золотая пыль для императора

Глава 1. Танцовщик для императора *Империя Хванан, императорский дворец. Осень, год правления 3-й луны 12-го цикла.* Ночной тронный зал всегда казался Чонину живым существом. Днём он принадлежал придворным — шумным, пахнущим духами и потом, вечно кланяющимся и лгущим. Днём здесь звенели монеты, шелестели свитки, скрипели перья по бумаге. Днём зал был механизмом, частью огромной дворцовой машины. Ночью он преображался. Огромное пространство тонуло в полумраке, и только несколько факелов горели вдоль стен, бросая пляшущие тени на каменные плиты пола. Высокие колонны уходили в темноту, и казалось, что там, под потолком, прячутся древние духи — хранители трона. Воздух становился плотным, тягучим, пропитанным вековой тишиной. И в этой тишине Чонин танцевал Он не видел Императора — тот сидел на троне, в тени, и Чонин старался не смотреть в ту сторону. Не имел права. Танцовщик смотрит только туда, куда велит движение. Его глаза — часть танца. Но краем глаза, периферийным зрением, он всё равно ощущал присутствие — тяжёлое, внимательное, неотрывное. Музыка лилась откуда-то сверху, из галереи для музыкантов. Её почти не было слышно — так, тонкий ручеёк, едва касающийся слуха. Чонин знал этот мотив наизусть. «Опадающие хризантемы» — танец осенней печали. Он танцевал его сотни раз, но сегодня каждое движение давалось по-особенному. Сегодня была годовщина смерти матери. Он не должен был думать об этом. Танцовщик оставляет свои чувства за порогом зала. Зрителю нужна иллюзия, а не настоящая боль. Но сегодня боль прорывалась сквозь каждое движение, сквозь взмах рукава, сквозь поворот головы. Руки взлетали вверх — падающие листья. Корпус склонялся — ветер гнёт ветви. Пальцы дрожали — последнее прощание. Чонин танцевал, и перед глазами стояло лицо матери. Её улыбка. Её руки, которые когда-то учили его первым па. Её голос: «Ты будешь великим танцовщиком, мой мальчик». Она не дожила. Глаза защипало, но Чонин моргнул, прогоняя слёзы. Нельзя. Сейчас нельзя. Император смотрит. Музыка стихла. Последняя нота растаяла под высокими сводами. Чонин замер в финальном поклоне — руки раскинуты, голова опущена. Дыхание сбивалось, сердце колотилось где-то в горле. Тишина стала абсолютной, только потрескивали факелы — Оставьте нас. Голос Императора прозвучал неожиданно громко, разрезая тишину, как меч. Чонин вздрогнул, но не поднял головы. Краем глаза он увидел, как придворные, стоявшие вдоль стен, зашевелились, зашушукались. Это было нарушение всех правил. Император никогда не оставался наедине с танцовщиками. — Я сказал — оставьте. Шаги. Шорох одежд. Скрип дверей. И снова тишина, теперь уже полная, абсолютная. Чонин стоял, не смея пошевелиться. Он слышал, как Император спускается с возвышения — лёгкие шаги по каменным плитам. Ближе. Ещё ближе. Остановился. — Подойди. Чонин поднял голову. Император стоял в трёх шагах — высокий, широкоплечий, в тёмных одеждах. Лицо его было в тени, но глаза блестели в отблесках факелов. Чонин сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Остановился на почтительном расстоянии. Император молчал, разглядывая его. Чонин чувствовал этот взгляд кожей — тяжёлый, изучающий, но почему-то не пугающий. Во взгляде Императора не было того холодного равнодушия, с которым смотрят на вещь. Было что-то другое. Что-то, отчего сердце начинало биться чаще. — Ты плакал перед танцем, — сказал Император. Это был не вопрос. Утверждение. Чонин открыл рот, чтобы возразить, но Император поднял руку, останавливая его. — Не лги. У тебя глаза красные. И танец... — Он сделал паузу, подбирая слова. — Он был слишком настоящим. Ты танцевал не для меня. Ты танцевал для себя. Для своей боли. Чонин молчал. Что он мог сказать? Что Император прав? Что сегодня год, как не стало самого дорогого человека? Что он, танцовщик, не смеет обременять повелителя своими ничтожными чувствами? — Отвечай, — тихо, но властно сказал Император. — Сегодня год, как не стало моей матери, — выдохнул Чонин. Слова вырвались раньше, чем он успел подумать. — Она любила этот танец. Я танцевал его для неё каждую осень. Император молчал долго. Очень долго. Потом сделал шаг — и оказался совсем близко. Теперь Чонин видел его лицо отчётливо: молодое, усталое, с тёмными кругами под глазами. Таким Императора никто не видел. Таким он бывал только в своих покоях, наедине с собой. — Мои соболезнования, — сказал Император. Голос его был ровным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Я знаю, каково это — терять родителей. Мой отец... тоже умер не своей смертью. Чонин замер. Император никогда не говорил о смерти отца. Все знали, что предыдущий правитель был отравлен, но никто не смел упоминать об этом вслух. — Ваше Величество.. — Не надо. — Император отступил на шаг. — Я не ищу сочувствия. Я просто... хотел, чтобы ты знал: я понимаю. Он развернулся и пошёл к боковому выходу. У самой двери остановился, не оборачиваясь. — Завтра я хочу видеть «Первый снег». Ты знаешь его? — Да, Ваше Величество. — Вот и хорошо. — Рука Императора легла на дверную ручку. — И Чонин? — Да? — Спасибо. Дверь закрылась. Чонин остался один в огромном пустом зале. Он стоял неподвижно, прижимая руку к груди, и чувствовал, как бешено колотится сердце. «Спасибо». Император сказал ему «спасибо». За что? За танец? За честность? За то, что он, танцовщик, посмел быть настоящим? Чонин не знал ответов. Но одно он понял точно: этой ночью что-то изменилось. Что-то важное. И пути назад уже не будет. --- В коридоре Хёнджин ждал Императора с докладом. Он стоял в нише у окна — всегда в одном и том же месте, всегда с непроницаемым лицом. Казалось, он вообще никогда не спит и не ест, а просто существует в промежутках между императорскими приказами. — Три купца из южных провинций, — начал он без предисловий, как только Чан поравнялся с ним. — Встречались с вашим дядей в чайном доме «Белая цапля». Разговор длился два кэ. Чан вздохнул. Хёнджин никогда не давал ему передышки. Интриги, заговоры, донесения — всё это ждало его всегда, даже после таких редких минут покоя, каким был этот танец. — Содержание разговора? — Купцы недовольны пошлинами. Дядя обещал поддержку на Совете старейшин в обмен на их голоса. — Старые песни. — Чан потёр переносицу. — Что ещё? — Король Минхо прислал ответ на ваше приглашение. Он прибудет через две недели. Чан остановился. Минхо. Король северного Корё. Слухи о нём ходили противоречивые, но все сходились в одном: этот человек опасен. — Зачем он согласился? — Возможно, хочет оценить обстановку. Возможно, ищет союзников. — Хёнджин позволил себе лёгкую усмешку. — Или ему просто любопытно посмотреть на молодого императора, о котором так много говорят. — Говорят, что я слаб, — устало сказал Чан. — Говорят, что вы умны. И опасны. Это пугает их больше всего. Они двинулись дальше по коридору. Где-то вдалеке слышались шаги ночной стражи. Чан вдруг остановился у окна, выходящего во внутренний сад. Там, в темноте, мерцал