изабелла. Укусил, поел, спарился. Но собаки не выигрывают Гран-при. Если ты хочешь остаться животным — ворота открыты. Езжай к Дэну, пей с ним его пойло и живи в грязи. Но если ты хочешь быть королевой трека — ты пойдешь сейчас к себе, выпьешь стакан воды и ляжешь спать. В одиночестве. Потому что завтра ты должна быть острее скальпеля. Изабо замерла с этой чертовой бутылкой в руке. Слова Лео про «расход ресурсов» ударили ей в ухо знакомым, противным эхом. — Значит, ты и Алекс теперь поете дуэтом? — выплюнула она, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Он тоже любил задвигать про сотые доли секунды, пока сам не просаживал всё в карты. Вы оба хотите, чтобы я была гребаным роботом. Чтобы я не чувствовала, не хотела, не жила. Лео даже не шелохнулся. Он смотрел на нее так, будто видел насквозь — и трейлер, и Алекса, и все те ночи, когда она пыталась «заткнуть дыры в душе» случайными людьми. — Разница между мной и Алексом в том, Изабелла, что он хотел, чтобы ты была его инструментом. А я хочу, чтобы ты стала своим собственным. Он экономил твои ресурсы для своей прибыли. Я требую этой экономии для твоего выживания. Он подошел к столу и выложил перед ней распечатку телеметрии с сегодняшнего заезда на аэродроме. Красная линия графика в одном месте предательски дрогнула и пошла вниз. — Смотри сюда. Пятый поворот. Ты опоздала с переключением на две десятых. Знаешь почему? Потому что в этот момент ты думала не о траектории, а о том, как я на тебя посмотрел утром. Это — трещина. И если завтра ты выйдешь на трассу с похмельем или после ночи, потраченной на «самоутверждение» в чужой постели... эта трещина превратится в пропасть. И Каррера в нее упадет. Вместе с тобой. Изабо смотрела на график. Эти две десятых секунды были как пощечина. Маленькая, математически точная правда, которую нельзя было перекричать или залить виски. Она медленно поставила бутылку на стол. Не потому, что испугалась его авторитета, а потому, что ей стало противно. Противно от того, что она так предсказуема. Что она ведет себя именно так, как ожидает мир «собак». — Ты — холодный, расчетливый ублюдок, Лео, — тихо сказала она. — Ты не даешь мне даже права на слабость. — У тебя есть право на любую слабость, — парировал он. — Но не тогда, когда ты претендуешь на корону. Выбирай: либо ты «живая» девчонка, которая вечно в долгах, либо ты — легенда, у которой нет времени на сопли. Она развернулась и пошла к выходу. Но у самой двери остановилась. — Я пойду спать. Но не потому, что ты так сказал. А потому, что я хочу завтра стереть твою физиономию с этого графика. Я выжму из этой машины всё. И если я буду «острее скальпеля», Лео... берегись. Потому что скальпелем можно не только оперировать. Когда дверь захлопнулась, Лео наконец тяжело оперся на стол. Его руки дрожали. Это «воспитание» стоило ему не меньше, чем ей — этот бой за ее будущее был его последним и самым трудным Гран-при. -Старый козел! - ругнулась она выйдя во двор и отхлебнула прям из бутылки-Но сука в чем то он прав ! Так дальше не могло продолжаться ! Но что теперь то ? Там все было понятно и просто , и приятно местами . Только не по утрам . А тут ? Какие удовольствия ? Это пытка а не жизнь , и ради чего ? - Она замерла посреди двора и сделала еще глоток не заметив как от скамейки поднялась и приблизилась к ней тень . Лукас . Он подошел сзади и чуть приобнял за локти шепнув в ухо - Ради чего ? Ради жизни без долгов . В чистоте . В уверенности . Синьорина Изабель , Маэстро прекрасно знает что делает . Вы не должны в нем сомневаться , он точно не желает вам зла , уж поверьте мне , я служу у него не первый год -Лукас отпустил ее и отошел. Она икнула осознав что вела свои монологи вслух и краска залила лицо . Лукас исчез в ночной тени так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь легкий запах мятного табака и ощущение, что в этом доме даже у стен есть не только уши, но и сочувствие. Изабо стояла посреди двора, сжимая в руке бутылку, которая внезапно показалась ей невероятно тяжелой. Фраза «ради жизни без долгов» звенела в ушах, как финальный аккорд. Для Лукаса, да и для Лео, это было предельно ясно. Но для неё «жизнь без долгов» была чем-то абстрактным, вроде рая, в который все верят, но никто не видел. — Легко тебе говорить, Лукас, — пробормотала она уже тише, глядя на темные окна библиотеки. — Чистота... уверенность... А сердце куда девать? Его в впрыск не зальешь. В 6:45 будильник взорвал тишину флигеля. Изабо подорвалась с кровати, чувствуя во рту противный привкус вчерашнего виски — того самого «глотка на ходу». Голова была тяжелой, но ярость, подогретая стыдом перед Лукасом, работала лучше любого кофеина. Она вышла на террасу ровно в семь. Лео уже был там. Он сидел в легком льняном пиджаке, идеально выбритый, и читал газету, словно они вчера и не стояли на краю эмоциональной пропасти. Рядом с ним на столе стоял стакан ледяной воды с лимоном и две таблетки витаминов. — Доброе утро, Изабелла, — произнес он, не поднимая глаз. — Твой пульс в покое сегодня будет выше нормы. Издержки вчерашнего «прощания с прошлым». Пей воду. Изабо молча села напротив, схватила стакан и выпила его залпом. Лимонная кислота обожгла горло, окончательно выметая остатки тумана из головы. — Я готова, — отрезала она. — Хватит лекций. Давай машину. Они поехали на частный трек — узкую, извилистую ленту асфальта, зажатую между скалами и океаном. Это было не аэродромное раздолье, здесь ошибка означала встречу с бетонным отбойником. Лео установил на приборную панель Carrera небольшой монитор, который в реальном времени рисовал графики. — Сегодня мы не будем гоняться за временем, — сказал он, пристегиваясь на пассажирском сиденье. — Сегодня мы будем гоняться за идеалом. Я хочу, чтобы ты проехала десять кругов с разницей не более чем в одну десятую секунды. Каждый круг — копия предыдущего. — Это скучно, Лео, — фыркнула она, прогревая резину. — Это — мастерство. Собаки бегают быстро, когда видят зайца. Пилот ведет машину быстро, потому что он знает каждый сантиметр трека. Начинай. Изабо ехала в своей привычной манере — агрессивно, срывая заднюю ось в занос, борясь с рулем. Она была быстрой, но нестабильной. Он не кричал. Он говорил спокойно, прямо ей в шлем через гарнитуру: «Поздно открылась... Много руля на входе... Слишком глубокий тормоз». Его голос стал её внутренним метрономом. К пятому кругу она начала злиться. Но это была другая злость — не на него, а на себя. Она вдруг поняла, что её «дикий» стиль — это просто способ скрыть неумение работать тонко. Она сосредоточилась так, что мир вокруг перестал существовать. Только черная лента асфальта, тахометр и ритм дыхания. Когда она остановилась в боксах, её трясло от перенапряжения. На мониторе светились цифры: последние три круга были идентичны до сотых долей. Лео медленно отстегнул ремень. Он посмотрел на неё, и в его глазах она впервые увидела нечто, похожее на уважение. — Ты почувствовала это? — тихо спросил он. — Тот момент, когда машина перестала быть врагом и стала продолжением твоих мыслей? Изабо стащила шлем, её волосы слиплись от пота, лицо раскраснелось. Она молчала, тяжело дыша. — Это было... — она замолчала, пытаясь подобрать слово. — Это было как... как будто я знала будущее. — Это и есть профессионализм, — Лео коснулся её плеча, и на этот раз она не вздрогнула. — Добро пожаловать в мой мир, Изабелла. Тут холодно, одиноко, но ты только что была богом этого трека. Ты всё еще хочешь вернуться к виски и Дэну? Шпильки для Изабеллы оказались врагом куда более коварным, чем заклинивший впрыск или лысая резина. Если за рулем она чувствовала себя богиней, то на десятисантиметровых каблуках превращалась в новорожденного жеребенка, у которого ноги живут отдельной, весьма хаотичной жизнью. — Это невозможно, — прошипела она, в очередной раз завалившись на бок и едва не снеся напольную вазу в холле. — Лео, это пытка. Я скорее проеду Ле-Ман на одном колесе, чем дойду в этом до фуршета. Лео наблюдал за этой катастрофой, сидя в кресле с тростью между колен. Он выглядел как режиссер, чей ведущий актер внезапно забыл, как ходить. — В гонке ты используешь стопу для дозирования усилия на педали. Здесь — то же самое, — произнес он, постукивая пальцем по набалдашнику трости. — Перенеси вес на подушечку, не втыкай каблук в пол, как костыль. Изабелла, ты должна скользить, а не маршировать. Лукас? Лукас, который до этого момента стоял в тени, безупречный и невозмутимый, сделал шаг вперед. В его руках был поднос, но на этот раз не с кофе, а с толстой книгой в кожаном переплете. — С вашего позволения, синьорина, — Лукас подошел к ней. — Маэстро прав насчет баланса. Но у вас есть одна проблема — вы слишком боитесь упасть, поэтому смотрите под ноги. А смотреть нужно вперед, на цель. Он аккуратно водрузил книгу ей на голову. Изабо замерла, боясь даже дыхнуть. — Лукас, ты серьезно? — выдавила она. — Это же сцена из фильмов для благородных девиц прошлого века. — Эти методы работают вечно, — отозвался Лукас, отступая на шаг. — Маэстро учит вас управлять машиной. Я научу вас управлять тем, как вас воспринимают. В том мире, куда вы едете, походка — это ваша визитная карточка. Если вы войдете в зал, спотыкаясь, никто не доверит вам болид стоимостью в пять миллионов долларов. Это зрелище было бы комичным, если бы не было таким напряженным. Под диктовку Лукаса Изабелла начала мерить холл шагами. Книга то и дело летела на мрамор с гулким стуком. Лео морщился от звука, но молчал. — Выше подбородок, — командовал Лукас. — Вы не ищете ключи на полу, синьорина. Вы ищете взглядом того, кто подпишет вам контракт. Представьте, что вы на стартовой решетке и смотрите на первый поворот. Изабо начала ловить ритм. Она поняла, что шпильки — это те же настройки подвески: если они слишком жесткие, ты теряешь зацеп. Нужно расслабиться, чтобы позволить телу компенсировать неровности пола. — Лукас, — позвал Лео, не сводя глаз с Изабо. — Расскажи ей про вечер в Монако. В девяносто шестом. Лукас едва заметно улыбнулся — это была его «роль», хранителя не только дома, но и памяти. — О, тогда одна леди из команды «Scuderia» вышла из машины после аварии. На ней было платье, разорванное по шву, и одна туфля была сломана. Но она шла к боксам так, будто это был подиум. Она не просила сочувствия, она требовала уважения. И она его получила. Марк был там. Он запомнил её на всю жизнь. Изабо остановилась. Книга на голове замерла. Она посмотрела на Лео, потом на Лукаса. Она вдруг поняла, что эти двое — каждый по-своему — строят её как гоночный болид. Лео дает ей «мотор» и «мозги», а Лукас — «аэродинамику» и «блеск». — Я поняла, — тихо сказала она. Она сняла книгу, но осанка осталась. — Вы хотите, чтобы я была оружием в подарочной упаковке. — Оружие должно быть красивым, чтобы его захотели взять в руки, — отозвался Лео, вставая. — Завтра мы едем в Пассионвилль. Платье готово. Шпильки — твои новые шины. Лукас подготовит выезд. За день до выезда во флигель зашел Лукас. В его руках был чехол, который он нес так, словно там лежало знамя павшего полка. — Маэстро просил передать, что «броня» готова, — произнес он, вешая чехол на дверь. — Изабель, в Пассионвилле вас будут оценивать не по тому, как вы говорите, а по тому, как вы молчите в этом платье. Когда Изабо расстегнула молнию, она замерла. Это не было «платье принцессы». Это было нечто цвета оружейной стали — тяжелый шелк, который на свету отливал холодным металлом. Никаких кружев, только строгие линии, открытая спина и разрез, который намекал на то, что эти ноги привыкли жать на педаль в пол, а не только танцевать. — К нему идут только эти, — Лукас поставил на пол пару туфель. Тонкие ремешки, шпилька, похожая на стилет. — Маэстро сказал: если вы сможете укротить Карреру на серпантине, вы укротите и этот шелк. Они