ка́тарсис

— что ты во мне нашел? я агрессивный, глупый, не умею себя контролировать. сначала делаю и только потом думаю. постоянно делаю тебе больно, потому что я придурок. и не могу дать тебе уверенность в завтрашнем дне. донхек все равно прижался к марку сильнее. и шепчет снова и снова: люблю, люблю, мой самый настоящий возлюбленный. им обоим сложно в этой системе и стране без чувств, у них не выходит бороться. иначе говоря, пытаться не дать возможность миру задушить их любовь. даже если они будут убиты за то, что сейчас обнимаются за закрытыми шторами в цветочек и железными дверьми. марк поправил на голове донхека ярко-красный берет, его неотъемлемый атрибут в одежде. и не смог сдержаться. — все это зло — искусственное, лживое и несправедливое, — донхек большими пальцами смахивает слезы с марковых давно впалых щёк, — ты не виноват, что ничего не можешь сделать. знаешь, мне кажется у тебя прямо-таки жемчужные слёзы... все моря и океаны сейчас завидуют мне, что у меня есть такое сокровище, как ты. у марка есть кто-то. по-настоящему любящий. после долгих лет боли в полном одиночестве, где единственным безмолвным слушателем была исписанная рукой его дедушки библия. сейчас ее практически невозможно достать, как и любую неучебную и неугодную государству литературу. творцы превратились в таких же преступников, прячущихся за псевдонимами (чтобы на них не вышли слишком быстро), продающих в подворотнях свои переписанные сотни раз от руки текста, за которых их могут расстрелять, а родным и могилу не покажут. законны одни только лозунги поддерживающие происходящее. сначала лишили мечт, ведь они приводят к нарушению правил, потом любви, ведь она развращает юные головы, и запретили верить. — прошу, останься со мной навсегда. я ужасен... все вокруг могут нас возненавидеть, но я так хочу любить тебя, — марк зажмурился лишь бы "позорно" не расплакаться в очередной раз, — почему нам нельзя быть счастливыми? — и кто сказал эту глупость? больше смотри телевизор — и не в такое поверишь. раньше они ни разу не целовались. из-за небеспочвенных страхов, тьмы, накрывшей настолько тонкой вуалью всю планету, что заметно единицам, а все остальные продолжают бесцельно идти по потерявшим покой улицам. и именно сейчас они впервые поцеловались. отчаянно, жадно и безумно боясь того, что больше никогда не смогут коснуться друг друга. — если однажды... — переводя дух тихо начал донхек, — это все закончится. я бы очень хотел... обвенчаться с тобой. если ты этого тоже хочешь. конечно марк потерял дар речи, и конечно марк согласился обменяться клятвами. — я хочу быть с тобой до последнего вздоха. а ты будешь моим светом в конце туннеля. лежа в полутьме декламировали друг другу стихи, заученные наизусть, ведь единственное, что невозможно отобрать — память. а первоисточники сожжены из соображений безопасности. донхек рассказал свое новое любимое стихотворение, периодически останавливаясь на то, чтобы нервно закусить губу. ему так сильно страшно, что за тонкими стенами соседи смогут услышать лишнее и донесут. но нужно быть стойким, ради марка. да, иногда бьющего от злости и обиды посуду, иногда пытающегося убежать от собственных чувств. донхек знает, что марк боится за него больше, чем за себя, и думает, если они будут порознь, то так он сможет спасти своего возлюбленного от ужасной участи. — не до стихов... здесь слишком много слез в безумном и несчастном мире этом. здесь круглый год стоградусный мороз зимою, осенью, весною, летом. здесь должен