тёплый свет — оранжерея. — Хёнджин. — Да, Ваше Величество? — Ты видел сегодня танец Пауза. Хёнджин чуть склонил голову, и в этом движении читалась бесконечная преданность и такая же бесконечная осторожность — Видел. — Что ты думаешь? — О танце или о танцовщике? Чан усмехнулся. Хёнджин всегда бил точно в цель. — О танце. — Красиво. Печально. Слишком личное для публичного выступления. — Хёнджин помолчал. — Если позволите совет, Ваше Величество... не стоит привязываться. Он всего лишь танцовщик Чан ничего не ответил. Он смотрел на огонёк в оранжерее и думал о том, что никогда не был там. Ни разу за три года правления. — Иди отдыхай, — сказал он наконец. — Завтра доложишь подробности о купцах. — Слушаюсь. Хёнджин исчез в темноте коридора. Чан постоял ещё немного, глядя на сад, а потом медленно побрёл в свои покои. В камине уже горел огонь. Слуги бесшумно готовили постель. Чан опустился в кресло и уставился на пляшущие языки пламени. «Он всего лишь танцовщик». Чан знал это. Знал лучше, чем кто-либо. Во дворце все были «всего лишь» кем-то — слугами, советниками, рыцарями. Только Император был один. Всегда один. Но почему-то именно сегодня эта истина ощущалась острее обычного. Перед глазами стояло лицо танцовщика — тонкие черты, длинные ресницы, и в глазах — непролитые слёзы. Император видел много слёз за свою жизнь. Лживые слёзы придворных дам, отчаянные слёзы приговорённых к казни, злые слёзы проигравших интриганов. Но слёзы Чонина были другими. В них не было просьбы. Не было мольбы. Была только чистая, незамутнённая боль. И ещё — достоинство. Он не просил сочувствия. Он просто танцевал свою боль, потому что не мог иначе. Чан вдруг понял, что завидует ему. --- В оранжерее этой ночью тоже не спали. Феликс сидел на корточках возле пруда с кувшинками и пересаживал водоросли. Работа была кропотливая, требующая терпения, но он любил её. Любил, как вода стекает сквозь пальцы, как пахнет тиной и цветами, как тишина обволакивает со всех сторон. Здесь, среди растений, он чувствовал себя в безопасности. Здесь не нужно было никому угождать, не нужно было бояться случайно сказать лишнее. Только цветы. Только тишина. — Ты опять ночевать здесь собрался? — раздалось от двери Феликс обернулся. В проёме стоял Джисон — молодой рыцарь в лёгком доспехе, с растрёпанными после дежурства волосами. — А ты опять сбежал с поста? — в тон ему ответил Феликс. — Я сменился! — Джисон вошёл внутрь, с любопытством оглядываясь. — Чанбин сам отпустил. Сказал, завтра с утра тренировка, так что иди отдыхай. — Чанбин? — Феликс улыбнулся. — Ты уже по имени его называешь? Джисон поперхнулся воздухом. — Я... это... он сам разрешил! В смысле, он сказал, что на тренировках мы командир и подчинённый, а в свободное время... — Он осекся, поняв, что сказал лишнее. Феликс улыбнулся ещё шире: — В свободное время — кто? — Никто! — Джисон плюхнулся на скамью и уставился в потолок. — Слушай, ты бы видел, как он тренируется! Это просто... ну, как танец. Меч в руках — будто продолжение тела. И сам весь такой... — Он замялся, подбирая слова. — Красивый? — подсказал Феликс — Я этого не говорил! — Ты покраснел. — Ничего я не покраснел! Это просто... жарко здесь у тебя! Феликс рассмеялся и вернулся к своим водорослям. Джисон ещё немного повздыхал, глядя в потолок, а потом вдруг сказал: — Слушай, а ты тут никого чужого не видел? В последние дни? — Чужого? — Феликс насторожился. — А что? — Да так... Говорят, во дворец кто-то важный приехал. С Севера. Я слышал, как стража шепталась. Король какой-то. — Король? — Ага. Минхо, кажется. Из Корё. Феликс замер, вспомнив вчерашнего незнакомца. Высокий, широкоплечий, с холодными глазами. Он сказал, что с Севера. Что искал выход в город. Что у них на Севере нет таких цветов. — Ты чего? — Джисон нахмурился. — Видел кого-то? — Нет, — быстро ответил Феликс. — Никого не видел. Но щёки его предательски покраснели. Джисон посмотрел на него подозрительно, но расспрашивать не стал. Только вздохнул: — Ладно, мне пора. Завтра чуть свет на плац. Если опоздаю — Чанбин с меня шкуру спустит. — Удачи, — сказал Феликс. Джисон махнул рукой и вышел. А Феликс остался сидеть у пруда, глядя на своё отражение в тёмной воде. Король Минхо. Тот незнакомец с холодными глазами. «Я бы приходил сюда каждый день, если бы это было моё». Феликс тряхнул головой, отгоняя странные мысли, и снова погрузил руки в воду. --- В обсерватории горел одинокий светильник. Сынмин сидел у телескопа и делал записи в толстой тетради. Звёзды этой ночью были особенно ясны — осеннее небо всегда такое, чистое, глубокое, бесконечное. Он не услышал, как открылась дверь. Только когда шаги раздались совсем близко, поднял голову. На пороге стоял Хёнджин. — Ты? — удивился Сынмин. — Опять не спится? — А тебе? — Хёнджин шагнул внутрь, оглядывая знакомую обстановку: астролябии, карты звёздного неба, стопки книг. — Ты вообще когда-нибудь спишь? — Когда звёзды позволяют. — Сынмин улыбнулся и указал на табурет рядом. — Садись. Чай есть. Хёнджин сел. Взял протянутую чашку, согрел ладони. Здесь, под стеклянным куполом, было холодно, но почему-то уютно. — Что ты видишь сегодня? — спросил он, кивая на телескоп. — Юпитер приближается к Венере. — Сынмин подвинул ему блюдце с печеньем. — Это хороший знак. Для влюблённых. — Для влюблённых? — Хёнджин хмыкнул. — Мне это вряд ли грозит. — Ты так думаешь? — Сынмин посмотрел на него с мягкой улыбкой. — Звёзды говорят другое. — Звёзды не могут говорить — Могут. Просто нужно уметь слушать. Хёнджин замолчал, глядя в тёмное небо за стеклом. Тысячи звёзд мерцали, равнодушные к людским страстям, к интригам, к войнам. Таким, как он сам, наверное, и нужно быть, чтобы выжить во дворце — равнодушным и холодным, как звезда. Но рядом с Сынмином почему-то хотелось быть просто человеком. — Тяжёлый день? — тихо спросил Сынмин. — Обычный. — Хёнджин отхлебнул чай. — Заговоры, донесения, доклады. Император смотрел сегодня танец. — Тот самый танцовщик? — Сынмин, кажется, знал всё, что происходит во дворце, хотя никогда не покидал обсерватории. — Да. — Хёнджин помолчал. — Император слишком заинтересовался им. Это опасно. — Почему опасно? Разве императору нельзя иметь привязанности? — Императору нельзя быть уязвимым. — Хёнджин поставил чашку. — А привязанность — это уязвимость. Сынмин посмотрел на него долгим взглядом. — Ты так говоришь, будто сам в это веришь. — Я в это верю. — Хёнджин поднялся. — Спасибо за чай. Мне пора. Он вышел так же бесшумно, как появился. А Сынмин остался сидеть, глядя на звёзды. — Юпитер и Венера, — прошептал он. — Сближение. Интересно, кто из нас двоих кто? --- Утром Чонин проснулся до рассвета. Он лежал на своей циновке в маленькой комнате, отведённой придворным танцовщикам, и смотрел в потолок. Вчерашнее не отпускало. Каждое слово Императора, каждый взгляд — всё это крутилось в голове, не давая покоя. «Завтра я хочу видеть «Первый снег»». Чонин сел, потянулся. Тело ныло после вчерашнего выступления — слишком много эмоций, слишком много напряжения. Но нужно было готовиться. «Первый снег» — танец сложный, требующий лёгкости и чистоты. После вчерашней надрывной печали нужно было перестроиться, найти в себе что-то другое. Он вышел во внутренний дворик, где росло несколько хурмовых деревьев. Осеннее солнце только начинало золотить верхушки стен. Воздух был холодным, прозрачным. Чонин начал разминку. Медленные движения, растяжка, дыхание. Постепенно тело разогревалось, мышцы обретали привычную гибкость. — Рано встаёшь, — раздался голос сзади. Чонин обернулся. В дверях стоял старик Кан — его учитель, когда-то знаменитый танцовщик, а теперь смотритель за костюмами. — Учитель, — Чонин поклонился. — Простите, я не хотел вас будить. — Меня не разбудишь. — Кан подошёл ближе, опираясь на трость. — Я слышал о вчерашнем. Весь дворец только об этом и говорит. Чонин опустил глаза. — Император оставил тебя после выступления. Это честь, — Кан прищурился. — И опасность. — Я знаю, учитель. — Знаешь ли? — Кан покачал головой. — Ты талантлив, мальчик. Очень талантлив. Но дворец — не сцена. Здесь танцуют другие танцы. Здесь побеждает тот, кто умеет молчать и ждать. — Я ничего не делал, учитель. Император сам... — Император сам — никто. — Кан понизил голос. — Он тоже пешка в этой игре. Только ставки выше. Запомни: здесь нет друзей. Есть только союзники и враги. И те, и другие одинаково опасны. Чонин молчал, впитывая каждое слово. — Ты нравишься ему, — продолжил Кан. — Это видно. Но что ты для него? Отдушина? Игрушка? Утешение? — Он вздохнул. — Не позволяй себе верить в сказки. Император не может принадлежать одному человеку. Он принадлежит империи. — Я понимаю, учитель. — Понимаешь, но не чувствуешь. — Кан похлопал его по плечу. — Ладно. Иди танцуй. «Первый снег» требует чистоты. Постарайся оставить все мысли за порогом зала. Он ушёл, а Чонин остался стоять посреди дворика. Учитель был прав. Он знал это. Но сердце упрямо твердило другое. Вечером он будет танцевать для Императора. И ничего другого сейчас не имело значения. --- Тронный зал вечером выглядел иначе, чем прошлой ночью. Факелов зажгли больше, и свет заливал всё пространство мягким золотом. Придворных было меньше — Император велел оставить только самых приближённых. Чонин стоял за тяжёлой портьерой, готовясь к выходу. Он слышал, как настраивают музыкальные инструменты, как перешёптываются зрители. — Волнуешься? — тихо спросил кто-то рядом. Чонин обернулся. Рядом стоял Хёнджин — личный секретарь Императора. Чонин видел его мельком, но никогда не разговаривал. — Немного, — честно ответил он. — Это хорошо. — Хёнджин смотрел на него с непроницаемым выражением. — Значит, ты не робот. Император устал от роботов. — Вы... вы предупреждаете меня? Или угрожаете? Хёнджин чуть улыбнулся — одними уголками губ. — Я просто наблюдаю. Иди. Твой выход. Чонин глубоко вздохнул и шагнул в свет. Зал затих. Все взгляды устремились на него. Но Чонин видел только одного человека — Императора, сидящего на троне. Сегодня Чан был в парадных одеждах, в короне, и выглядел так, как и подобает повелителю империи. Но глаза... глаза были теми же, что прошлой ночью. Тёплыми. Почти домашними. Музыка заиграла. «Первый снег». Чонин начал танец. Это было не похоже на вчерашнюю надрывную печаль. Здесь была лёгкость, почти невесомость. Первые снежинки, падающие с неба, ещё робкие, ещё неуверенные. Кружение, полёт, чистота. Он танцевал, и мир исчезал. Оставались только движения, только музыка, только ощущение свободы. Когда танец закончился, в зале повисла тишина. А потом раздались аплодисменты — сдержанные, придворные, но искренние. Чан поднялся с трона и спустился вниз. Придворные замерли, наблюдая. — Ты превзошёл себя, — сказал Чан, останавливаясь перед Чонином. Голос его звучал официально, но в глазах плясали искры. — Я доволен. — Благодарю, Ваше Величество. Чан наклонился чуть ближе — так, чтобы никто не слышал: — Приходи сегодня ночью в сад. К пруду с лотосами. Я хочу поговорить. Чонин едва заметно кивнул. Император выпрямился и громко объявил: — Сегодня будет пир в честь первого снега! Танцовщик Чонин остаётся гостем праздника. Придворные зашумели, заулыбались, закланялись. А Чонин стоял посреди зала и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Что происходит? Что Император задумал? Но одно он знал точно: этой ночью он пойдёт в сад. --- Пир длился до полуночи. Чонин сидел среди придворных, пил рисовое вино, улыбался на комплименты, но думал только об одном — о встрече в саду. Когда праздник закончился и гости разошлись, Чонин подождал ещё немного, а потом бесшумно выскользнул во двор. Сад спал. Луна заливала всё серебряным светом, дорожки были пусты. Чонин быстро прошёл к пруду с лотосами — тому самому, о котором говорил Император. Чан уже ждал его. Он стоял на мостике, перекинутом через пруд, без короны, в простом тёмном халате. В лунном свете он казался призраком — красивым, печальным призраком. — Ты пришёл, — сказал он, оборачиваясь. — Вы звали, Ваше Величество. — Здесь я не Ваше Величество. — Чан шагнул к нему. — Здесь я просто Чан. Тот, кому нужен друг. Чонин молчал, не зная, что ответить. — Я знаю, это неправильно, — продолжил Чан. — Император не может иметь друзей. Император может иметь только подданных. Но я... я так устал от одиночества. Он взял Чонина за руку. Ладонь у него была тёплая, чуть шершавая. — Ты не представляешь, каково это — просыпаться каждое утро и знать, что все вокруг только и ждут, когда ты оступишься. Что каждый улыбающийся тебе человек через минуту пойдёт плести интриги за твоей спиной. Что даже собственный дядя мечтает занять твой трон. — Мне жаль, — тихо сказал Чонин. — Не надо жалеть. Просто... будь рядом. Иногда. Когда сможешь. Они стояли на мостике, держась за руки, и луна освещала их лица. — Я буду рядом, — сказал Чонин. — Всегда, когда позовёте. — Чан, — поправил Император. — Для тебя — просто Чан. — Чан, — повторил Чонин, и имя прозвучало как обещание. Они смотрели друг на друга, и в этот момент между ними возникло что-то, чему не было названия. Что-то большее, чем дружба. Что-то меньшее, чем любовь. Пока что Где-то вдалеке прокричала ночная птица. Луна плыла по небу, равнодушная к человеческим страстям. А они стояли на мостике, и мир вокруг переставал существовать. --- Вернувшись в свою комнату, Чонин долго не мог уснуть. Он лежал, глядя в потолок, и перебирал в памяти каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. «Будь рядом». Он будет. Чего бы это ни стоило. А в императорских покоях Чан стоял у окна и смотрел на луну. На губах его играла лёгкая улыбка — та, которую никто никогда не видел. — Спокойной ночи, Чонин, — прошептал он. И луна, казалось, мигнула ему в ответ. Конец первой главы. Глава 2. Северный гость *Империя Хванан, императорский дворец. Осень, три дня спустя.