выехали из Эдема на закате. Лео сам сел за руль своего тяжелого представительского седана — Каррера уже была отправлена вперед на закрытом трейлере. Он хотел, чтобы Изабо вошла в зал «свежей», а не пропахшей бензином после трехчасового перегона. — В Пассионвилле всё иначе, чем в Масгранде, — говорил Лео, глядя на дорогу. — Там не бьют в лицо. Там улыбаются, пока перерезают тебе тормозные шланги. Марк будет сидеть в центре зала. Он не подойдет к тебе сам. Ты должна заставить его обернуться. — И как я это сделаю? — Изабо нервно поправила край платья, которое казалось ей слишком тесным, слишком чужим. — Сделаю полицейский разворот на входе? — Нет. Ты просто выйдешь из машины и пройдешь к бару так, будто этот отель принадлежит тебе, а все присутствующие — твои механики, которые затянули со сменой колес. Твоя сила — в твоем равнодушии к их богатству. Город встретил их неоновым маревом. Огромные небоскребы из стекла и стали отражались в мокром после полива асфальте. Возле отеля «Гран-Оризонт» выстроилась очередь из машин, стоимость которых могла бы прокормить Масгранде целый год. Лео остановил машину у красной дорожки. Швейцар в ливрее шагнул вперед. — Твой выход, — тихо сказал Лео, и Изабо увидела в зеркале заднего вида его глаза. В них не было привычной ледяной маски — там было то самое «родительское» волнение, которое он так тщательно скрывал. — Помни, чему учил Лукас. Плечи. Взгляд. Цель. Изабо глубоко вздохнула, чувствуя, как корсет сжимает ребра. Она выставила ногу из машины — ту самую, на шпильке-стилете. Каблук четко и уверенно цокнул по асфальту. Когда Изабо вышла из машины перед «Гран-Оризонтом», она поняла, почему Лео так настаивал на «броне». Воздух здесь был другим — он не пах соснами и солью, как в Эдеме. Он пах озоном, дорогим парфюмом и тем особым холодом, который исходит от больших денег. Швейцар застыл, протягивая руку, но Изабо проигнорировала его, опершись на дверцу. Она выпрямилась, чувствуя, как тяжелый шелк платья обтекает её тело. Книга Лукаса на голове сейчас казалась невидимым нимбом — подбородок сам собой взлетел вверх. — Маэстро, — шепнула она, не оборачиваясь к Лео. — Если я споткнусь, сожги этот город дотла. — Не споткнешься, — донесся из салона сухой ответ. — Ты уже на трассе. Огромные автоматические двери разошлись, впуская её в гул голосов и звон хрусталя. Зал был огромен, заполнен людьми, которые выглядели так, будто родились в смокингах и шелках. Изабо пошла. Это не была походка манекенщицы — в ней была скрытая пружинистость гонщика. Она ставила каблук так, будто вгрызалась в асфальт перед крутым поворотом. Люди расступались. Не потому, что узнавали её, а потому, что от неё исходила та самая «опасная вибрация», которую в Пассионвилле чувствуют кожей. Женщины в бриллиантах провожали её оценивающими, холодными взглядами. Мужчины... мужчины замолкали, когда мимо проплывал этот силуэт цвета оружейной стали. Изабо смотрела только вперед, на барную стойку из черного оникса, где, по словам Лео, начинались все важные сделки. Он сидел не за баром. Он сидел в отдалении, в глубоком кожаном кресле, окруженный свитой из молодых адъютантов с планшетами. Марк. Человек-легенда. Его лицо было похоже на карту старого трека — морщины-повороты, шрам у глаза как напоминание о неудачном обгоне. Он не смотрел на входящих. Он вертел в пальцах пустой бокал, слушая чей-то отчет. Изабо подошла к бару, заказала простую воду с лимоном — никакой «собачьей» выпивки сегодня — и, облокотившись на стойку, медленно повернулась спиной к бармену. Теперь она видела весь зал. И Марка. Их взгляды встретились через всё пространство зала. Марк не отвел глаз. Он замер. Бокал в его руке перестал вращаться. Он увидел не платье. Он увидел ту самую «трещину в концентрации», о которой говорил Лео — только в данном случае это была его собственная трещина. Он увидел хищницу, которую переодели в шелк, но забыли подпилить когти. Марк что-то тихо сказал своим помощникам. Те мгновенно испарились. Он медленно встал, опираясь не на трость, а на спинку кресла — годы тоже брали свое, но в его осанке всё еще чувствовалась сталь старой школы. Он начал движение в её сторону. Зал начал затихать. Это была дуэль на глазах у сотен свидетелей. Марк медленно сократил дистанцию. Зал вокруг них словно подернулся дымкой — все затаили дыхание. Он остановился в полутора метрах, рассматривая её с тем самым прищуром, с каким знатоки осматривают аукционный лот. — Маэстро говорил мне, что нашел нечто... особенное, — произнес Марк. Голос у него был с легким грассирующим акцентом, вкрадчивый и опасный. — Но он не сказал, что это «особенное» смотрит на меня так, будто хочет переехать меня на первом же светофоре. Изабо почувствовала, как по спине ползет капля пота. Корсет безжалостно сжимал ребра, а туфли впивались в стопы. В голове крутились наставления Лукаса о «визитной карточке», но во рту пересохло, а всё это притворство вдруг показалось таким нелепым, что её прорвало. Она чуть склонила голову набок, и в её глазах вспыхнул тот самый «гаражный» огонек. — Знаете, господин Марк, — громко, так что пара дам рядом вздрогнули, произнесла она. — Маэстро неделю учил меня ходить, не втыкаясь носом в пол. Но он забыл предупредить, что в этом городе у всех такой вид, будто они только что съели лимон и пытаются им не подавиться. У вас всегда здесь так душно, или это на меня шелк так действует? У меня это платье... — она сделала паузу, и где-то в тени зала Лео, должно быть, зажмурился, — ... в жопу влезло так, что я сейчас либо кого-нибудь ударю, либо пойду переоденусь в комбинезон. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как пузырьки газа лопаются в бокалах с шампанским. Помощники Марка побледнели. Но сам Марк... Его лицо пару секунд оставалось неподвижным, а потом он расхохотался. Это был сухой, лающий смех человека, который смертельно устал от вежливости. — О-ля-ля... — выдохнул он, вытирая уголок глаза. — Лео не врал. Ты — настоящая катастрофа. «В жопу влезло», говоришь? Великолепно. По крайней мере, ты честнее, чем девяносто процентов людей в этом зале, которые улыбаются мне, мечтая всадить нож в спину. Он сделал еще шаг вперед, и теперь в его взгляде была не оценка товара, а азарт игрока, который увидел козырь. — Скажи мне, «синьорина катастрофа», — Марк понизил голос. — Ты так же прямолинейна на треке? Или когда в баке остается на два круга, а впереди еще пять, ты начинаешь вежливо просить машину ехать быстрее? Лео, стоя у колонны, медленно выдохнул. Его «оружейная сталь» сработала, пусть и через такой сомнительный «перл». Изабо не стала леди — она осталась собой, но в обертке, которая заставила Марка её заметить. Марк Лефевр не просто так считался королем этого террариума. Он умел читать людей так же быстро, как опытный штурман читает стенограмму. Он увидел, как Изабо дернула плечом, пытаясь высвободиться из тисков корсета, и как она злобно зыркнула на собственный подол, который так и норовил запутаться в ее ногах. Его смех затих, сменившись чем-то вроде азартного блеска в глазах. Он сделал то, чего Пассионвилль не видел уже лет десять: он не просто кивнул ей, он галантно, по-старомодному, предложил ей локоть. — Синьорина, раз уж ваш подол вступил в преступный заговор против вашей безопасности, позвольте мне выступить в роли... скажем так, системы стабилизации, — он подмигнул ей, и в этом жесте не было ни грамма снисхождения, только чистое сообщничество. — Идемте. Я знаю здесь одно место на балконе, где воздух не пахнет так сильно фальшивым восторгом, а платье можно будет слегка... поправить, не вызывая инфаркта у местных вдов. Изабо, не ожидавшая такой прыти от «старого хрыча», на секунду зависла, но тут же вцепилась в его локоть так крепко, что Марк едва не поморщился. — Только не несись как на пожар, Марк, — буркнула она под нос, пока они медленно пробирались сквозь толпу. — Я на этих ходулях чувствую себя как корова на льду. — Спокойнее, — шепнул он ей, ослепительно улыбаясь какой-то графине, проплывающей мимо. — Улыбайся. Представь, что ты только что выиграла поул и сейчас просто едешь круг почета. Весь этот зоопарк думает, что мы обсуждаем инвестиции в твои таланты. А на самом деле... — А на самом деле я думаю, как бы не пиздануться прямо здесь и не стащить за собой тебя и вон ту гору креветок, — закончила она, и Марк снова тихо хмыкнул. Когда они вышли на свежий воздух Пассионвилля, Изабо первым делом оперлась на перила и с наслаждением скинула одну туфлю, зацепив её пальцами ноги. — Уф... — выдохнула она, глядя на неоновые огни города. — Слушай, Лефевр, ты же нормальный мужик, вроде. Зачем тебе весь этот цирк? Все эти люди... они же как манекены из пластика. Марк достал из кармана золотой портсигар, предложил ей (она покачала головой, вспомнив «монастырский устав» Лео) и закурил тонкую сигару. — В каждом зоопарке должен быть директор, Изабелла. Я кормлю их, они развлекают меня. Но иногда в клетку попадает кто-то, кто не хочет есть из рук. И тогда становится интересно. Лео поставил на тебя всё, что у него осталось — свою репутацию и свою последнюю искру. Он сказал мне: «Марк, у этой девочки вместо крови высокооктановое топливо». Он повернулся к ней, облокотившись на перила рядом. Ветер трепал её волосы, и в свете неона она выглядела в этом стальном платье как пришелец из другого, более честного и грубого мира. — Знаешь, почему я тебе помогаю не упасть? — он посмотрел на её босую ногу. — Не потому, что я кавалер. А потому, что мне интересно, как ты будешь выглядеть, когда сбросишь эту шкурку и сядешь в кокпит. Там нет подолa, Изабелла. Там есть только ты и стена. И там мне будет наплевать, пучит тебя от шампанского или нет. В дверях балкона показался Лео. Он не входил, просто стоял в полумраке, опираясь на свою вечную трость. Он видел их — босую Изабо и смеющегося Марка. В его груди шевельнулось что-то, что он давно считал атрофированным. Это не была ревность мужчины — это была тревога создателя, который понял, что его творение начало жить своей жизнью. Изабо, окончательно расслабившись от того, что «главный по тарелочкам» оказался мировым мужиком, начала вдохновенно расписывать, как бы она оживила этот тухляк. — Понимаешь, Лефевр, у нас в Масгранде если праздник, то это до хрипа. А тут? Все стоят, бокальчики держат, боятся пукнуть лишний раз. Если бы мы сейчас выкатили на середину зала тот желтый «Авентадор», что стоит у входа с флагом на капоте... ну, тот, «посольский»... и крутанули бы пятаки прямо на этом гребаном паркете — вот это был бы вечер! Марк пустил струю дыма в ночное небо Пассионвиля и прищурился. — Пятаки на паркете — это вандализм, маленькая хищница. Но идея мне нравится. Этот «посол»... — он сделал ударение на слове, едва сдерживая улыбку, — ...