прозой говорить всерьез тот, кто дерзнул назвать себя поэтом. — — в очередной раз понимаю, что мы не вынесем жизни друг без друга, — марк нежно зарылся ледяной рукой во вьющиеся волосы донхека, — но я не переживу, если с тобой что-то случится. — я лучше умру, чем буду жить без тебя. они так долго смотрели друг другу в глаза, позабыв о том, что на свете есть звёздные ночи. ; толпа теснилась на площади. в ней сплелись в один кривой узор военные, с бесцветными мундирами; дети, с поразительно воодушевленными глазами; рабочий класс, наконец-то получивший выходной и, конечно же, зеваки — в данном случае, старики, которых правитель и за людей не считает. мужчина, явно не лишённый чего-то поэтического, использовавший свой дар крайне неверно, с твёрдым голосом прочёл речь, завораживающую податливые умы слушателей. сплошной пафос, но никакого логоса. совсем скоро произойдет показательно-праздничное сожжение всех сорняков, которых только успели достать и вырвать с корнем. стихи, книги, журналы — все станцуют свой предсмертный танец в безжалостном пламени. выглядывая из-за маленькой девочки, донхек мысленно прощается с одуванчиками, и загадывает желание. огонь охватывает гору творений под аплодисменты, вскрики, свист. они растворяются, словно их никогда и не должно было быть. донхек наивно надеется, что писания нет где-то посреди этой горы навеки забытых слов. люди совсем позабыли, что такое счастье, раз радуются этому, — думал донхек, пытаясь сдержать предательскую дрожь от мысли, что его казни будут рады точно также. его радует, что марку не нужно так часто являться на такие мероприятия. технически, никакого устава нет, но негласных правил существует намного больше, чем гласных. марк — авиаинженер, его профессия вызывает намного меньше подозрений, если он не присутствует, то это можно оправдать большой занятостью. донхековский рисовальщик совсем не внушает доверия, поэтому приходится оставаться на хорошем счету. люди вскоре разошлись, как только пожар потушили, рабочие стали убирать останки несчастных творений, и донхек решился воплотить свой безумный план. он знал, что нижний слой книг огонь охватит не полностью, и может выйти выхватить одну из них. стоя у машины, в которую загрузят весь мусор, трое крепких мужчины буднично обсуждали свои домашние дела, футбол, будущее. не подозревая, что один бесстрашный парень решится выхватить книгу с желтой обложкой без подписи — тут приходилось надеяться лишь на интуицию, слегка подпаленную сверху, но по крайней мере лучше, чем ничего. он быстро её сунул в свою сумку и крикнул беспокойным тоном: — эй, у вас же тут не догорело! — он указал на оставшуюся “макулатуру”, — смотрите, а то проблемы будут еще… — точно, а я и не заметил, — сказал мужчина, доставая спички, — спасибо, парень. главное, что у него теперь есть подарок на день рождения марка. он, конечно, попытается придушить донхека за такой риск, но после благословит своими поцелуями. нельзя видеться слишком часто, дабы не вызывать подозрений. доносы властями поощряются. сдашь своего соседа и вдруг окажется, что он занимается вражеской по отношению к государству деятельностью, то можешь получить повышение или даже награду. если кто-то каким-либо образом узнает о связи марка и донхека, то им, мягко говоря, несдобровать. к сожалению, и в письмах нельзя было перестать контролировать себя. марковы письма всегда были крайне короткими и точными, обычно, где он рассказывал о своей работе или приглашал “старого друга погостить”.