* --- Утро после ночной встречи у пруда встретило Чонина непривычно ярким солнцем. Он лежал на своей циновке, глядя, как солнечные лучи пробиваются сквозь бумажную перегородку, и чувствовал, как внутри разрастается что-то тёплое и пугающее одновременно. Он не спал почти всю ночь. Вспоминал, как Чан держал его за руку на мостике, как смотрел в глаза, как просил называть себя по имени. Император. Просто Чан. Для него одного. — Ты сегодня какой-то рассеянный, — заметил старик Кан, когда Чонин пришёл в костюмерную за новым ханбоком. Учитель сидел в углу, перебирая старые вышивки, и цепкий взгляд его выцветших глаз не упускал ни одной мелочи. — Всё в порядке, учитель. — Не в порядке. — Кан отложил ткань и поднялся, опираясь на трость. — Ты светишься, мальчик. Как масляная лампа перед потуханием. Это опасно. Чонин опустил глаза. — Я ничего не делаю, учитель. Мы просто говорим. — Просто говорите. — Кан усмехнулся. — Император и танцовщик. Просто говорят. Ночью. У пруда. — Он покачал головой. — Ты думаешь, об этом никто не знает? Дворец — это паутина. Каждая ниточка дрожит, когда по ней кто-то проходит. Тебя уже обсуждают. — Пусть обсуждают. Мне всё равно. — А ему? — Кан кивнул куда-то в сторону тронного зала. — Ты думаешь, его враги не используют это против него? Ты думаешь, дяде императора не нужен повод, чтобы обвинить племянника в недостойном поведении? Чонин побледнел. Об этом он как-то не подумал. — Я не хочу навредить ему. — Тогда будь осторожен. — Кан вздохнул и положил сухую ладонь ему на плечо. — Я не говорю тебе бежать от него. Я говорю: думай. Каждый твой шаг, каждое слово — всё имеет цену. Особенно во дворце. Он похлопал Чонина по плечу и отошёл к своим сундукам. А Чонин остался стоять, сжимая в руках свёрток с ханбоком, и чувствовал, как внутри разрастается тревога. --- В оранжерее этой ночью тоже не спали, но по другой причине. Феликс возился с орхидеями, пересаживая их в новые горшки. Работа была тонкая, требующая абсолютной сосредоточенности, но мысли его то и дело улетали куда-то далеко. К незнакомцу с холодными глазами и странными словами. «Я бы приходил сюда каждый день, если бы это было моё». Феликс тряхнул головой, отгоняя наваждение. Мало ли кто мог забрести в оранжерею. Мало ли что мог сказать. Это ничего не значит. — Опять работаешь? — раздалось от двери. Феликс подпрыгнул и едва не уронил горшок. На пороге стоял ОН. Тот самый незнакомец. Только теперь он был одет богаче — тёмный шёлк, дорогой плащ, на поясе — меч с инкрустированной рукоятью. — Вы... — выдохнул Феликс. — Я. — Незнакомец шагнул внутрь. — Не бойся. Я не кусаюсь, помнишь? — Я помню. — Феликс поставил горшок и вытер руки о фартук. — Вы... вы король Минхо? Из Корё? Минхо приподнял бровь: — Уже знают? А говорят, в столице плохо работает разведка. — Мой друг сказал. Он рыцарь. — Феликс смутился. — Простите, Ваше Величество, я не знал... я не должен был... — Ничего ты не должен. — Минхо подошёл ближе и остановился у стеллажа с кактусами. — Я пришёл посмотреть на цветы. Ты же не прогонишь меня? — Нет, конечно. — Феликс засуетился. — Хотите, я покажу вам самые редкие? У нас есть орхидеи с южных островов, их привезли только в этом году. И вот эти... — Он потянулся к полке, но Минхо остановил его жестом. — Не суетись. — Голос его звучал низко, почти мягко. — Просто покажи. И расскажи. Я хочу знать, как ты за ними ухаживаешь. Феликс кивнул и начал рассказывать. Сначала робко, потом всё увереннее. Он говорил о поливе, о температуре, о том, что орхидеи любят утреннее солнце, но боятся прямых лучей. Что кактусы привезли из пустыни, и они цветут только раз в год, но так красиво, что дух захватывает. Минхо слушал. Внимательно, не перебивая. Смотрел на Феликса, на его оживлённое лицо, на веснушки, рассыпанные по щекам, на золотистые волосы, выбившиеся из-под повязки. — Ты любишь это, — сказал он, когда Феликс замолчал. — По-настоящему любишь. — Да. — Феликс улыбнулся. — Это моя жизнь. — Счастливый. — Минхо отвернулся к окну. — У меня в жизни никогда не было ничего, что я любил бы так же сильно. Только долг. Только холод. Феликс смотрел на его широкую спину и чувствовал, как сердце сжимается от непонятной жалости. — Здесь тепло, — сказал он тихо. — Вы можете приходить, когда захотите. Я всегда здесь. Минхо обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? — и тут же исчезло. — Приду, — коротко ответил он. — Обязательно приду. И вышел, не прощаясь. Феликс остался стоять среди цветов, прижимая к груди горшок с орхидеей, и улыбался так, будто в оранжерее вдруг выглянуло солнце. --- Плац перед казармами был залит утренним солнцем. Джисон стоял по стойке смирно, чувствуя, как по спине стекает струйка пота. Чанбин обходил его кругом, внимательно осматривая. — Меч держишь как грабли, — сказал он наконец. — Стойка разболтанная. Дыхание сбитое. И это после одной разминки? — Я стараюсь, господин рыцарь, — выдавил Джисон. — Мало стараться. Надо делать. — Чанбин остановился напротив. — Покажи базовую связку. Три удара, блок, уход. Джисон начал. Первый удар — хорошо. Второй — чуть медленнее. На блоке он споткнулся и едва не упал. — Плохо. — Чанбин скрестил руки на груди. — Ещё раз. Джисон повторил. Снова ошибка. — Ещё. — Ещё. — Ещё. К десятому разу Джисон еле стоял на ногах. Руки дрожали, дыхание вырывалось хрипом. — Не могу больше, — выдохнул он. — Можешь. — Чанбин шагнул к нему и вдруг поправил его руку, сжимающую меч. — Локоть выше. Корпус разверни. И не зажимайся. От его прикосновения по телу Джисона пробежала дрожь, не имеющая отношения к усталости. Он поднял глаза и встретился взглядом с Чанбином. Тот смотрел серьёзно, даже сурово, но в глубине его глаз мелькнуло что-то тёплое. — Понял, — прошептал Джисон. — Делай. Джисон сделал. И получилось. — Хорошо. — Чанбин отошёл на шаг. — Отдых пять минут. Потом спарринг. — Спарринг? С кем? — Со мной. Джисон сглотнул. Спарринг с главным рыцарем? Это самоубийство. — Не бойся, — усмехнулся Чанбин. — Я буду несильно бить. — А если я попаду? Чанбин посмотрел на него долгим взглядом и вдруг улыбнулся — впервые за всё время. Улыбка изменила его лицо до неузнаваемости, сделав почти молодым и почти красивым. — Попробуй. Джисон вдруг понял, что ради этой улыбки готов умереть на плацу. Или победить. Что именно — неважно. --- В императорском совете было душно. Министры переглядывались, перешёптывались, бросали многозначительные взгляды на дядю императора, который сидел с каменным лицом. Чан слушал доклады краем уха. Мысли его были далеко — у пруда с лотосами, где прошлой ночью он держал за руку танцовщика с печальными глазами. — Ваше Величество, — голос Хёнджина вернул его к реальности. — Король Минхо уже во дворце. Он просит аудиенции завтра утром. — Хорошо. Подготовьте приём. — Также поступили сведения, — продолжил Хёнджин, — что ваш дядя встречался с послами северных провинций. Теми самыми, что недавно жаловались на налоги. В зале повисла тишина. Все взгляды устремились на дядю. Тот оставался невозмутим. — Это клевета, — спокойно сказал он. — Я всего лишь интересовался нуждами