он ужасно занудный тип. Уверен, он даже не заметит, если его игрушка исчезнет на час-другой. Он полез во внутренний карман смокинга и, как фокусник, выудил связку ключей с характерной эмблемой быка. — Хочешь посмотреть, где в этом городе настоящая жизнь? Или ты только на словах такая дерзкая, а на деле боишься поцарапать чужой лак? Изабо вытаращилась на ключи. В голове на секунду всплыло лицо Лео и его лекции о «чистоте и репутации», но азарт и желание доказать этому французу, что она не пальцем деланная, перевесили всё. — Дай сюда, — она выхватила ключи. — Только учти, если нас повяжут, я скажу, что ты меня заставил, пользуясь своим авторитетом. Где там этот «бык»? Они прокрались к боковому выходу, как пара подростков, сбегающих с уроков. Изабо на ходу скинула туфли-убийцы, оставшись босиком, и подвязала подол стального платья узлом на бедре, чтобы не мешался. Желтый Lamborghini Aventador стоял под софитами, сверкая, как слиток золота. На капоте действительно красовался небольшой флажок — Марк позаботился о декорациях заранее. — Прыгай за руль, — шепнул Марк, усаживаясь на пассажирское сиденье и с трудом втискивая свои длинные ноги в узкий кокпит. — Пока охрана не очухалась. Двигатель V12 отозвался таким утробным рыком, что эхо прокатилось по всей площади перед отелем. Изабо вцепилась в руль. Это была не её уютная Каррера. Это был зверь совершенно другого порядка — злой, тяжелый и жаждущий крови. — Ну что, синьорина, куда едем? — Марк вальяжно откинулся в кресле, наблюдая, как она втыкает передачу. — Показывай свой «Вегас». Они вылетели с парковки, оставив швейцара в облаке дыма. Изабо гнала по широким проспектам, чувствуя, как ветер из открытого окна треплет её прическу, превращая «леди» обратно в девчонку из трущоб Масгранде. — Вон туда! — крикнула она, указывая на старый индустриальный район, где неоновые вывески были разбиты, а на углах горели бочки с мусором. — Там есть одна забегаловка «У хромого Пью». Там лучшие бургеры в Неверленде и никто не спрашивает, откуда у тебя тачка с флагом! Марк смеялся. Ему было чертовски весело. Он видел, как она ведет — грубо, но с каким-то запредельным чувством баланса. Она не боялась этой мощи, она её дразнила. — Авентадор у закусочной — это лучший перформанс года! — прокричал он сквозь шум мотора. Они припарковались прямо у входа в сомнительный бар, заняв два парковочных места. Изабо выскочила из машины, босая, в растрепанном дорогом платье, и победно посмотрела на Марка. — Ну что, Лефевр, слабо зайти и заказать два «Двойных дизеля»? Марк вышел, поправляя сбившийся галстук-бабочку. Он выглядел как лорд, решивший лично проверить условия в своих колониях. — После угона машины посла? Это самое легкое задание за ночь. «У хромого Пью» видела многое, но босую девицу в шелках цвета стали и седого аристократа в смокинге, паркующих золотой Lamborghini у входа, — такого здесь не случалось с тех пор, как Пассионвилль был просто пустырем. Они сидели на высоких табуретах, обтянутых потрескавшимся дерматином. Перед Марком лежал бургер «Двойной дизель», из которого подозрительно капал жир прямо на его накрахмаленную манишку. — Ешь, не обляпайся, Лефевр, — Изабо с аппетитом вгрызлась в свою порцию, забыв про все манеры Лукаса. — Это тебе не дефлопе с крутонами. Здесь мясо помнит, как оно бегало. Марк, осторожно взяв бургер двумя пальцами, откусил кусок. Его брови взлетели вверх. — Клянусь всеми моторами Франции, это... это либо преступление против медицины, либо лучшее, что я ел за последние десять лет. Они запили это сомнительное пиршество местным шипучим пойлом из жестяных банок, которое на вкус напоминало смесь сахара и аккумуляторной кислоты. Изабо чувствовала, что вот теперь она в своей тарелке. Корсет уже не давил — она просто незаметно распустила пару шнурков под столом. Когда с едой было покончено, в баре повисла та самая пауза, которая в приличном обществе заполняется светской беседой, а в Масгранде — чем-то попроще. Изабо, хитро прищурившись, посмотрела на Марка. — Слушай, Марк. Ты вот весь такой важный, машины строишь, людьми крутишь. А слабо тебе... по-нашему? На спор. Кто громче выдаст «приветственную» отрыжку? Местные завсегдатаи, пара байкеров в углу и сам Пью за стойкой, замерли. Это был вызов. — Синьорина, вы предлагаете мне соревноваться в... акустическом резонансе желудка? — Марк поднял бровь, ставя банку на стол. — Учтите, я учился в лучших пансионах Европы. У меня большой объем легких. — Меньше слов, больше дела, — Изабо набрала в грудь воздуха, сосредоточилась и выдала такой раскатистый, утробный звук, что пара пустых стаканов на стойке жалобно звякнули. В баре раздались одобрительные выкрики. Изабо победно вытерла рот тыльной стороной ладони. — Твой ход, буржуй. Марк медленно выпрямился, поправил бабочку и на мгновение прикрыл глаза. Он выглядел так, будто собирается произнести речь в ООН. А потом он выдал нечто среднее между рыком мотора V12 и обвалом в горах. Это было мощно, это было глубоко, но... чуть короче по дистанции. — Черт... — Марк выдохнул, признавая поражение. — Кажется, в этом раунде я проиграл по техническим причинам. Гортань не настроена под такой октан. Изабо расхохоталась, хлопнув его по плечу. — Ничего, Лефевр! Для первого раза сойдет за «четверку». Будешь тренироваться — возьмем тебя в нашу банду. Они вернулись к «Гран-Оризонту» через час. Желтый Lamborghini тихо подкатил к входу, словно и не было того безумного заезда. Изабо, всё еще босая и со следами соуса на подбородке, вышла из машины, чувствуя себя абсолютно счастливой. Но на крыльце, в круге света от фонаря, стоял Лео. Он не двигался. Он просто стоял, опираясь на трость, и его тень растянулась по асфальту на добрых пять метров. Когда они подошли, Лео медленно перевел взгляд с Марка на растрепанную Изабо. — Я надеюсь, «Авентадор» посла не пострадал? — голос Лео был таким холодным, что, казалось, воздух вокруг начал превращаться в лед. — И я надеюсь, Изабелла, что ты получила достаточно... «веселья», чтобы теперь заняться делом. Марк, ничуть не смутившись, подошел к Лео и похлопал его по плечу. — Не ворчи, старый лис. Твое «изделие» прошло испытание на стрессоустойчивость. Она великолепна. И да... — он наклонился к самому уху Лео, — она победила меня в конкурсе отрыжек. Ты воспитал чудовище, Лео. И мне это чертовски нравится. Поездка обратно в Эдем проходила в гробовой тишине. Лео вцепился в руль своего седана так, что костяшки пальцев побелели. Изабо сидела на пассажирском сиденье, закинув босые ноги на приборную панель — ей было плевать на «хороший тон», она праздновала победу. — Убери ноги, — процедил Лео, не поворачивая головы. — Это не трактор твоего Алекса. — Ой, да брось, Маэстро, — лениво отозвалась она. — Марк в восторге. Мы угнали ламбу, съели по дерьмовому бургеру, и он ржал как конь. Твой план сработал, разве нет? Ты же хотел, чтобы он меня заметил? Лео резко ударил по тормозам на въезде в ворота Эдема. Машину качнуло. Он повернулся к ней, и в свете приборной панели его глаза казались двумя черными дырами. — Я хотел, чтобы он увидел пилота! Аристократку трассы! А он увидел девку, которая развлекает его своими манерами из подворотни. Ты выставила меня дураком, Изабелла. Ты превратила мою репутацию в анекдот для завтрака. «Конкурс отрыжек»? Ты серьезно?! — А что, — она вскинулась, — надо было сидеть и обсуждать с ним сорт вина? Он бы забыл меня через пять минут! А теперь он не заснет, вспоминая, как я его обставила. Тебе просто обидно, Лео. — Обидно?! — он почти выплюнул это слово. — Мне горько видеть, как ты продаешь свой талант за дешевое внимание. Ты не понимаешь... Марк — это не добрый дядюшка. Он сожрет тебя и не поморщится, когда ты перестанешь его забавлять. Ты нарушила график. Ты сорвала дисциплину. Ты... ты просто неблагодарная дура. Он вышел из машины, хлопнув дверью так, что в ушах зазвенело. Изабо проснулась от того, что Лукас деликатно постучал в дверь её флигеля. Он выглядел как всегда безупречно, но в глазах была какая-то странная грустинка. — Синьорина Изабель, — он поставил на столик поднос, где рядом с кофе лежал конверт из тяжелой, кремовой бумаги. — Курьер доставил это десять минут назад из Пассионвилля. На конверте была личная печать Марка — тисненый лев. «Моя дорогая Катастрофа. После вчерашнего "Двойного дизеля" мой повар уволился в знак протеста. Жду вас с Лео к одиннадцати на завтрак в моем поместье "Мон-Плезир". У меня есть предложение, которое заставит вашу кровь закипеть быстрее, чем бензин в камере сгорания. Р.S. Наденьте что-нибудь удобное. И, ради бога, не мойте голову, этот запах гаража вам идет больше, чем французский парфюм». Когда Изабо пришла в главный дом с этим письмом, она застала Лео в библиотеке. Он стоял у окна, глядя на Карреру, которую механики Марка вернули рано утром. Он уже знал о приглашении — Марк позвонил ему лично. — Ты довольна? — не оборачиваясь, спросил он. Его голос звучал надломленно. — Он прислал за тобой машину. Не за нами. За тобой. — Лео, это же то, чего мы хотели! Контракт! — она подошла к нему, но он отстранился. — Это не контракт, Изабо. Это приглашение в его личный зверинец. Он хочет владеть твоей дикостью. И я... я сам подтолкнул тебя к нему в лапы. Он ревновал. Но не так, как Дэн — не к телу. Он ревновал её к успеху, к Марку, к тому, что его «творение» теперь будет принадлежать другому Мастеру. Они приехали вдвоем. Лео сидел за рулем, прямой как палка, сжимая набалдашник трости так, будто это был единственный якорь в этом бушующем океане Пассионвилля. Изабо, вопреки просьбе Марка «не мыть голову», всё же привела себя в порядок, но надела свои старые, проверенные джинсы и кожаную куртку — её личный манифест независимости. Марк ждал их на открытой веранде, выходящей на частный трек, который змеился по склону холма. На столе дымился кофе, стояли изысканные круассаны и... тарелка с огромным, сочным бургером, явно сделанным личным поваром по спецзаказу «под Масгранде». — А, Маэстро! — Марк поднялся, широко улыбаясь. — Ты выглядишь так, будто пришел на собственные похороны. Расслабься, я не собираюсь красть твою Галатею. Я просто хочу предложить ей работу, которую ты сам ей дать не сможешь. Марк жестом пригласил их сесть. Изабо тут же притянула к себе тарелку с бургером, вызвав у Лео болезненную гримасу. — К делу, — отрезал Лео. — Ты прислал письмо. Что за предложение? Марк откинулся в кресле, глядя на Изабо. — Через месяц в Пассионвилле пройдет «Ночная миля». Нелегальная, грязная, быстрая. Официальные команды туда не лезут — слишком большой риск для репутации. Но именно там крутятся самые большие «сотки» и именно там рождаются легенды, которых потом покупают за любые деньги. Лео побледнел. — Это безумие, Марк. «Ночная миля» — это бойня. Там нет правил, там только бетонные стены и отморозки на форсированных корчах. — Именно, — Марк подался вперед. — Мой основной пилот отказался. Сказал, что это слишком опасно для его карьеры. А мне нужен кто-то, у кого нет карьеры, но есть стальные... — он взглянул на Изабо и усмехнулся, — стальной характер. Изабель, ты поедешь за мою команду «Le Coq Noir». Если выиграешь — получишь контракт первого пилота в официальном сезоне и долю в призовых, которая позволит тебе купить половину Масгранде. Если проиграешь... — Если она проиграет, она погибнет, — перебил Лео. — Я не позволю. Это не гонка, это гладиаторские бои. Изабо медленно отложила бургер. Она смотрела то на Лео, который дрожал от ярости и страха за неё, то на Марка, который предлагал ей билет в один конец до небес. — Лео, — тихо сказала она. — Ты учил меня «чистоте». Ты учил меня быть «острее скальпеля». Зачем, если не для того, чтобы вскрыть этот нарыв? Марк дает мне шанс. — Он дает тебе шанс сдохнуть ради его развлечения! — Лео ударил тростью по полу. — Марк, ты играешь с огнем. Она еще не готова к такой грязи. Марк рассмеялся, обнажая зубы. — Она выросла в этой грязи, Лео! Это ты пытаешься её отмыть, а она хочет гонять. Ну так что, Изабель? Ты примешь вызов богатого бездельника или останешься в Эдеме протирать пыль со старых кубков Маэстро? Лео не просто побледнел — он застыл, и его рука, сжимающая трость, задрожала так сильно, что костяшки пальцев стали прозрачными. Марк заметил эту реакцию и его улыбка стала чуть менее хищной, почти сочувственной. — Да ладно тебе, Лео. Прошло десять лет. Старые долги Пассионвилля уже давно списаны. Лео медленно поднял взгляд на Марка. В этом взгляде была такая бездна боли, что Изабо невольно отстранилась от стола. — Списаны? — голос Лео был тихим, как шелест сухих листьев. — Ты называешь это «списанными долгами», Марк? Ты предлагаешь ей ту же «черную метку», которая сделала меня... этим? Он резко, с каким-то мазохистским ожесточением, ударил тростью по своей неподвижной ноге. — Изабелла, посмотри на меня. Ты думаешь, я родился с этой палкой? Ты думаешь, я всегда