“донхек, как ты поживаешь?

думаю, скоро над этими землями скоро взмоет в небеса совершенно новая модель самолёта.

кажется, что это создание всей моей жизни. но ведь жизнь ещё вся впереди?

(неразборчиво)

марк.”

донхек позволял себе чуть больше свободы, иногда заставляя марка становиться детективом, в попытке понять, что же имел на самом деле донхек в виду?

“приду к тебе в это воскресенье. как всегда один, в 13:13. я рассчитал все с точностью до минуты. с нетерпением жду встречи с тобой, что высчитал до минуты.

много читаю, много пишу (во всех смыслах этого слова), много думаю.

неизменно твой, донхек”

речь шла совсем не о времени. а теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше. однажды, свое истинное послание он написал на “пустом” листе. оно было написано лимонным соком и только подведя к горящей свече получилось проявить написанное. ; донхек неровно шагая, быстро поднимается по лестничному пролету и звонит марку в дверь с нетерпением. марк не меньше ждал день за днем этой встречи. как только донхек переступил порог, то они расплылись в нежных взглядах друг к другу. — с днем рождения, любовь моя, — вторую половину он добавил так тихо, чтобы на всём свете никто-никто кроме адресата не смог его услышать, — опусти голову, пожалуйста. марк послушно склонился, а слегка смущенный донхек коснулся его прохладного лба своими тёплыми устами. — считай. — раз, два, три… как только дошло до двадцати семи, что и является марковым возрастом, то он “случайно” сбился со счета и дважды назвал двадцать шесть. — ты жульничаешь! — воскликнул донхек, смеясь. у него никогда не выходило дуться на любимого долго, — у тебя уши красные, воришка поцелуев! вдруг марк посмотрел на него грозно, будто растеряв всю свою нежность на секунду. донхек и не сразу понял, что случилось. — отойди от входной двери. там все слишком хорошо слышно, — он подождал, пока растерянный донхек снимет серый залатанный свитер (лето было безумно холодным) и разуется, а после за запястье потянул прямиком в свою комнату. почему-то марк был убеждён, что там вездесущие соседи и и их всеслышащие уши не доберутся до них. донхек остался на краешке кровати, крепко держа свою сумку с подарком для марка, а сам марк крепко задвинул шторы и начал тревожно наматывать круги по и так небольшой комнате, потирая свои очки и запуская руки в свои иссиня-черные волосы. — прости. нам так редко удаётся забыть обо всем и я каждый раз всё безбожно порчу. — я не злюсь, ты просто пытаешься обезопасить нас, — конечно, это было не из вредности, — я ведь знаю, что ты боишься за меня даже больше, чем за себя. лучше успокойся и сядь-ка со мной, у меня для тебя подарок. марк и забыл о поводе их встречи. он истосковался просто по самому донхеку. марк живёт в мире созданном из боли, страха и неизменной тревоги, где ему не светит ничего, кроме смерти, вечно ожидающей у его порога, готовая отобрать у него всё. он так боится, что в один страшный день лишится донхека. и в обещанное воскресенье они больше никогда не встретятся. — хотя бы сегодня оставь позади весь свой сплин, ладно? — марк опустил свою голову на колени к донхеку, тот стал аккуратно поглаживать его и шептать заученный псалом, — и будет господь прибежищем угнетённому, прибежищем во времена скорби… наконец, хоть и ненадолго, на душе марка перестали скрести кошки. только донхек может принести в его душу успокоение и усмирить бушующие волны, превратив их в спокойное течение. донхек достал обернутую в кусок черной ткани безымянную книгу. внутри он также не обнаружил названия, возможно, страницу специально предварительно вырвал кто-то. по сравнению с вечно блёклым миром, желтая книга казалась затерявшейся в пути домой звездой. — я каждый раз молю господа, чтобы ты перестал рисковать собой, но, видимо, перед твоим темпераментом даже он бессилен, — марк угрюмо сдвинул брови. наверное, только он во всем мире может с такой любовью и так хмуро, — где ты ее достал? я надеюсь, что… — нет, я не шастал по подворотням. я, скажем так, позаимствовал у нашего государства. — донхек? клянусь богу, если ты опять… — не клянись ни в чем, а уж тем более ему, — донхек вздохнул и уже второй раз перебил марка, — не переживай, правда. все было сделано так аккуратно, что все японские разведчики мне завидуют! марк снова окинул его недоверчивым взглядом и открыл пустой титульный лист. а на форзаце было посвящение, написанное перьевой ручкой самым красивым почерком, на который был только способен донхек (а он был научен каллиграфии). изначально он собирался написать неразборчиво, но, поразмыслив, что если книгу смогут обнаружить, то им, скорее всего, уже будет известно обо всем происходящем между ними.