народа. — Интересовались так громко, что слышно было во всём дворце? — Чан усмехнулся. — Дорогой дядя, я ценю вашу заботу о народе. Но в следующий раз, когда захотите «интересоваться», делайте это тише. Или хотя бы не в чайном доме, принадлежащем моей тайной службе. Дядя побледнел. Министры зашушукались. Хёнджин едва заметно улыбнулся. — Совет окончен, — объявил Чан, поднимаясь. — Все свободны. Дядя, останьтесь. Когда зал опустел, Чан подошёл к дяде вплотную. Теперь они стояли лицом к лицу — молодой император и старый интриган. — Я знаю всё, — тихо сказал Чан. — О ваших встречах. О ваших планах. О людях, которых вы подкупаете. Я даю вам один шанс: уйдите с поста главы южного управления. Уезжайте в своё поместье. Живите там тихо и мирно. И я забуду о том, что вы мой родственник. — Ты не посмеешь, — прошипел дядя. — Я старше. Я опытнее. У меня есть союзники. — У меня есть власть. — Чан развернулся и пошёл к выходу. — У вас есть три дня. Решайте. Он вышел, оставив дядю одного в пустом зале совета. Хёнджин ждал в коридоре. — Вы уверены? — спросил он тихо. — Он опасен. — Знаю. — Чан потёр переносицу. — Но если я уберу его сейчас, другие поймут, что со мной шутки плохи. А если оставлю — они поймут, что я слаб. Выбираю меньшее зло. — А если он не уйдёт? — Тогда ты знаешь, что делать. — Чан посмотрел на Хёнджина. — У тебя есть люди? — Всегда. — Хорошо. — Чан помолчал. — Сегодня вечером я буду в саду. Никого не пускать. — Даже танцовщика Чан обернулся. Хёнджин смотрел на него с непроницаемым лицом, но в глазах читалась тревога. — Особенно танцовщика, — тихо ответил Чан. — Я не хочу, чтобы его впутывали в это. — Поздно, Ваше Величество. Его уже впутали. Все знают, что вы встречались у пруда. Чан замер. Потом выдохнул: — Защити его. — Я попробую. — Хёнджин поклонился и исчез в темноте коридора. --- Вечером Чонин ждал у пруда. Луна ещё не взошла, сад тонул в сумерках, и только редкие фонари освещали дорожки. Он пришёл пораньше, сам не зная зачем. Просто не мог сидеть в своей комнате. Шаги раздались не со стороны дворца, а с противоположной стороны. Чонин обернулся и увидел Чана. Тот шёл быстро, почти бежал. — Ты здесь, — выдохнул он, подходя. — Хорошо. Я боялся, что не придёшь. — Я обещал. Они стояли на мостике, как прошлой ночью. Только теперь вокруг было темно, и только отблески фонарей дрожали на воде. — Сегодня на совете я объявил войну своему дяде, — сказал Чан. — Теперь всё изменится. — Чем я могу помочь? — Ты? — Чан удивлённо посмотрел на него. — Ты уже помог. Ты здесь. Ты слушаешь. Ты... — Он запнулся. — Ты единственный, кто смотрит на меня не как на должность. Это дорогого стоит. Он взял Чонина за руку. — Я боюсь за тебя. Если дядя узнает, как ты мне дорог... — Пусть узнаёт. — Чонин сжал его пальцы. — Я не боюсь. — А я боюсь. — Чан притянул его ближе. — Я боюсь потерять тебя. Ты даже не представляешь, как редко я встречал людей, которым можно верить. Они стояли, прижавшись друг к другу, и луна наконец выглянула из-за туч, заливая сад серебряным светом. — Я никуда не денусь, — прошептал Чонин. — Я буду рядом. Всегда. Чан ничего не ответил. Он просто обнял его крепче, и они замерли в этой тишине, слушая, как плещется вода и где-то далеко поёт ночная птица. --- В обсерватории горел свет. Хёнджин пришёл, когда звёзды уже высыпали на небе во всём своём великолепии. Сынмин сидел у телескопа, как всегда, и что-то записывал. — Тяжёлый день? — спросил он, не оборачиваясь — Ты снова угадал. — Не угадал. Просто ты приходишь сюда только в тяжёлые дни. — Сынмин отложил перо и повернулся. — Садись. Чай ещё горячий. Хёнджин сел. Взял чашку, согрел ладони. — Император объявил войну дяде, — сказал он. — Теперь начнётся. — Ты боишься? — Я не боюсь. Я просчитываю. — Хёнджин отхлебнул чай. — У дяди много союзников. Если он решит действовать быстро, мы можем не успеть. — А если он решит действовать медленно? — Тогда успеем. — Хёнджин посмотрел на Сынмина. — Ты веришь в судьбу? — Я верю в звёзды. — Сынмин указал на небо. — Видишь ту яркую? Это Марс. Сегодня он в соединении с Луной. Говорят, это к войне. — К войне? — Хёнджин усмехнулся. — Похоже на правду. — А вон там, — Сынмин показал на другую звезду, — Венера. Она приближается к Юпитеру. Это к любви. — К любви? — Хёнджин посмотрел на него. — И для кого это? — Для всех. — Сынмин улыбнулся своей мягкой улыбкой. — Звёзды не выбирают. Они просто светят. Хёнджин долго молчал, глядя на небо. Потом перевёл взгляд на Сынмина. — А для нас? — тихо спросил он. — Что звезды говорят о нас? Сынмин замер. В его глазах мелькнуло удивление, потом тепло. — Для нас, — сказал он, — звезды говорят, что мы встретились не случайно. Хёнджин вдруг понял, что улыбается. Впервые за долгое время — по-настоящему. --- Ночью, когда дворец уснул, Феликс сидел в оранжерее и перечитывал старые записи по уходу за орхидеями. Он делал это каждый вечер — проверял, не пропустил ли чего, не заболело ли какое растение. Шаги он услышал издалека. Тяжёлые, уверенные. Не Джисон — тот ходит легче. Не стража — те ходят ровно, строем. Минхо вошёл без стука. Просто открыл дверь и остановился на пороге. — Не спишь? — спросил он. — Нет, — ответил Феликс, чувствуя, как сердце ускоряет бег. — Работаю. — Всегда работаешь. — Минхо подошёл и сел на скамью рядом. — Я тоже не сплю. На Севере ночи длинные. Привык. — Здесь ночи короче. — Феликс не знал, что говорить, и просто говорил первое, что приходило в голову. — И теплее. — Да. — Минхо посмотрел на него. — Теплее. Они сидели в тишине, и это было удивительно — сидеть рядом с королём и молчать. Не бояться. Не притворяться. — Завтра у меня аудиенция с вашим императором, — сказал Минхо. — Будут говорить о союзе, о торговле, о границах. Всё, что положено. — Вы не хотите? — Хочу. Но... — Он замолчал, подбирая слова. — Иногда хочется просто сидеть в оранжерее и смотреть на цветы. Без всего этого. Феликс улыбнулся: — Тогда сидите. Я никому не скажу. Минхо посмотрел на него долгим взглядом. В свете масляной лампы его лицо казалось мягче, чем днём. Почти домашним. — Ты странный, — сказал он. — Не боишься меня. — А нужно — Многие боятся — Я не многие. — Феликс пожал плечами. — Я просто садовник. — Самый лучший садовник, которого я встречал. — Минхо поднялся. — Мне пора. Завтра трудный день. — Приходите ещё, — сказал Феликс. — Приду. — Минхо остановился у двери. — Обязательно приду. Он вышел, и Феликс остался один. А в груди у него распускалось что-то тёплое, похожее на тот самый редкий цветок, который цветёт раз в год. --- Утром следующего дня Чонин танцевал для императора. Это был не официальный приём, не праздник — просто Чан попросил его прийти в малый зал, где они могли быть вдвоём. Без придворных, без музыкантов, даже без Хёнджина. Чонин танцевал под тихое напевание Чана — тот сам вызвался аккомпанировать, и оказалось, что император неплохо поёт. Танец был лёгким, почти воздушным. Чонин чувствовал, как с каждым движением уходит тревога, как тает страх. Остаётся только музыка, только Чан, только этот миг. Когда танец закончился, Чан подошёл и обнял его. — Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как ты мне нужен. — Представляю, — ответил Чонин, утыкаясь носом ему в плечо. — Потому что ты нужен мне так же. Они стояли в пустом зале, и солнце золотило пылинки в воздухе, и казалось, что весь мир замер, чтобы не спугнуть это счастье. Но где-то в другом крыле дворца дядя императора собирал своих сторонников, и тени сгущались над троном. Конец второй главы. Глава 3. Меч и солнце *Империя Хванан, императорский дворец. Неделя спустя.