был таким осторожным сухарем? Десять лет назад мне тоже было скучно. У меня были деньги, была слава, но мне хотелось «настоящего». Я поехал на «Милю». Я хотел доказать всем этим ублюдкам из Масгранде, что аристократ может быть грязнее их. Он замолчал, тяжело дыша. Изабо смотрела на него, боясь моргнуть. — Пятый километр, — продолжил Лео, глядя куда-то сквозь Марка. — Промышленный сектор. Там нет освещения, только искры от глушителей. Кто-то разлил масло, или это был антифриз... Машину закрутило. Я помню только звук рвущегося металла и то, как пахнет собственная кровь вперемешку с бензином. Я выжил только потому, что Лукас... — он осекся, — потому что меня вытащили. Но тот Лео, который умел летать, остался там, в той груде железа. Марк молча курил, давая словам Лео осесть, как пыли после обвала. Потом он перевел взгляд на Изабо. — Маэстро прав. «Миля» — это место, где кончается искусство и начинается бойня. Я предлагаю тебе не гонку, Изабель. Я предлагаю тебе искупить его проигрыш. Или повторить его судьбу. Ключи от черного монстра всё так же лежали на столе, сверкая в лучах солнца. Изабо медленно протянула руку. Её пальцы коснулись холодного металла. Она чувствовала на себе взгляд Лео — умоляющий, запрещающий, полный ужаса. Но она также чувствовала, что если она сейчас отступит, она навсегда останется «проектом» Лео, его комнатной собачкой в шелковом платье. — Ты поехал туда, потому что тебе было скучно, Лео, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — А я поеду туда, потому что мне нечего терять. Ты хотел, чтобы я была твоим шедевром? Так дай мне им стать. На настоящем огне, а не в твоей стерильной лаборатории. Она сжала ключи в кулаке. Марк удовлетворенно кивнул. — Хороший выбор. Тренировки начинаем завтра. Лео, — он повернулся к старому другу, — ты можешь ненавидеть меня, но ты знаешь эту трассу лучше всех. Если ты хочешь, чтобы она выжила — ты возглавишь её штаб. Либо ты будешь рядом с ней в боксах, либо будешь ждать звонка из морга. Выбирай. Лео закрыл глаза. Его плечи опустились, словно на них навалилась вся тяжесть Пассионвилля. — Я буду там, — выдохнул он. — Но не ради тебя, Марк. А ради того, чтобы этот проклятый город не сожрал еще одну душу по моей вине. Марк вальяжно откинулся в кресле, глядя, как Изабо сжимает в кулаке ключи от Вайпера. На её лице — смесь триумфа и священного трепета. — Посмотри на неё, Лео, — усмехнулся Марк, пуская кольцо дыма. — Она думает, что поймала удачу за хвост. Она уже видит себя на пьедестале в свете прожекторов, облитую шампанским «Кристалл». Она еще не знает, что Вайпер — это не твоя послушная Каррера. Это кусок чугуна с характером портовой шлюхи: даст тебе всё, а потом выкинет в кювет просто потому, что у неё сегодня плохое настроение. Лео даже не посмотрел на Марка. Он продолжал сверлить взглядом Изабо. — Она не видит пьедестала, Марк. Она видит только то, что мы ей позволяем видеть. Изабелла, — он выделил её имя с холодным изяществом, — ты думаешь, что взяла ключи от своей свободы? На самом деле ты сейчас подписала контракт на добровольное рабство. В этом Вайпере ты будешь бороться не с соперниками, а с собственной глупостью. — Помнишь, Марк, — Лео чуть приподнял бровь, — как в девяносто пятом в Пассионвилле одна юная особа тоже решила, что она «королева трека»? Она приехала на прием в таком же боевом настроении, как наша Изабель. Кажется, её звали Клэр? Марк картинно поморщился. — О, Клэр... Прекрасная была девушка. Но она совершила одну ошибку — она решила, что если мужчина подает ей руку, то он уже готов отдать ей и руль, и чековую книжку. Она попыталась обойти меня на шпильках, а в итоге... где она сейчас? Кажется, вышла замуж за производителя зубной пасты и живет в Масгранде, обсуждая цены на капусту. — Вот видишь, Изабель, — Лео повернулся к ней с едва заметной, ядовитой улыбкой. — В нашем мире у женщины есть два пути: либо стать частью легенды, либо стать частью интерьера. Пока что ты — интерьер в очень дорогом платье, который возомнил себя запчастью. Изабо чувствовала, как краснеют уши. Эти двое перебрасывались колкостями через её голову, словно она была предметом мебели. Их «забота» была пропитана таким высокомерием, что ей хотелось запустить в Марка этим самым бургером. — Хватит! — она хлопнула ладонью по столу. — Вы оба — старые, облезлые коты. Один боится собственной тени после аварии, другой от скуки готов угробить девчонку ради зрелища. Я не Клэр, и я не собираюсь обсуждать капусту в Масгранде! Марк и Лео переглянулись. В глазах Марка вспыхнула искра неподдельного веселья. — О, — протянул он. — Слышишь этот звук, Лео? Это закипает антифриз. Мобил-1 в чистом виде. — Скорее, это просто плохие манеры, — сухо отозвался Лео, но в его взгляде на долю секунды проскользнуло нечто похожее на гордость за свою ученицу. — Изабелла, если ты хочешь, чтобы тебя слушали, сначала научись переключаться без хруста в коробке. Марк, веди нас в ангар. Посмотрим на этот гроб, который ты подготовил. Они спустились в подземный уровень поместья. Когда массивные герметичные ворота разошлись, Изабо затаила дыхание. Посреди стерильно чистого бокса стоял Viper SRT-10. Черный, матовый, без единой наклейки. Его капот казался бесконечным, а выхлопные трубы, выведенные в пороги, обещали опалить ноги любому, кто осмелится подойти слишком близко. — Подойди, — скомандовал Лео, его трость звонко стукнула по бетонному полу. — Коснись его. Это твой новый хозяин на ближайший месяц. И поверь мне, он будет к тебе гораздо менее галантен, чем синьор Марк. Изабо подошла к Вайперу. Она не стала жеманничать. Обойдя машину, она присела у переднего колеса, провела рукой по широченному слику, оценивая зацеп. — Ну привет, урод, — негромко бросила она, игнорируя стоявших позади мужчин. Она легко запрыгнула в глубокое ковшеобразное сиденье. Кокпит обнял её плотно, почти интимно. Запах бензина, дорогой кожи и чего-то паленого — родная стихия. Она выжала сцепление. Да, тугое. Но после того как она ворочала двигатель от Рангера в кузове на трассах Масгранде, её икры были готовы и не к такому. — Ну что вы застыли, как два истукана на похоронах? — Изабо высунулась из окна, и её глаза хищно блеснули. — Марк, открывай ворота. Лео, не хмурься, а то морщины не разгладятся. Сейчас посмотрим, за что ты платишь этому жестянщику. Она повернула ключ. Десять цилиндров отозвались таким звуком, будто в ангаре проснулся вулкан. Стены завибрировали. Изабо почувствовала, как вибрация мотора проходит сквозь сиденье прямо в позвоночник. Это была не музыка Карреры — это был чистый, первобытный хаос. Она плавно отпустила сцепление, и Вайпер, едва качнувшись, послушно выкатился на солнечный свет трека «Мон-Плезир». Старт: Она не стала жечь резину. Она просто нажала на газ. Момент был такой колоссальный, что её буквально впечатало в спинку. Вайпер не разгонялся — он прыгал вперед, пытаясь вырвать асфальт из-под себя. Первый поворот: Изабо жестко воткнула вторую. Машину чуть вильнуло задом — «хвост» Вайпера всегда ищет приключений. Но она коротким, точным движением руля поставила его на место. Никакой паники. Только холодный расчет. Прямая: Она дала ему волю. Рев V10 заполнил всё пространство, заглушая мысли. Марк и Лео стояли у ограждения, наблюдая, как черная точка с невероятной скоростью влетает в затяжную дугу. — Она не заглохла, — Марк задумчиво прикурил новую сигару. — И она не испугалась его веса. Твой «цветочек» имеет удивительно тяжелую правую ногу, Лео. Лео молчал, опершись на трость. Он видел, как она работает рулем — без лишней суеты, без того пафоса, который обычно бывает у новичков. Она вела Вайпер так, словно это был тот самый Раннер, только на стероидах и с дурным характером. — Она ведет его как мужик из Масгранде, — наконец произнес Лео, и в его голосе послышалась горечь. — В ней нет изящества, Марк. В ней только жажда скорости и это чертово упрямство. Она не пилотирует, она... она его укрощает. — А на «Ночной миле» изящество тебе не поможет, — парировал Марк. — Там нужно именно это. Чтобы у тебя были яйца крепче, чем каркас безопасности. Посмотри на неё... Она же сейчас абсолютно счастлива. Изабо заложила крутой вираж и остановилась прямо перед ними, подняв облако пыли. Она заглушила мотор, и в наступившей тишине было слышно только, как остывает раскаленный металл. Она вышла из машины, поправляя растрепанные волосы. На лице была дерзкая, почти безумная улыбка. — Ну что? — спросила она, глядя на Марка. — Твой «гроб» едет неплохо. Но подвеска слишком жесткая для городских улиц Масгранде. Если мы выедем на «Милю» с такими настройками, я вытрясу себе все зубы еще до первого чекпоинта. Лео, готовь ключи на тринадцать. У нас много работы. Марк, как истинный хозяин положения, выделил им целое крыло, которое тут же превратилось в поле битвы между аристократическим гостеприимством и гаражным хаосом. Вечер в поместье Марка был пропитан тем самым «темпераментным» напряжением. Стол накрыли в малой столовой, но Изабо даже не потрудилась переодеться после тестов — на её щеке красовался мазок мазута, а от рук пахло тормозной жидкостью. — Марк, у тебя в гостевом гараже отличный подъемник, но освещение — дерьмо, — заявила она, вонзая вилку в нежное филе-миньон. Лео, сидевший напротив и едва прикоснувшийся к своему вину, прикрыл глаза. — Изабелла, мы в гостях у одного из самых влиятельных людей города, а не на пит-стопе в Масгранде. Попробуй хотя бы делать вид, что ты знаешь, зачем здесь столько приборов. — Брось, Лео! — Марк весело плеснул себе вина. — Мне нравится эта динамика. Мой дом наконец-то перестал пахнуть антикварной пылью. Пусть Изабель чувствует себя как дома. В конце концов, она теперь «оружие» моей команды. Первый рабочий день начался в шесть утра под аккомпанемент ледяного тона Лео. Вайпер стоял на подъемнике, напоминая освежеванную тушу огромного зверя. — Изабелла, подойди сюда, — Лео указал тростью на массивный агрегат, который Лукас и пара механиков Марка только что извлекли из недр машины. — Это твоя трансмиссия Tremec. Она грубая, она капризная, и она ненавидит, когда ты не дожимаешь сцепление. Если ты сожжешь её на третьей миле, гонка для тебя закончится в стене. Изабо стояла, скрестив руки на груди, и с подозрением смотрела на эту груду металла, которая вблизи выглядела пугающе сложной. От нее пахло горелым маслом и чем-то техническим, от чего у Изабо начинала болеть голова. — Лео, давай честно, — буркнула она. — Я знаю, как воткнуть передачу так, чтобы нас вжало в сиденье. А что там внутри крутится — это твоя забота. Ты же Маэстро? Вот и колдуй. Мое дело — держать руль и не моргать.