“мой август. моя любовь к тебе безгранична. мой дорогой марк. хотел бы я вечно быть подле тебя и вот бы господь дал нам шанс видеться хоть чуть чаще. но, грех жаловаться.

не представляю, что будет с нами завтра. как наивный ребенок, теплю надежду, что мы с тобой однажды увидим мир, облетев его на спроектированном тобой самолете. и вдруг, в самом тихом краю на свете, найдём свой дом, может, даже схожий чем-то с царством небесным.

я буду писать чудесные пейзажи, горы, небеса… а твои самолеты покорят небо. и никогда не принесут людям зла. “

марк потянулся к донхеку. коротко спросил: — можно? донхек кивнул. марк осторожно поцеловал его, будто боялся спугнуть. поцелуй вышел не таким отчаянным, как в прошлый раз. скорее с застывшей надеждой на губах, боящихся сказать что-либо. донхек перевел взгляд на чертеж крыла висящий над изголовьем кровати. — помнишь, я писал тебе о том, что скоро будет тестирование моего самолёта? оно должно будет пройти со дня на день. — на самом деле? — донхек помнил, как марка только взяли на работу, сразу после окончания университета, — я горжусь тобой, марк. сколько же ночей ты не спал, мой дорогой… и в университете намучился, и сейчас. — игра стоит свеч. но, знаешь, в студенческое время выходило видеться намного чаще. — ну, тогда мы и были… друзьями. пока кое-кто не признался, что не может заснуть, если я не рядом. марк хрипло рассмеялся. его мучила (и иногда продолжает) мучить беспощадная бессонница. но он осознал, что единственное исцеление для его покрасневших глаз и не беспочвенных ночных страхов — сказка, которую донхеку рассказывала бабушка в детстве, убаюкивая, или его все еще несбывшиеся желания и мечты. — как у тебя на работе дела обстоят? если что, то мне выдали премию и если полет удастся, меня повысят. — о, даже не вздумай. я не возьму ни одной воны у тебя, — донхек поправил марку очки указательным пальцем, — я сейчас иллюстрирую одно пособие для начальной школы. заплатят сколько нужно на самое необходимое, ни больше, ни меньше. недолго длились их препирательства и скоро снова превратились в воркующих голубков. донхек пошел в гостинную, где стояли во весь рост комнаты деревянные стеллажи с стеклянными дверцами и огромным количеством книг — исключительно “одобренные”. это все досталось марку от дедушки, который предусмотрительно сжег всё опасное, конечно, кроме священного писания. оно хранится в укромном месте — под скрипучей половицей. видимо, жёлтый томик найдет свое укрытие аккурат справа от библии. на выцветшем ковре разбросаны грифели, разной жесткости карандаши, ручки, ватманы. марк попросил прощение за хаос, но донхек сказал, что “это ещё даже не беспорядок”. нажал на кнопку и включил маленький чёрно-белый телевизор. у него дома не было ни телевизора, ни домашнего телефона. он тратится только на еду и по счетам за квартиру — считай, уходит в ноль. благо, материалы для рисования предоставляют. канал всего один — новостной. ведущий с гордостью в голосе утверждал, что в соседних странах уровень безработицы растет, а в нашем величайшем государстве — он нулевой. — интересно, что происходит в мире вне этого бездушного экрана. может, где-то, такие же как мы, любят без страха. и творят. — верится в это с трудом. если только на небе, среди облаков и под взором херувимов. — если только… — повторил за ним донхек. марк приобнял его со спины и уткнулся носом в лопатки донхека, а ведущий программы продолжал свои лживые речи. — не печалься. ты единственное, что светит в этом невзрачном мире. даже солнце стало безликим, а люди и вовсе безжизненны, лишенные всякого своеобразия. донхек оставил эти слова неотвеченными и вернулся к книге. — мы всегда читаем книгу зная ее названия, а ты сможешь сам озаглавить ее. разве не круто, да? любовь не делает ближнему зла; итак любовь есть исполнение закона.