* --- Рассвет застал Джисона на плацу. Он стоял по стойке смирно уже полчаса, чувствуя, как утренний холод пробирается под лёгкую тренировочную форму. Чанбин опаздывал. Это было настолько нехарактерно для главного рыцаря, что Джисон начал беспокоиться. — Замёрз? — раздалось за спиной. Джисон вздрогнул и обернулся. Чанбин стоял в тени казармы, прислонившись плечом к стене. На нём не было доспехов — только простая рубаха с закатанными рукавами, открывающая мускулистые руки. — Я... вы здесь? — выдохнул Джисон. — Уже час. Смотрел, сколько ты простоишь, не шевелясь. — Чанбин отлепился от стены и подошёл ближе. — Двадцать семь минут. Неплохо. Для начала. — Вы проверяли меня? — Я всегда проверяю. — Чанбин остановился напротив. — Самая важная часть обучения — не меч, а терпение. Если ты не умеешь ждать, ты не умеешь побеждать. Он развернулся и пошёл к центру плаца, жестом приказывая следовать за ним. Джисон поспешил за ним, стараясь не смотреть на широкие плечи и то, как играют мышцы под тонкой тканью. — Сегодня будем работать с настоящим мечом, — бросил Чанбин через плечо. — Не учебным. Настоящим. — Но я ещё не... — Ты готов. Я знаю. Он протянул Джисону меч. Тот взял его дрожащими руками. Оружие было тяжёлым — совсем не таким, как лёгкие учебные клинки. Холод металла обжигал ладони даже сквозь перчатки. — Это мой первый меч, — сказал Чанбин. — Тот, с которым я поступил на службу. Он прошёл со мной три войны и двадцать семь боёв. Теперь он твой. Джисон поднял глаза. Чанбин смотрел на него серьёзно, без тени улыбки. — Я не заслужил такой чести, — прошептал Джисон. — Заслужишь. — Чанбин сделал шаг назад. — А теперь покажи, чему ты научился. Джисон глубоко вздохнул и поднял меч. --- В оранжерее Феликс поливал кактусы, когда услышал знакомые шаги. — Опять работаешь? — Минхо вошёл без стука, как уже вошёл в привычку за эту неделю. Он приходил каждый вечер, садился на скамью и молчал. Иногда говорил. Чаще просто сидел. — Кактусы любят утренний полив, — ответил Феликс, не оборачиваясь. — А вы опять сбежали с приёмов? — Сбежал. — Минхо опустился на скамью. — Ваш император любит длинные речи. Я люблю тишину. Феликс улыбнулся и продолжил поливать. Он уже привык к этим визитам. Привык к низкому голосу, к тяжёлому взгляду, к тому, как Минхо смотрит на цветы — будто видит их впервые в жизни. — У нас на Севере нет таких, — сказал Минхо, кивая на ярко-розовую орхидею. — Только снег. И сосны. И холод — Красиво, наверное? — Феликс обернулся. — Сурово. — Минхо помолчал. — Но есть своя красота. Северное сияние. Бескрайние снега. Тишина. — Вы скучаете? — По дому — да. По тому, что там происходит — нет. — Минхо посмотрел на него. — Там я король. Здесь я просто человек. Феликс поставил лейку и сел рядом. Теперь они сидели на одной скамье, плечом к плечу, и это было так естественно, будто они делали так всегда. — Здесь вы тоже король, — тихо сказал Феликс. — Просто... другой. — Какой? — Не знаю. — Феликс задумался. — Который любит цветы. Который умеет молчать. Который... — Он запнулся. — Который не пугает. Минхо долго смотрел на него. Потом вдруг поднял руку и коснулся его волос — осторожно, будто боялся сломать. — Ты странный, — сказал он. — Ты не боишься, не льстишь, не просишь. Просто... есть. — А нужно просить? — Все просят. Всегда. — Минхо убрал руку. — Денег, власти, защиты, любви. Все чего-то хотят. А ты просто сидишь и поливаешь цветы. — Это моя работа. — Это твоя жизнь. — Минхо поднялся. — Мне пора. Завтра трудный день. — Придёте вечером? — Приду. — Он остановился у двери. — Обязательно приду Феликс смотрел ему вслед и улыбался. --- В малом зале Чонин разучивал новый танец. Это была сложная композиция, посвящённая смене времён года. Четыре части, четыре настроения, четыре разных стиля. Он работал над этим уже несколько дней, но никак не мог поймать переход от лета к осени. — Зажимаешь плечи, — раздался голос от двери. Чонин обернулся. В дверях стоял Чан. Не Император — просто Чан, в простой одежде, с усталыми глазами. — Откуда ты знаешь? — удивился Чонин. — Наблюдал. — Чан подошёл ближе. — Я много за тобой наблюдаю. Знаешь, со стороны видно то, чего не видишь сам. Он встал рядом и вдруг положил руки Чонину на плечи. — Расслабься. Дыши глубже. Представь, что ты — дерево. Летом ты в полной силе, ветви тянутся к солнцу. А осенью... — Его пальцы чуть сжались. — Осенью ты отпускаешь. Не сопротивляешься. Просто позволяешь листьям падать. Чонин закрыл глаза. Руки Чана на плечах были тёплыми, тяжёлыми, надёжными. Он сделал глубокий вдох и почувствовал, как напряжение уходит. — Попробуй ещё раз, — прошептал Чан. Чонин начал танец. И в этот раз получилось. Переход вышел плавным, естественным, живым. — Получилось, — выдохнул он, останавливаясь — Я знал, что получится. — Чан улыбнулся. — Ты очень талантлив. Они стояли друг напротив друга. Между ними было всего полшага. Чонин чувствовал тепло, исходящее от Чана, и хотел сделать этот шаг. Но не решался. — Что случилось? — спросил Чан, заметив его колебания. — Во дворце говорят... — Чонин опустил глаза. — Говорят, что я твоя игрушка. Что ты держишь меня для развлечения. — Пусть говорят. — Но это вредит тебе. Твоей репутации. Твоей власти. Чан взял его лицо в ладони и поднял так, чтобы видеть глаза. — Мне плевать на репутацию. Мне плевать на власть, если рядом нет тебя. — Он говорил тихо, но твёрдо. — Ты не игрушка. Ты единственное настоящее, что есть в моей жизни. Чонин смотрел в его глаза и видел в них то же, что чувствовал сам. Страх. Надежду. Любовь. — Чан, — прошептал он. — Я здесь. — Чан притянул его к себе. — Я всегда здесь. Они стояли в пустом зале, обнявшись, и это было правильно. Несмотря на слухи. Несмотря на опасность. Несмотря ни на что. --- Плац к полудню раскалился. Джисон еле стоял на ногах, но Чанбин не давал остановиться. — Ещё раз, — приказывал он. — Ещё. Быстрее. Сильнее. Джисон повторял связку за связкой, пока руки не онемели, а глаза не залил пот. Меч Чанбина становился всё тяжелее, но он не смел жаловаться. — Хватит, — сказал наконец Чанбин. — Отдых. Джисон рухнул на землю, раскинув руки. Грудь ходила ходуном, сердце колотилось где-то в горле. — Встань, — раздалось над ним. — На земле не валяются. Это недостойно. — Не могу, — выдохнул Джисон. — Можешь. Чанбин протянул руку. Джисон схватился за неё, и Чанбин рывком поднял