Лео медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнул опасный огонек. — Твое дело — знать свой инструмент! — припечатал он. — Ты не в Рангере, где можно было просто дергать рычаг, как хвост ишака. На «Миле» ты должна слышать металл. Если ты не понимаешь, почему на пятой передаче идет вибрация, ты не поймешь, когда у тебя через секунду заклинит задний мост! Он сунул ей в руки замасленную деталь — одну из шестерен. — Посмотри на эти зубья. Видишь сколы? Это результат того, что кто-то до тебя считал, что техника — это «просто железки». Ты должна выучить схему передаточных чисел как «Отче наш». Лукас! Лукас, возникший как всегда вовремя, протянул Изабо учебное пособие по эксплуатации SRT-10. — Синьорина, — мягко сказал он. — Маэстро хочет сказать, что на скорости триста километров в час машина становится частью вашей нервной системы. Вы же знаете, где у вас печень? Вот и про коробку передач должны знать так же. — Завтра начнем работу над подвеской, — тихо произнес Лео, глядя в темноту. — Ты права, на «Миле» асфальт не такой ровный, как на треке Марка. Там есть участок... «Зубы дьявола». Старая брусчатка, переходящая в разбитый бетон. Если Вайпер «козланет» там на скорости триста, нас не соберет даже Лукас. Изабо внимательно посмотрела на него. В свете луны лицо Лео казалось высеченным из камня. — Ты там разбился, да? На «Зубах»? Лео промолчал, но его пальцы сильнее сжали набалдашник трости. — Нет. Я разбился раньше. На выходе из промзоны. Я допустил ту самую ошибку, от которой пытаюсь уберечь тебя: я подумал, что я быстрее, чем физика. Марк... он тогда шел вторым. Он всё видел. — Так вот почему он так вцепился в эту гонку, — Изабо прищурилась. — Он хочет закрыть этот гештальт. Твой проигрыш — его недосказанность. — Мы оба застряли в той ночи, Изабелла. Я — физически, он — морально. А ты для него — способ переписать историю. В этот момент в гараж зашел Марк. Он был в шелковом халате поверх дорогого костюма, с чашкой эспрессо в одной руке и свежей газетой в другой. — Лео, ты опять мучаешь ребенка теорией? — Марк усмехнулся, подходя к Вайперу. — Изабель, не слушай его. Он просто завидует, что у тебя ноги работают лучше, чем его голова. Главное в этой машине — это то, что у неё нет тормозов, которые спасут тебя от глупости. Всё остальное — детали. — Марк, не сбивай её! — рявкнул Лео. — Она вчера на тестах перекрутила мотор на переключении. Еще раз — и мы будем собирать поршни по всему треку. — Ну и соберем! У меня на складе еще три таких мотора, — Марк подмигнул Изабо. — Но если хочешь, чтобы Лео перестал ворчать, просто запомни: этот рычаг — твой лучший друг. Обидишь его — он тебе руку сломает. Изабо вздохнула, понимая, что отвертеться не получится. Она взяла тряпку и начала неохотно протирать поддон, стараясь не сломать ногти (которых и так почти не осталось). — Ладно, Маэстро. Показывай свои шестеренки. Но если я через час усну от твоих лекций — пеняй на себя. У Изабо во время их анатомических вскрытий вайпера затрещал ее сименс с35 , она не глядя на экран ответила -Але ?- Алекс . Дружелебенкак ни странно -Привет стрекоза ! Слушай давай забудем ссоры , тут такое дело намечается ...- Лео резко поворачивается к ней , Марк непонимающе тоже . Изабо не дает Алексу договорить - Алекс ...Иди на хуй! -и отключает телефон.Изабо спокойно сунула свой древний Сименс обратно в карман джинсов и вытерла испачканный в смазке лоб тыльной стороной ладони, как ни в чем не бывало. — Так, на чем мы остановились? — спросила она, глядя на застывших мужчин. — Пятая передача, вибрация, бла-бла-бла... Тишина, воцарившаяся в гараже после того, как Изабо захлопнула «раскладушку» своего Сименса, была почти осязаемой. Казалось, даже капли масла перестали падать в поддон, застыв в воздухе. Марк стоял с занесенной над чашкой ложечкой, его лицо застыло в маске вежливого недоумения, которое медленно сменялось восторгом энтомолога, обнаружившего новый вид ядовитого паука. — Это... — Марк наконец обрел дар речи, бережно подбирая слова. — Это была краткая форма отказа в инвестиционном партнерстве? Лео, скажи мне, что в Масгранде все переговоры проходят в таком... концентрированном темпе. Лео не ответил. Он медленно опустил голову, и его лоб уперся в холодное крыло Вайпера. Его плечи мелко дрожали — не то от беззвучного смеха, не то от желания прямо сейчас вызвать Лукаса и попросить его вымыть рот Изабелле с хлоркой. — Изабелла, — глухо произнес он, не поднимая головы. — Мы провели в Пассионвилле меньше недели. Ты была на приеме у Марка. Ты носила шелк. Я наивно полагал, что мы... эволюционируем. — Да ладно тебе, Маэстро! — Изабо вытерла ладонью лоб, оставив на нем жирный черный след. — Это же Алекс. Если я скажу ему: «Прости, дорогой друг, но я в данный момент занята и не могу уделить тебе время», он решит, что я в заложниках или у меня поехала крыша. Он понимает только один язык. Короткий и емкий. Марк наконец не выдержал. Он поставил чашку на верстак и расхохотался — громко, по-французски, запрокидывая голову. — «Иди на...» — Марк повторил это с таким изысканным прононсом, будто цитировал Мольера. — Боже, это гениально! Лео, ты только представь: завтра на приеме у мэра, когда этот старый боров начнет впаривать мне свои налоговые льготы, я просто посмотрю ему в глаза и скажу: «Месье, идите на...». Это же сэкономит мне три часа жизни! — Марк, не поощряй её, — простонал Лео, выпрямляясь. — Вчера она была синьориной Изабель, а сегодня она снова девчонка из гаража, которая кроет матом каждого, кто нарушает её покой. — А что не так? — Изабо искренне не понимала трагедии. — Он позвонил, когда мы вскрывали «брюхо» этой твари. Он мешал. Я его отключила. Маэстро, ты сам говорил про концентрацию. Вот я и сконцентрировалась на главном. Она снова посмотрела на свой Сименс, который уютно устроился на верстаке рядом с набором головок. — Тем более, он наверняка хотел впарить мне какую-нибудь очередную «тему». У него нюх на неприятности. Если он звонит и говорит «давай забудем ссоры», значит, ему либо нужен водитель, либо кто-то уже приставил ему ствол к затылку. — Это плохо для её жизни, Марк, — отрезал Лео. Изабо только фыркнула, хватаясь за край поддона. — Да плевать. Пусть знают. А теперь, раз уж мы закончили с филологией... Марк, где твоя чудо-паста? У меня руки такие, что я боюсь к твоему белому полотенцу прикоснуться — оно же в обморок упадет. Марк посмотрел на её грязные, в мазуте и мелких царапинах руки, потом на её дерзкое лицо, и в его глазах снова появилось это странное, почти отеческое веселье. — Лукас! — крикнул он, оборачиваясь к дверям. — Сопроводите синьорину «Иди-на-хуй» в её покои. И проследите, чтобы очиститель для рук был самой высшей пробы. И... принесите ей бокал шампанского прямо в ванну. Думаю, после общения с Масгранде ей нужно продезинфицировать не только руки, но и душу. Изабо стояла посреди ванной комнаты, которая по площади была едва ли меньше её жилого трейлера в Масгранде. Стены из молочного мрамора, зеркала в тяжелых рамах и эта огромная, отдельно стоящая ванна на золоченых львиных лапах. На краю ванны в ряд выстроились флаконы. Стеклянные, тяжелые, без единой надписи на понятном языке — только витиеватые латинские названия и гербы. Изабо с подозрением открыла один, понюхала и тут же сморщилась. — Пахнет как в саду у покойной бабушки Марка, — проворчала она. — Где тут нормальное мыло, которое просто моет? Она посмотрела на свои руки. Мазут въелся в кожу, под ногтями — черные каемки, на костяшках — свежие ссадины от сорвавшегося ключа. В этой стерильной роскоши она чувствовала себя как промасленный карданный вал, брошенный на бархатную подушку. В это время в коридоре, у приоткрытой двери, возникла заминка. Марк, Лео и примкнувший к ним Лукас замерли в нерешительности. Из ванной доносилось ожесточенное кручение кранов и невнятное бормотание, в котором отчетливо слышалось слово «корыто». — Там тридцать два режима подачи воды, — шепнул Марк, потирая подбородок. — Если она нажмет кнопку «Тропический шторм», её просто прибьет к кафелю. Может, мне стоит... как хозяину... — Даже не думай, Марк, — отрезал Лео, опираясь на трость. — Если ты зайдешь туда, когда она в таком настроении, ты выйдешь оттуда со смещенным подбородком. Она не терпит помощи, когда дело касается её «автономии». — Но синьорина использует шампунь для бороды в качестве геля для душа, — деликатно вставил Лукас, глядя в пространство. — Я заметил, как она взяла флакон с маслом сандала. Это крайне непрактично. Они стояли, три взрослых, влиятельных мужчины, и ни один не решался переступить порог. Для них это была патовая ситуация: с одной стороны — гостеприимство, с другой — риск получить в лоб мыльницей. Внутри Изабо наконец победила систему. Вода с ревом хлынула в ванну, окутав комнату паром. Она нашла тот самый «профессиональный очиститель», который принес Лукас — густую, пахнущую цитрусом пасту с абразивом. — Вот это дело, — выдохнула она, с наслаждением растирая пасту по локтям. — По крайней мере, это не пахнет фиалками. Она села на край ванны, глядя на свое отражение в зеркале напротив. Уставшие глаза, грязное лицо, растрепанные волосы. И этот Сименс С35, который она положила на мраморную столешницу рядом с вазой из муранского стекла. Телефон выглядел там как пришелец из другого измерения — честный, потертый, надежный. — Але, Алекс... — прошептала она, глядя на трубку. — Иди на хуй. Дважды. Через сорок минут дверь ванной открылась. Изабо вышла, окутанная облаком пара, в безразмерном махровом халате, который был ей велик раза в три. Волосы были мокрыми и торчали в разные стороны, но руки... руки были чистыми. Почти. Старики, которые всё это время делали вид, что обсуждают в коридоре тонкости настройки амортизаторов, мгновенно выпрямились. — О, — Марк галантно поклонился. — Вижу, вы не утонули в пучине нашего гостеприимства, Изабель. — Едва не сварилась, — буркнула она, проходя мимо них. — Марк, у тебя краны работают как китайская головоломка. Но паста — зачет. Лео, завтра в семь в гараже. И если ты снова начнешь про передаточные числа... я применю ту самую «краткую форму отказа», которую Марку так понравилась. Она скрылась в своей комнате, захлопнув дверь. Марк посмотрел на Лео. — Знаешь, Лео... Нам чертовски повезло, что она не механик. Если бы она еще и в железе разбиралась так же, как она посылает людей, мы бы с тобой уже давно сидели в доме престарелых. — Она механик души, Марк, — тихо ответил Лео. — Она умеет находить износ там, где мы видим только блеск. Идем пить коньяк. Нам нужно обсудить, что делать, если Алекс решит перезвонить. Когда на следующее утро Марк, сияя как свежеотполированный капот, выложил на стол перед ней тонкую, переливчатую коробку с последней моделью смартфона, в столовой «Мон-Плезира» наступила тишина, предвещающая бурю. — Это тебе, Изабель, — Марк со снисходительной улыбкой пододвинул подарок к её тарелке с омлетом. — Вчерашний звонок того... джентльмена... напомнил мне, что твой аппарат пора сдать в музей археологии. Здесь спутниковая навигация, шифрованный канал и камера, которая видит в темноте лучше совы. Изабо медленно отложила вилку. Она посмотрела на глянцевую коробку, потом на свой С35, который лежал рядом — потертый, с облезшей краской на кнопках, но надежный, как старый револьвер. — Навигация? — переспросила она, поднимая взгляд на Марка. — А если я его уроню в смотровую яму? Или на него упадет ключ на девятнадцать? — О, ну это же высокие технологии, — Марк повел плечом. — С ним нужно обращаться... бережно. Как с тонким механизмом. Изабо хмыкнула и посмотрела на Лео. Тот сидел, спрятав улыбку за чашкой кофе. Он знал, что сейчас будет. — Бережно, значит? — Изабо встала, взяла новенький смартфон из коробки и, не меняясь в лице, с размаху швырнула его в мраморную колонну в другом конце зала. Хрусть. Стеклянная панель разлетелась на тысячи сверкающих брызг, корпус изящно изогнулся, и дорогой гаджет безжизненным куском пластика упал на ковер. Марк застыл с открытым ртом. Его рука с кофейником замерла в воздухе. — А теперь — мой, — буднично сказала Изабо. Она взяла свой Сименс и тем же движением — хлестко, по-питчеровски — запустила его в ту же самую колонну. Бам! Телефон с глухим звуком ударился о камень, отскочил, пролетел метра три и с грохотом приземлился на паркет. Задняя крышка отлетела в одну сторону, аккумулятор в другую. Изабо подошла, подобрала запчасти, вщелкнула батарею на место и зажала красную кнопку. Дисплей подмигнул ей зеленым светом, и телефон бодро пискнул, приветствуя хозяйку. — Видишь, Марк? — Она вернулась к столу, крутя Сименс в руках. — Твоя игрушка сдохла от одного испуга. А этот старик еще нас с тобой переживет. В Масгранде говорят: если вещь нельзя использовать как кастет в драке, значит, это барахло. Марк медленно перевел взгляд с осколков на колонне на Изабо. В его глазах шок боролся с искренним восхищением. — Лео... — прошептал он. — Ты видел это? Она только что уничтожила две тысячи «соток» просто чтобы доказать, что у неё есть принципы. — Я видел это десять лет назад, Марк, — Лео наконец не выдержал и негромко рассмеялся, качая головой. — Только тогда это был не телефон, а чьи-то надежды на легкую победу. Изабелла права. На «Миле» не нужны спутники. Там нужно то, что не ломается от удара об асфальт. — Ладно, — Марк поднял руки, сдаваясь. — Лукас! Убери остатки технологического прогресса с ковра. Изабель, я признаю поражение. Твой «кирпич» официально признан штатным средством связи команды. — Вот и славно, — Изабо снова взялась за вилку. — А теперь, раз уж мы разобрались с мобильной связью... Лео, я вчера на карте видела развязку у старой мельницы. Там выезд на бетонку под углом сорок пять. Если Вайпер там подбросит, мы потеряем сцепление на задней оси. Давай подумаем, как его там прижать. Сумерки в Пассионвилле окрасили небо в цвет запекшейся крови. Вайпер стоял на обочине старой бетонки, тяжело дыша жаром из боковых труб. Изабо сидела на капоте, свесив ноги, и смотрела на ту самую развязку. Лео стоял рядом, опираясь на трость, и его фигура в наступающей темноте казалась частью дорожного знака «Опасный поворот». — Алекс был последним из твоего прошлого, кто имел смелость набрать твой номер, — негромко произнес Лео, не глядя на неё. — Но не думай, что «Миля» — это только про скорость. Это про то, как быстро тебя найдут те, кому ты задолжала... даже если ты об этом не знаешь. — Маэстро, не начинай, — Изабо спрыгнула с капота, и её старые кеды глухо стукнули по бетону. — Я никому ничего не должна. А если кто-то считает иначе — пусть попробует догнать. Лео указал тростью на стык плит прямо перед поворотом. — Здесь, на развязке у мельницы, бетон пошел волнами. Вайпер — это не машина, это маятник с мотором от грузовика. Если ты зайдешь сюда на четвертой, задняя ось решит, что она хочет обогнать переднюю. И тогда... — И тогда я вспомню твой рассказ про промзону? — перебила она, открывая дверь монстра. — Поняла я. Слушать машину, не давать ей прыгать, ловить момент. — Нет, Изабелла. Ты должна не просто ловить момент. Ты должна заставить этот кусок железа поверить, что дороги нет. Есть только ты и траектория. Садись. Покажи мне, как ты это поняла. Она завела мотор, и звук V10 разорвал тишину сонных предместий. Лео остался на обочине, его силуэт быстро растаял в зеркале заднего вида. Изабо гнала к развязке. Свет фар выхватывал неровности плит. Вот они — «зубья». Машину начало подбрасывать. Руль рвался из рук, как живая змея. Вайпер рычал, сопротивлялся, его заднюю часть начало уводить вправо именно там, где бетон уходил под углом. «Держи его, стрекоза...» — пронеслось в голове эхо голоса Алекса, но она тут же его отогнала. Она не стала тормозить. Наоборот — резкий короткий импульс газа, чтобы загрузить заднюю ось, и ювелирный доворот руля. Машина взвизгнула сликами, на мгновение зависла в контролируемом заносе и, вгрызаясь в покрытие, выстрелила на прямую. Когда она вернулась к Лео и затормозила, подняв тучу пыли, её Сименс в кармане куртки издал тот самый, ни с чем не сравнимый писк. СМС. Изабо достала телефон. На экране, светящемся ядовито-зеленым, было всего три слова с незнакомого номера: «КРАСИВО ИДЕШЬ, ИЗАБЕЛЬ». Она замерла, глядя на экран. В этом городе не было никого, кроме Марка и Лео, кто знал бы её номер и место её тренировки. Марк сидел в Мон-Плезире с коньяком, а Лео стоял в десяти метрах от неё. — Что там? — Лео подошел к окну, заметив её заминку. Изабо быстро захлопнула Сименс и бросила его на пассажирское сиденье. — Ничего. Реклама страховки. Наверное, почуяли, что я скоро их разорю. Она не сказала ему. Впервые за всё время она что-то скрыла от Маэстро. Потому что в Пассионвилле у стен есть не только уши, но и глаза, которые смотрят сквозь прицел. Когда они вернулись в поместье Марка, Изабо не пошла праздновать удачный заезд. Она сидела на широком подоконнике в своей комнате, обхватив колени руками. Весь этот мрамор казался ей холодным и чужим. Сименс лежал рядом — напоминание о мире, где всё было честнее: либо ты ешь, либо тебя едят. В дверь тихо постучали. Это был не Марк со своим шампанским. Тяжелый, неритмичный стук трости выдавал Лео. Он вошел, не включая свет. В полумраке его лицо казалось маской из серого гипса. — Ты сегодня хорошо вела, — произнес он, останавливаясь у двери. — Но ты врала мне там, на бетонке. СМС была не от страховщиков. Изабо не обернулась. Она смотрела на огни Пассионвиля, которые сверху казались россыпью битого стекла. — Какая разница, Лео? Очередная тень. Ты же сам сказал — это город призраков. Одним больше, одним меньше. — Разница в том, что я вижу, как ты начинаешь гореть, — Лео медленно подошел ближе, его трость глухо стучала по паркету. — Ты думаешь, что эта гонка — твой выход. А на самом деле ты просто ищешь способ покончить с собой красиво. Как Кай, только на скорости триста. Тебе не победа нужна, Изабелла. Тебе нужно, чтобы всё это наконец закончилось. Изабо резко повернулась к нему. В её глазах не было дерзости, только та самая «пустота», которую не забить ни Мобилом-1, ни скоростью. — А тебе что нужно, Маэстро? — её голос сорвался на шепот. — Смотреть, как я разбиваюсь вместо тебя? Ты же этого хочешь. Увидеть финал, который ты сам не смог доиграть. Ты не учишь меня побеждать. Ты учишь меня, как правильно встретить стену. Мы оба — поломанные запчасти, Лео. И никакой Марк нас не починит. Лео молчал долго. В этой тишине было слышно, как внизу в холле бьют старинные часы. Он сел в кресло напротив неё, тяжело вытянув изувеченную ногу. — Я не хочу твоего финала, — наконец сказал он, и в его голосе прорезалась та самая старая боль. — Я хочу, чтобы хоть кто-то из нас выбрался из этого круга живым. Не на пьедестал, Изабелла. А просто... на ту сторону. Где не нужно трахаться с кем попало, чтобы не слышать тишины в голове. Где не нужно гнать под триста, чтобы почувствовать сердцебиение. Он протянул руку и на мгновение коснулся её ладони. Его пальцы были холодными, как лед. — Завтра мы уезжаем от Марка. Вернемся в Эдем. Мне плевать на его контракты. Мы будем готовиться там, в тишине. Без его цирка. Тебе нужно вспомнить, кто ты такая без этих золотых декораций. Изабо медленно взяла Сименс с подоконника и протянула его Лео. На маленьком экране ядовито-зеленым светом горело: «КРАСИВО ИДЕШЬ, ИЗАБЕЛЬ». Лео долго смотрел на текст, не притрагиваясь к телефону. В свете экрана его лицо казалось мертвенно-бледным. — Это не Марк, — наконец произнес он, и голос его был сухим, как песок. — Марк написал бы «Великолепно» или «Шикарно». Он любит эпитеты. «Красиво»... так говорят те, кто оценивает траекторию пули или угол входа в стену. — И кто это? — Изабо забрала телефон, и экран погас, погрузив комнату в полную темноту. — Алекс? Он мог продать мой номер? — Алекс слишком мелок. Он торговец хламом, а не информацией, — Лео тяжело поднялся, опираясь на трость. — Этот номер знал только я, Лукас и Марк. Но в этом городе номера покупаются вместе с совестью операторов. Изабелла, это привет из той самой «Ночной мили». Тебя уже включили в список. Ты для них не гонщик. Ты — ставка. Изабо почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха, а от того самого мерзкого чувства, когда тебя рассматривают под микроскопом. — Значит, за нами следили там, у мельницы? — она прищурилась. — Кто-то сидел в кустах с биноклем, пока я чуть не вылетела с трассы? — Или кто-то ехал следом с выключенными фарами. Или смотрел через тепловизор с холма, — Лео подошел к окну. — «Миля» — это тотализатор для тех, кому надоело обычное казино. Там ставят на всё: на время круга, на количество аварий... на смерть пилота. И тот, кто прислал это сообщение, хочет, чтобы ты знала — ты под прицелом. Твоя уверенность — его прибыль. Твой страх — тоже. Изабо вдруг резко рассмеялась. Звук был надтреснутым и злым. Она подошла к столу, схватила тяжелый стеклянный стакан из-под воды и с размаху грохнула им по Сименсу. Экран хрустнул, корпус жалобно пискнул и затих. — Изабелла! Что ты творишь? — Лео вздрогнул. — Закрываю долги, Лео, — она тяжело дышала, глядя на обломки телефона. — Нет телефона — нет привета. Если они хотят смотреть — пусть смотрят. Если хотят ставить — пусть ставят на черное. Но я больше не буду вздрагивать от каждого писка этой жестянки. Лео посмотрел на разбитый аппарат, потом на её дрожащие руки. В этом жесте было столько же отчаяния, сколько и в её связи с Дэном — попытка физическим разрушением заглушить ментальную атаку. — Мы уезжаем сейчас, — тихо сказал Лео. — Разбуди Лукаса. Мы не будем ждать рассвета и прощаний с Марком. Мы вернемся в Эдем. Там хотя бы стены знают, как молчать. Через пятнадцать минут они уже грузили минимум вещей в седан Лео. Вайпер остался в гараже Марка под охраной его людей — перевозить его сейчас было бы слишком заметно. Марк не вышел их провожать, но Изабо была уверена: он стоит за одной из штор своего кабинета, прихлебывая коньяк и глядя, как красные габаритные огни машины Лео исчезают в воротах. Для него это была лишь еще одна захватывающая глава его личного романа. Вайпер пригнали в ангар «Эдема» через день — Марк прислал его на закрытом автовозе, словно это был ценный экспонат. И теперь этот черный матовый зверь стоял посреди пустого зала, выглядя здесь совершенно чужеродно, как боевой истребитель в библиотеке. Изабо сидела на бетонном полу, прислонившись спиной к заднему колесу машины. В руках у неё была жестяная банка с дешевым пивом — единственное, что нашлось в холодильнике после их отсутствия. — Маэстро, — позвала она в пустоту ангара. Эхо подхватило её голос и понесло под высокие своды. Лео показался из тени дверного проема. Он переоделся в свой привычный старый кардиган, и в этом домашнем свете его хромота казалась еще более тяжелой. — Празднуешь возвращение в нищету? — тихо спросил он, подходя ближе. — Праздную тишину, — Изабо сделала глоток. — У Марка всё слишком... громко. А здесь я хотя бы слышу свои мысли. Знаешь, о чем я думаю? О том, что через неделю этот ангар либо станет моим триумфальным залом, либо я сюда больше никогда не вернусь. Лео сел на старый складной стул, который Лукас предусмотрительно поставил рядом с машиной. — Ты вернешься, — отрезал он. — Но ты права в одном: «Миля» — это точка невозврата. Пассионвилль не прощает тем, кто бросает ему вызов и выигрывает. Они сделают всё, чтобы купить тебя или уничтожить. А если ты проиграешь... они просто забудут твое имя на следующее утро. Изабо посмотрела на свои руки. Ссадины почти зажили, мазут вымыт той самой пастой Марка, но под кожей всё еще пульсировала та дикая энергия, которую дал ей Вайпер. — Лео, а зачем тебе всё это? — она вдруг подняла на него глаза. — Деньги Марка тебе не нужны. Слава? У тебя её было в избытке. Ты мучаешь меня, мучаешь себя... Ради чего? Чтобы просто доказать самому себе, что ты еще что-то можешь через меня? Лео долго молчал. Он смотрел на блики света на капоте Вайпера. — Знаешь, Изабелла... Когда я разбился, я потерял не только возможность ходить без палки. Я потерял чувство времени. Для меня всё замерло в той ночи. Каждый день — это просто повторение того самого поворота в промзоне. Он посмотрел на неё, и в его глазах она впервые увидела не строгого учителя, а бесконечно усталого человека. — Я хочу снова услышать, как захлопывается ловушка. Хочу увидеть, как кто-то проходит этот маршрут до конца. Без пафоса. Без лишних слов. Просто... доехать. Чтобы я мог наконец закрыть глаза и знать, что этот круг разорван. Изабо медленно встала и подошла к нему. Она не умела сочувствовать словами, это было не в её стиле. Она просто положила руку ему на плечо — тяжелую, твердую руку гонщика. — Мы доедем, Маэстро. И плевать на Марка с его контрактами. Мы сделаем это для нас. Оставшиеся дни прошли в тумане из работы и короткого сна. Она перестала краситься, перестала пытаться «соответствовать». Она жила в комбинезоне, изучая карту «Мили» так, будто это была топография её собственной души. Он стал одержим мелочами. Он заставлял её по десять раз отрабатывать вход в импровизированный поворот, который они разметили на заднем дворе «Эдема». Гравий под колесами седана хрустнул в последний раз, когда ворота «Эдема» медленно закрылись в зеркале заднего вида. Впереди лежала дорога на Пассионвилль — узкая лента асфальта, разрезающая сумерки, как скальпель. В салоне царила стерильная, почти медицинская тишина. Лукас вел машину с тем безупречным спокойствием, которое доступно только людям, видевшим слишком много чужих катастроф. На заднем сиденье Изабо и Лео разделяла невидимая стена, сотканная из дорогого парфюма и невысказанного страха. Пассионвилль приближался, растекаясь по лобовому стеклу неоновыми пятнами. Изабо откинулась на кожаную спинку сиденья, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Она не смотрела на дорогу. Она смотрела на Лео, который в этом приглушенном свете казался призраком самого себя.Огни редких фонарей пролетали мимо, расчерчивая её лицо полосами света и тени. — Лео, — позвала она, не отрывая взгляда от окна. Её голос был лишен привычной дерзости. Он звучал устало и пугающе серьезно. Лео, сидевший прямо, сжимая в руках набалдашник своей трости, едва заметно повернул голову. Его профиль в полумраке казался высеченным из серого гранита. — Да, Изабелла. — Хватит играть в «учителя и ученицу». Давай по-честному, — она наконец повернулась к нему - Ты ведь там, в том самолете, до сих пор горишь. Двадцать лет прошло, а ты всё греешься у этого костра. Лео вздрогнул. Его пальцы на трости побелели. — Не смей касаться этого, — выдохнул он, и в его голосе прорезался лед, способный остановить сердце. — Ты ничего не знаешь о том дне. — Я знаю всё, что мне нужно, — отрезала она. — Я вижу, как ты смотришь сквозь меня. Ты ищешь в моих глазах прощение, которое сам себе не можешь дать. Твоя жена... она ведь мертва, Лео. По-настоящему. И дети твои — они тоже ушли. Отпусти их. Мертвым — мертвое. Им там не легче от того, что ты превратил «Эдем» в склеп. Она подалась вперед, сокращая дистанцию, врываясь в его личное пространство. — Давай заключим пари. На судьбы, а не на железо. Если я выживу сегодня... если я пройду эту «Милю» и вернусь — ты закрываешь этот счет. Ты признаешь, что имеешь право дышать, спать и не чувствовать вины за то, что ты жив. Ты начнешь жить... хотя бы ради меня. Раз уж ты решил сделать из меня свое «произведение искусства», то будь добр, останься в живых, чтобы на него смотреть. Лео молчал. Тишина в машине стала невыносимой, слышно было только мерное тиканье часов на приборной панели. Лукас впереди даже не шелохнулся, но Изабо видела в зеркале, как он крепче сжал руль. — Ты предлагаешь мне жизнь за жизнь, — наконец произнес Лео. Его голос надломился. — Ты хочешь выкупить мою душу ценой своего риска. — Я хочу пари, Маэстро, — продолжала она. — Но ставки будут предельными. Если я доезжаю... если я выживаю в этом аду и пересекаю финиш — ты отпускаешь своих мертвецов. Ту авиакатастрофу, жену, детей... всё. Ты сжигаешь этот склеп в своей голове. Мертвым — мертвое, а ты должен начать жить. Хотя бы ради меня, раз уж ты вложил в меня столько сил. Ты даешь мне слово, что перестанешь искать смерти. Лео медленно повернул голову к ней. Его глаза были темными провалами. — Ты просишь невозможного, Изабелла. Нельзя приказать сердцу перестать болеть. — Можно приказать себе перестать в этой боли захлебываться, — отрезала она. — Это моё условие. Но... — она на мгновение замолчала, — я знаю, что ты любишь порядок. Поэтому вот тебе встречная ставка. Если я не справляюсь. Если я вылетаю, но остаюсь дышать... я признаю, что была неправа. Я становлюсь твоим проектом до самого конца. Окончательно. Лео прищурился, вникая в суть её слов. — Поясни. — Ты хотел вылепить из меня аристократку? Галатею? Ты хотел, чтобы я играла по твоим правилам в твоем мире? — Изабо горько усмехнулась. — Хорошо. Если я проигрываю, я отдаю тебе свою жизнь в полное распоряжение. Никаких Масгранде, никаких гаражей, никаких матерных слов. Я надену твои чертовы платья, я поеду в твои консерватории. Я стану той послушной куклой, о которой ты мечтал, и проживу ту жизнь, которую ты для меня выберешь. Я сотру себя нынешнюю. Полный ценник, Лео. Моя свобода против твоего исцеления. В машине стало так тихо, что было слышно, как Лукас переключил передачу. Лео смотрел на неё долго, почти не мигая. Он понимал, что для такой, как Изабо, это пари страшнее смерти. Она ставила на кон саму свою суть. — Ты понимаешь, на что идешь? — тихо спросил он. — Я не буду милосердным учителем, если ты проиграешь. Я сломаю в тебе всё, что напоминает о трущобах. — Понимаю, — она протянула ему руку, ладонью вверх. — Поэтому сделай так, чтобы я не проиграла, Маэстро. Принимаешь? Лео помедлил секунду, а затем его пальцы, холодные и твердые, сжали её ладонь. — Принимаю. Если ты вернешься — я попробую жить. Если нет... ты станешь тем, кем я прикажу. Лукас впереди едва заметно кивнул, словно подтверждая легитимность этой сделки. Машина въехала в черту города. Пассионвилль принял их, еще не зная, что сегодня на трассе будет решаться вопрос не о скорости, а о том, кто из них двоих в итоге получит право на новую жизнь. Атмосфера в техпарке «Ночной мили» была пропитана не столько адреналином, сколько концентрированным предчувствием катастрофы. Это не были легальные гонки с трибунами и флагами — здесь всё происходило в густом полумраке заброшенных доков, под аккомпанемент рычания монструозных двигателей и едкий запах жженой резины. Марк, всегда безупречный, сейчас выглядел почти неопрятно: верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, а пальцы беспрестанно крутили дорогой зажим для галстука. Он метался вокруг «Вайпера», то и дело срываясь на механиков, проверяющих давление в шинах. — Пятьдесят секунд до выката! — крикнул кто-то в толпе. Лео стоял чуть поодаль, в самой тени ангара. Он не суетился. Он был похож на капитана тонущего корабля, который уже отдал все приказы и теперь просто ждет удара о скалы. Его взгляд был прикован к Изабо, которая уже натянула комбинезон и сейчас затягивала перчатки, глядя в пустоту перед собой. Алекс возник из ниоткуда. Он выглядел здесь как облезлый уличный пес, случайно забежавший на псарню к волкодавам. Его дешевая куртка и запах перегара резали глаза на фоне хромированного блеска машин «высшей лиги». Он пробивался к Изабо, размахивая руками, что-то выкрикивая — то ли слова поддержки, то ли очередное требование «доли». — Изабель! Слышь, ты! Мы же договаривались! Ты не можешь просто так... Он не дошел до неё пяти метров. Один из охранников Марка, шкаф в черном костюме с каменным лицом, просто сделал шаг наперерез. Никаких криков. Короткий, техничный толчок в грудь — и Алекс отлетел назад, запутавшись в собственных ногах и с грохотом повалившись на пустые канистры. — Пошел вон, — веско бросил охранник, даже не глядя вниз. Алекс поднял голову, тяжело дыша. Он увидел, как вокруг Изабо смыкается кольцо профессионалов. Он увидел Марка, который даже не повернул головы на шум. И он увидел Лео. Старик посмотрел на него всего секунду — сверху вниз, с ледяным безразличием человека, смотрящего на надоедливое насекомое. В этом взгляде была вся правда: Изабелла больше не была девчонкой из гаражей. Она стала частью другого мира — жестокого, дорогого и смертельно опасного, где для Алекса не было места даже в качестве зрителя. Он медленно поднялся, вытирая грязной рукой разбитую губу, и попятился назад, растворяясь в темноте. Его время вышло. Последние секунды Изабо видела краем глаза потасовку, но для неё это было словно движение на другой стороне реки. Лихорадка перед стартом выжгла в ней все лишние эмоции. Марк подошел к ней, тяжело дыша. — Изабелла... ты должна понять. Это не тренировка. Если увидишь, что «зубья» слишком скользкие — сбрасывай. Плевать на деньги. Она посмотрела на него так, что Марк осекся. — Ты ведь поставил против меня, Марк. Не ври мне. Просто смотри шоу. Она повернулась к Лео. Он подошел медленно, стуча тростью по бетону. Когда он оказался рядом, шум вокруг словно выключили. — Помни условия, стрекоза, — тихо сказал он. — Не ради меня. Ради себя. Вернись домой. Изабо кивнула. Она надела шлем, и мир сузился до узкой полоски визора. Она залезла в тесный, пахнущий кожей и металлом салон «Вайпера». Врум! Черный матовый капот вздрогнул, когда V10 отозвался на поворот ключа. Зверь проснулся. Изабо включила первую передачу, чувствуя, как вибрация машины передается в позвоночник. Это момент, когда время перестает быть линейным. Оно растягивается, как раскаленная резина, превращаясь в чистую энергию. Изабо сидела в коконе из углепластика и стали. Грохот десяти цилиндров за спиной был не звуком, а физическим давлением, которое выталкивало воздух из легких. Перед ней — узкий коридор из бетонных блоков и света прожекторов, уходящий в черноту промзоны. Отмашка. Грохот. Вайпер рванул с места так, словно в него врезался товарный состав. Изабо впечатало в ковш сиденья. Первая, вторая, третья — передачи входили с металлическим хрустом. Зрители превратились в размытые пятна, а лица Лео и Марка остались где-то в другой жизни. На скорости 200 км/ч мир начал терять детали. Остались только векторы и звуки. Справа — рваный ритм мотора соперника, какой-то наддувной японской бестии, которая визжала на пределе. Слева — гранитные стены набережной, мелькающие в сантиметрах от зеркала. — Давай, дрянь, — прошептала Изабо сквозь стиснутые зубы. — Давай, покажи им всё. Она чувствовала машину костями. Она знала, что на 240 руль начнет пустеть, а на 260 Вайпер попытается взлететь, если она не прижмет его к полотну. Но ей было плевать. В её голове крутились слова пари: «Мертвое — мертвым». Она должна была доехать, чтобы вырвать Лео из его персонального ада. Она должна была выжить, чтобы не стать его фарфоровой куклой. Кульминация: «Зубья дьявола» Этот участок называли так из-за ломаного профиля дороги и серии слепых S-образных поворотов, зажатых между опорами старого моста и обрывом к реке. Вход на 180. Выход на 220. Ошибка в пять сантиметров — и ты часть этого бетона. Изабо увидела их — серые, хищные изгибы трассы. — Сейчас, — выдохнула она. Торможение было таким жестким, что перед глазами на мгновение поплыли красные пятна. Вайпер взвыл, сбрасывая скорость. Она вошла в первый вираж идеально, облизывая апекс. Машина кренилась, покрышки стонали, но держали. И тут это случилось. То ли на полотне было масляное пятно от впереди идущего, то ли Вайпер просто решил, что с него хватит покорности. На перекладке заднюю ось сорвало. Мир мгновенно перевернулся. Изабо видела, как серая стена опоры моста стремительно приближается к лобовому стеклу. Время замерло. Она успела подумать о Лео — не о Маэстро, а о том человеке, который впервые за десять лет сжал её руку в машине. Она успела вспомнить Плимут, стоящий в «Эдеме». «Только не в куклы, Лео. Только не в платья». Она рванула руль, пытаясь выровнять машину, нажимая на газ, чтобы вытянуть занос. Почти получилось. Вайпер проскользнул в миллиметрах от опоры, но инерция была слишком велика. Машину закрутило, она ударилась о бордюр, взлетела, переворачиваясь в воздухе, и с оглушительным скрежетом рухнула на крышу, продолжая нестись по инерции в темноту, высекая снопы искр из асфальта. Тишина Звук сминаемого металла затих. Осталось только шипение пара из разбитого радиатора и далекий, приглушенный шлемом гул других машин, уходящих вперед. Изабо висела на ремнях вниз головой. В кабине пахло бензином и гарью. Перед глазами всё плыло. Она почувствовала, как по виску течет что-то горячее и липкое. Тишина после удара была не пустой — она была тяжелой, как свинец. Изабо висела на ремнях, и мир для нее превратился в перевернутый калейдоскоп из красных огней, едкого дыма и запаха бензина, который уже начал пропитывать ее комбинезон. Она хотела крикнуть, но грудная клетка отозвалась такой острой, ломающей болью, что вдох застрял где-то в гортани вместе с привкусом меди. Последнее, что она видела перед тем, как тьма окончательно сомкнулась, — это как в разбитое лобовое стекло, прямо в багровое марево заката и гари, влетают первые искры спасательных резаков. Где-то там, в техпарке, Лео уронил трость, услышав по рации о аварии. Но Изабо этого не видела. Она видела только тьму. Коридоры центральной клиники Пассионвилля были выбелены до слепоты. Лео стоял у дверей операционного блока. Его трость валялась где-то в машине, он забыл о ней. Он стоял, привалившись плечом к ледяной стене, и его трясло — мелкой, неуправляемой дрожью. Двадцать лет назад он так же стоял перед лицом неизбежности, но тогда он был зрителем. Сейчас он был участником. В дверях появился хирург — в синем халате, залитом кровью, которая не могла принадлежать никому, кроме неё. — Месье, повреждения критические. Разрыв селезенки, множественные переломы ребер, закрытая черепно-мозговая... Мы теряем её. Давление падает. Марк, стоявший поодаль, вцепился в телефон, выкликая какие-то фамилии светил медицины, обещая миллионы за один только звонок. Но Лео не слушал Марка. Он подошел к хирургу вплотную. Его лицо было маской ярости и отчаяния. — Вы не потеряете её, — голос Лео был тихим, но в нем звучала сила, способная двигать горы. — Слышите меня? Вы вытащите её из той бездны. Если вам нужны деньги — берите у него. Если вам нужна жизнь — берите мою. Но она должна дышать. Это пари, которое я не имею права проиграть. Следующие сорок восемь часов превратились для Лео в затяжное, кровавое сражение. Он не уходил. Он спал на полу, он пил черный, горький кофе, он врывался в ординаторскую, требуя отчетов. Это был его Грюнвальд. Каждое падение её пульса на мониторе было ударом меча. Каждое осложнение — прорывом фланга. Он вызывал из столицы профессоров на частных джетах Марка, он лично проверял названия препаратов. Призраки авиакатастрофы стояли в углах палаты, их лица были бледными, они звали его к себе, в тишину и покой. «Уходи к нам, Лео, — шептали они. — Здесь нет боли. Здесь нет ответственности за живых». Но Лео поворачивался к ним спиной. — Нет, — отвечал он пустоте. — Не в этот раз. Она останется. Мертвым — мертвое. А ей еще нужно испортить мне немало крови в Масгранде. Первый свет На исходе вторых суток, когда предрассветные сумерки окрасили кафель в серый цвет, мониторы в реанимации наконец стабилизировались. Ритм стал ровным, глубоким. Лео вошел в палату. Она была окутана паутиной трубок и проводов. Лицо Изабо, обычно такое дерзкое и подвижное, теперь было неподвижным, бледным, в окружении бинтов. Левая часть головы была полностью замотана плотной повязкой. Он сел рядом, взял её здоровую руку — холодную, слабую. — Ты победила, стрекоза, — прошептал он, и по его щеке, впервые за десять лет, скатилась слеза. — Ты заставила меня драться. Теперь моя очередь выполнять условия. Я здесь. Я живой. И я никуда не уйду. В этот момент её пальцы едва заметно дрогнули в его ладони. Изабо не открыла глаз, она всё еще была слишком далеко, в тумане медикаментов и боли. Но она была здесь. В этом мире. И мир этот, пусть и ставший для неё теперь плоским и неполным, был завоеван ими в честном бою. Марк появился в коридоре больницы на третьи сутки. Он выглядел так, словно сам только что выбрался из-под обломков: безупречный пиджак смят, на подбородке серая щетина, а в глазах — та стеклянная пустота, которая бывает у людей, внезапно осознавших бесполезность своих миллионов. Он нашел Лео у окна в конце коридора. Тот стоял, вглядываясь в серые крыши Пассионвилля, и даже не обернулся на звук шагов. — Шестьсот тысяч за машину, Лео, — голос Марка прозвучал хрипло, почти механически. — Плюс сорок тысяч за эвакуацию и утилизацию обломков. Тотализатор... я даже не хочу называть цифру, у моих бухгалтеров случится инфаркт. Мы в глубочайшей заднице по всем фронтам. Лео молчал. Его спина казалась прямой линией, проведенной мелом на школьной доске. — Контракты сорваны, — продолжал Марк, подходя ближе. Он вытащил золотую зажигалку, щелкнул ею, но так и не прикурил. — Рекламодатели в ярости. Они хотели триумфальную историю «Золушки на Вайпере», а получили груду мертвого железа и счета из реанимации. Знаешь, сколько мне будет стоить замять это дело с полицией? Лео медленно повернул голову. Его взгляд был таким тяжелым, что Марк невольно осекся. — Зачем ты мне это говоришь, Марк? Хочешь, чтобы я выписал тебе чек из своих пенсионных накоплений? Или чтобы я извинился за то, что она жива? Марк открыл рот, чтобы что-то ответить — что-то едкое, привычное, профессиональное — но вдруг его лицо дрогнуло. Он с силой сжал зажигалку в кулаке и резко махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Да к черту! — почти выкрикнул он. — К черту эти деньги, Лео! К черту Вайпер! Я всю ночь смотрел на запись с камер... Она ведь не должна была выжить. Там не выживают. А она... — он замолчал, глядя на двери палаты Изабо. — Знаешь, я ведь всю жизнь покупал победы. А тут... я впервые увидел человека, который просто наплевал на все правила гравитации. Марк подошел вплотную и положил руку на плечо друга. — Плевать на расходы. Я всё закрою. И клинику, и профессоров, и ту халупу в Масгранде, если решите туда вернуться. Изабелла... она какая-то неправильная, Лео. Сумасшедшая. Но, видит Бог, она — лучшее, что случалось с этим проклятым городом за последние годы. Пусть живет. Это мой самый дорогой и самый бессмысленный выигрыш. Он посмотрел на Лео с какой-то странной, почти детской надеждой. — Она ведь поправится? Ты ведь не дашь ей сдохнуть теперь, когда я всё оплатил? Лео впервые за эти дни чуть расслабил плечи. — Она поправится, Марк. Но она больше не будет твоим проектом. Ничьим проектом она больше не будет. — И слава Богу, — выдохнул Марк, отворачиваясь. — Я не вынесу еще одной такой гонки. У меня, кажется, сердце не в том состоянии, чтобы ставить на таких девчонок. Марк отходит, оставляя за собой оплаченные счета и странное чувство облегчения. Он признал поражение своей прагматичности перед её волей к жизни. Для Марка и его чековой книжки законы физики и больничного устава — лишь досадные рекомендации. Пока дежурные врачи пытались заикнуться о «стерильности», Марк просто прошел сквозь них, как ледокол, а Лео следовал за ним его тенью, опираясь на свою вечную трость. В реанимации стоял гул, который невозможно забыть: ритмичный писк мониторов, свистящий шепот аппарата ИВЛ и специфический, «электрический» запах чистоты. Изабо была в центре этой технологической паутины. Её лицо, наполовину скрытое бинтами и трубками, казалось совсем маленьким на фоне огромной подушки. Они стояли у изножья кровати. Марк засунул руки в карманы брюк, глядя на цифры на мониторах. Для него это были графики акций — пока они шли вверх, надежда была. — Она выглядит так, будто её пропустили через промышленный шредер, — тихо произнес Марк. В его голосе не было цинизма, только глухое потрясение. — Она выглядит как человек, который выкупил нас обоих, — отозвался Лео. Он подошел ближе к изголовью. — Марк, уходи. Ты сделал всё, что мог. Ты оплатил вход в этот зал, теперь оставь нас. Марк хотел что-то возразить, но, взглянув на лицо Лео — осунувшееся, с красными от бессонницы глазами, в которых впервые за десятилетие горел осмысленный огонь, — просто кивнул. — Я буду в коридоре. Если понадобятся... ну, не знаю, искусственные органы или целая команда из НАСА — просто скажи. Когда тяжелые двери за Марком закрылись, Лео остался один на один с тишиной реанимации. Он сел на металлический стул, вплотную к кровати. Именно в этот момент ритм её дыхания изменился. Аппарат ИВЛ уже отключили час назад, она дышала сама — прерывисто, натужно. Веки Изабо дрогнули. Медленно, преодолевая сопротивление слоев марли и лекарственного тумана, она открыла один глаз. Правый. Мир для неё был мутным пятном, залитым белым светом ламп. Она попыталась повернуть голову, но резкая боль в шее заставила её замереть. — Лео... — это был даже не голос, а сухой шелест, как треск сухой травы. — Я здесь, стрекоза. Я здесь, — он немедленно взял её руку. Она была исколота иглами капельниц, но она была живой. Она попыталась сфокусироваться. Лео видел, как её единственный открытый глаз мечется, пытаясь осознать пространство. Она потянулась здоровой рукой к лицу, ощупывая плотную, высокую повязку, закрывавшую левую сторону головы. — Почему... темно? — прошептала она. — Слева. Кто-то выключил свет? Лео почувствовал, как внутри у него всё скрутилось в узел, который уже не развязать. Он не стал врать. Он знал, что Изабо ненавидит ложь больше, чем Алекс — честную работу. — Свет там больше не загорится, Изабель. Машина... стойка вошла слишком глубоко. Твой левый глаз больше не видит. Она замерла. Её пальцы застыли на бинтах. Лео ждал крика, истерики, слез. Но Изабо лишь закрыла свой единственный глаз и сделала длинный, болезненный вдох. — Зато... я больше не вижу твоих призраков, — прохрипела она, и её губы едва заметно дрогнули в подобии своей прежней, наглой ухмылки. — Мы квиты, Маэстро? Ты... живой? Лео сжал её ладонь так сильно, как только мог. — Живее всех живых. Ты выиграла, маленькая дрянь. Ты выиграла жизнь для нас обоих. «Полгода спустя. Выход из Эдема» Солнце Масгранде было куда ярче и честнее, чем неоновые вывески Пассионвилля. Оно не скрывало трещин на асфальте и ржавчины на старых ангарах. У ворот поместья «Эдем» стоял Plymouth Road Runner. Он выглядел как пришелец из прошлого — хищный, тяжелый, с матово-черным капотом. Лукас заканчивал укладывать вещи в багажник. Он делал это молча, лишь изредка поглядывая на крыльцо. Наконец двери открылись. Лео спускался первым. Он всё так же опирался на трость, но его походка стала другой — тяжелой, но уверенной. В его глазах больше не было той туманной дымки, которая заставляла его смотреть сквозь людей. Он смотрел на дорогу. Следом вышла Изабо. Она изменилась. В её движениях появилась новая, осторожная грация. На левом глазу у неё была узкая кожаная повязка — Марк, верный своему стилю, заказал её у лучшего мастера в Париже. Она не портила её. Напротив, эта деталь в сочетании с тонкими шрамами на виске превратила «уличную гонщицу» в кого-то более опасного и глубокого. В женщину, которая знает цену каждой секунде. Она остановилась на нижней ступеньке и посмотрела на Лео. Тот протянул ей ключи от Плимута. — Нет, Маэстро, — она покачала головой, и на её губах заиграла та самая, знакомая ухмылка. — С моим глазомером я пока только на пассажирское. Ты обещал мне, что мы будем жить? Вот и работай водителем. Лео усмехнулся — открыто, без тени горечи. — Ты ведь понимаешь, Изабель, что в Масгранде я не дам тебе спуска. Там не будет платьев, но будет дисциплина. Ты обещала стать моим проектом. — Обещала, — она легко запрыгнула на сиденье, пристегивая ремень. — Только учти: если ты начнешь учить меня правильно держать вилку для омаров, я угоню этот Плимут и врежусь в ближайший кактус. — Договорились. Омаров оставим Марку. Лео сел за руль. Мотор Роад Раннера отозвался низким, утробным рыком, от которого завибрировали стекла в «Эдеме». Старый дом оставался позади — со своими призраками, авиакатастрофами и несбывшимися мечтами. — Лукас, трогай, — скомандовал Лео. Машина медленно выкатилась за ворота. Впереди была пыльная дорога, знойный воздух и новая школа в Масгранде, где двое надломленных людей собирались учить других не просто нажимать на газ, а выживать там, где другие сдаются. Они победили. Оба. Каждый на своих условиях.