его на ноги. Они стояли близко — слишком близко. Джисон чувствовал его запах — пот, металл, и что-то ещё, чисто мужское. — Ты справился, — сказал Чанбин. — Сегодня ты был хорош. — Правда? — Джисон поднял глаза. — Правда. — Взгляд Чанбина задержался на его лице дольше, чем нужно. — У тебя синяк на скуле. Откуда? — Упал утром. Споткнулся о порог казармы. — Дурак. — Чанбин коснулся синяка пальцем, осторожно, почти невесомо. — Болит? — Немного. — Потерпишь. — Он убрал руку. — Завтра в это же время. Не опаздывай. Он развернулся и пошёл к казармам. Джисон смотрел ему вслед и чувствовал, как горит щека в том месте, где его коснулись. — Не опаздаю, — прошептал он. — Ни за что. -- Хёнджин вошёл в обсерваторию, когда солнце уже клонилось к закату. Сынмин сидел у телескопа, как всегда, но сегодня он не записывал — просто смотрел. — Что видишь? — спросил Хёнджин, подходя. — Затмение. — Сынмин указал на небо. — Луна закроет солнце через три дня. — Это плохо? — Для астронома — интересно. Для политика — предупреждение. — Сынмин повернулся к нему. — Затмения всегда считались дурным знаком. Особенно для правителей. Хёнджин сел рядом. — Император в опасности? — Все в опасности. — Сынмин посмотрел на него долгим взглядом. — Ты тоже. — Я всегда в опасности. — Сейчас больше. — Сынмин взял его за руку — впервые за всё время. — Будь осторожен. Звёзды говорят, что грядёт буря. Хёнджин смотрел на их соединённые руки и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Ты веришь в звёзды больше, чем в людей? — спросил он — Звёзды не лгут. Люди лгут всегда. — А я? Сынмин задержал дыхание. Потом тихо ответил: — Ты пока нет. Они сидели в тишине, и закат окрашивал стены обсерватории в золото. --- Ночью Чонин не мог уснуть. Он ворочался на циновке, вспоминая руки Чана на своих плечах, его голос, его слова. «Ты единственное настоящее, что есть в моей жизни». Это пугало. И это же делало счастливым. Он поднялся и вышел во двор. Ночь была тёплой, звёздной. Ноги сами принесли его к пруду с лотосами. Чан уже был там. Он стоял на мостике, глядя на воду. Услышав шаги, обернулся и улыбнулся. — Я знал, что ты придёшь. — Откуда? — Потому что я тоже не мог уснуть. — Он протянул руку. — Иди сюда. Чонин подошёл. Чан обнял его, и они замерли в этом объятии, глядя на отражение луны в тёмной воде. — Что будет с нами? — тихо спросил Чонин. — Не знаю. — Чан поцеловал его в макушку. — Но что бы ни было, мы будем вместе. — Обещаешь? — Обещаю. Где-то вдалеке прокричала сова. Луна плыла по небу, равнодушная к человеческим клятвам. Но им было всё равно. --- В казарме Чанбин не спал. Он сидел при свете масляной лампы и чистил меч. Тот самый, который отдал Джисону. Теперь у него был новый, но старый всё равно снился по ночам. Вошёл дежурный офицер — Господин рыцарь, дозорные доложили: ночью видели людей дяди императора у восточных ворот. Чанбин поднял голову. — Сколько? — Трое. Передавали что-то страже. — Проследить. Никого не трогать, только смотреть. И доложить немедленно, если что-то изменится. — Слушаюсь. Офицер вышел. Чанбин посмотрел на меч в своих руках и подумал о том, что завтра скажет Императору. О том, что гроза приближается. И о том, что Джисону нельзя в это впутываться. Но Джисон уже был впутан. Потому что Чанбин не мог думать ни о чём другом, кроме его улыбки. --- Утром Феликс проснулся от стука в дверь. — Войдите, — сонно пробормотал он. Вошел Джисон. Бледный, взъерошенный, с красными глазами. — Ты чего? — Феликс сел на циновке. — Я не знаю, что делать, — выпалил Джисон. — Чанбин... он... — Он замялся. — Он вчера дотронулся до меня. — И? — И я не могу забыть! — Джисон рухнул на пол рядом с ним. — Я думаю о нём постоянно. О том, как он смотрит. Как говорит. Как пахнет. Я схожу с ума! Феликс улыбнулся: — Ты влюбился. — Да знаю я! — Джисон закрыл лицо руками. — Но он главный рыцарь! А я кто? Никто! — Ты его ученик. — Феликс погладил его по голове, как маленького. — И, кажется, он тоже к тебе неравнодушен. — Откуда ты знаешь? — Я видел, как он на тебя смотрит. Когда ты не видишь. Джисон замер. — Правда? — Правда. Они сидели в маленькой комнатке Феликса, и утреннее солнце золотило их лица. — А ты? — спросил Джисон. — У тебя есть кто-то? Феликс покраснел. — Есть... один человек. — Кто? — Неважно. — Феликс улыбнулся. — Просто... тоже смотрит. И приходит каждый вечер. Джисон посмотрел на него с подозрением, но расспрашивать не стал. Вместо этого вздохнул: — Что же нам делать? — Жить, — ответил Феликс. — Просто жить и надеяться. --- Вечером Чонин танцевал для императора. Это был не официальный приём — просто они вдвоём в малом зале. Чан сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел. Танец был посвящён луне. Чонин двигался медленно, плавно, изображая лунный свет, стекающий на землю. Это было красиво. Это было нежно. Это было интимно. Когда танец закончился, Чан подошёл и обнял его. — Я люблю тебя, — прошептал он. Чонин замер. — Что? — Я люблю тебя. — Чан отстранился и посмотрел в глаза. — Я знаю, это неправильно. Знаю, что нельзя. Но не могу больше молчать. Чонин смотрел на него и чувствовал, как глаза наполняются слезами — Я тоже, — прошептал он. — Я тоже тебя люблю. Они поцеловались. Впервые. Осторожно, нежно, будто боясь разбить это хрупкое счастье. А за стенами дворца сгущались тучи. И где-то в тёмных коридорах шептались заговорщики. Но сейчас это не имело значения. Сейчас была только любовь. --- Конец третьей главы. Глава 4. Тот, кто считает звезды *Империя Хванан, императорский дворец. Три дня спустя.* --- Ночь опустилась на дворец бархатным покрывалом, расшитым серебряными нитями звёзд. В обсерватории горел одинокий светильник — маленький маяк в океане тьмы. Сынмин сидел у телескопа, но сегодня не смотрел в небо. Он смотрел на дверь и ждал. Хёнджин пришёл, когда луна уже поднялась высоко. Вошёл бесшумно, как всегда, но Сынмин почувствовал его присутствие ещё до того, как скрипнула дверь. — Ты сегодня рано, — сказал Сынмин, не оборачиваясь. — А ты ждал. — Всегда жду. Хёнджин подошёл и сел на своё обычное место — табурет у стены, откуда был виден и телескоп, и звёздное небо, и сам Сынмин. — Тяжёлый день? — спросил Сынмин, протягивая ему чашку с чаем. — Обычный. — Хёнджин принял чашку, согревая ладони. — Дядя императора активизировался. Вчера встречался с военными. Сегодня — с купцами из южных провинций. Завтра, видимо, будет подкупать стражу. — Ты говоришь об этом так спокойно. — А что мне делать? Паниковать? — Хёнджин усмехнулся. — Паника — роскошь, которую я не могу себе позволить. Сынмин посмотрел на него долгим взглядом. В свете масляной лампы лицо Хёнджина казалось усталым и очень молодым одновременно. Сколько ему? Двадцать пять? Двадцать шесть? Сынмин вдруг понял, что не знает. — Сколько тебе лет? — спросил он. Хёнджин удивлённо поднял бровь: — Двадцать шесть. А что? — Просто интересно. — Сынмин отвернулся к телескопу. — Ты выглядишь старше. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это наблюдение. — Сынмин прильнул к окуляру. — Звёзды не старятся. Люди — да. Особенно те, кто живёт во дворце. — Ты тоже живёшь во дворце. — Я живу в обсерватории. Это другое. Хёнджин молчал, глядя на его тонкий профиль, освещённый луной. Сынмин был красив той особенной красотой, которая не бросается в глаза сразу — её нужно разглядеть, привыкнуть, понять. — Что ты видишь сегодня? — спросил Хёнджин, кивая на телескоп. — Затмение. — Сынмин отстранился и указал на небо. — Через два дня луна закроет солнце. Полное затмение. — Это плохо? — Для кого как. — Сынмин повернулся к нему. — В древних хрониках сказано: когда тьма пожирает свет, правитель должен быть настороже. Это время перемен. Времён, когда старые союзы рушатся, а новые заключаются в тени. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что вижу. — Сынмин помолчал. — А вижу я, что Марс сегодня в соединении с Сатурном. Это к войне. Или к смерти. Хёнджин поставил чашку. — Ты пугаешь меня. — Я предупреждаю. — Сынмин взял его за руку — осторожно, будто боясь спугнуть. — Будь осторожен. В ближайшие дни решится многое. Хёнджин смотрел на их соединённые руки. Рука Сынмина была тёплой, сухой, с длинными пальцами музыканта или учёного. — Почему ты заботишься обо мне? — спросил он тихо. — А почему ты приходишь сюда каждую ночь? — Не знаю. — Хёнджин поднял глаза. — Наверное, потому что здесь тихо. И потому что ты... другой. — Какой? — Настоящий. Сынмин улыбнулся — той мягкой улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз замирало сердце. — Тогда не переставай приходить, — сказал он. — Даже когда начнётся затмение. — Не перестану. Они сидели в тишине, глядя на звёзды, и это было лучше любых слов. --- В оранжерее Феликс пересаживал орхидеи, когда услышал шаги. Он уже научился различать походку Минхо среди сотни других — тяжёлую, уверенную, но почему-то осторожную именно здесь, среди цветов. — Сегодня рано, — сказал он, не оборачиваясь. — Сегодня есть время. — Минхо подошёл и встал рядом, глядя, как ловкие пальцы Феликса орудуют в земле. — Помочь? Феликс удивлённо поднял голову: — Вы? Помогать? — Я много чего умею, кроме как воевать. — Минхо присел на корточки рядом. — Что делать? Феликс замялся на мгновение, потом протянул ему второй горшок и лопатку. — Держите. Нужно насыпать земли вот сюда, но не утрамбовывать слишком сильно. Корни должны дышать. Минхо взял лопатку и принялся за работу. Получалось у него неуклюже, но старательно. Феликс смотрел и улыбался. — У вас земля на щеке, — сказал он — Где? — Вот тут. — Феликс потянулся и стёр пятнышко пальцем. И замер, осознав, что сделал. Минхо замер тоже. Их лица были совсем близко. В оранжерее пахло влажной землёй и цветами, и этот запах смешивался с дыханием, с тишиной, с чем-то ещё, что висело в воздухе. — Простите, — прошептал Феликс, отдёргивая руку. — Я не должен был... — Почему? — Минхо перехватил его руку, не давая убрать. — Почему не должен? — Вы король. А я... я просто садовник. — Ты не просто садовник. — Минхо посмотрел ему в глаза. — Ты единственный человек в этом дворце, который смотрит на меня как на равного — Вы не равный. Вы выше. — Нет. — Минхо покачал головой. — Здесь, в оранжерее, я никто. Просто человек, которому нравится смотреть на цветы и слушать твой голос. Феликс сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле. — Минхо... — впервые он назвал его по имени, без титула. — Да. — Минхо притянул его ближе. — Просто Минхо. Для тебя. Они сидели на полу среди горшков с орхидеями, и это было неправильно, и это было правильно, и ничего важнее в этот момент не существовало. — Я не знаю, что делать, — прошептал Феликс. — Я никогда... у меня никого не было. — У меня тоже. — Минхо коснулся его щеки. — Только долг. Только холод. А теперь ты. — Что мы будем делать? — Не знаю. — Минхо улыбнулся — впервые так открыто, так тепло. — Но что бы ни было, мы будем вместе. Феликс уткнулся носом ему в плечо и зажмурился. Так пахло Севером — соснами, снегом и свободой. Так пахло домом. --- На плацу Джисон отрабатывал удары. Меч Чанбина лежал в ножнах у пояса, и каждое движение напоминало о том, кому принадлежало это оружие раньше. — Хорошо, — раздалось за спиной. Джисон обернулся. Чанбин стоял в тени казармы, скрестив руки на груди. Он наблюдал уже давно — Джисон чувствовал это спиной. — Сколько вы здесь стоите? — спросил он, пряча смущение. — Достаточно. — Чанбин подошёл. — У тебя прогресс. — Спасибо. — Не благодари. Это твоя заслуга. — Чанбин остановился рядом. — Ты много работаешь. Это видно. Джисон поднял на него глаза. Солнце клонилось к закату, и в его лучах лицо Чанбина казалось мягче, чем обычно. — Можно спросить? — решился Джисон. — Спрашивай. — Почему вы взяли меня в ученики? Правда. Не про потенциал, а по-настоящему. Чанбин долго молчал. Потом ответил: — Потому что ты напомнил мне меня самого. Каким я был, когда только начинал. Таким же дерзким, таким же талантливым. Таким же... живым. — А сейчас вы не живой? — Сейчас я главный рыцарь. — Чанбин усмехнулся. — Это другое. Джисон смотрел на него и вдруг понял, что видит то, чего не видел раньше. Усталость. Одиночество. И что-то ещё, очень похожее на тоску. — Вы тоже одиноки, — сказал он. — Как император. Как все здесь. Чанбин удивлённо поднял бровь: — Ты наблюдателен. — Я просто смотрю. — И что ты видишь? Джисон шагнул ближе. Очень близко. Так, что между ними оставался только воздух. — Я вижу человека, который устал быть сильным, — тихо сказал он. — Который хочет, чтобы кто-то был рядом. Просто был. Чанбин замер. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? Благодарность? Испуг? — Джисон... — Я здесь. — Джисон взял его за руку. — Я рядом. Если вы позволите. Они стояли на пустом плацу, и закат окрашивал небо в багровые тона, и это было похоже на предзнаменование. Или на надежду. — Позволю, — сказал наконец Чанбин. — Только не пожалей потом. — Не пожалею. Они не поцеловались — ещё нет. Но руки их были соединены, и этого было достаточно. --- В малом зале Чонин разучивал новый танец. Он был посвящён ветру — переменчивому, неуловимому, свободному. Чонин двигался по залу, пытаясь поймать это ощущение полёта, но что-то не получалось. — Думаешь о нём? — раздался голос от двери. Чонин обернулся. В дверях стояла пожилая женщина в простой одежде — одна из служанок, которые приносили чай. — Простите? — не понял Чонин. — Я говорю, думаешь о нём? — Женщина вошла и поставила поднос с чайником на низкий столик. — Об императоре. Все знают. Не бойся. Чонин покраснел. — Я не... мы не... — Не ври старухе. — Женщина усмехнулась. — Я полвека во дворце прожила. Видела и не такое. Садись, чай пей. Остынет. Чонин послушно сел. Женщина налила чай и села напротив. — Ты ему нужен, — сказала она просто. — По-настоящему нужен. Я видела, как он на тебя смотрит. Так смотрят только на тех, без кого не могут дышать. — Но это опасно. Для него. Для меня. — Всё в этой жизни опасно. — Женщина отхлебнула чай. — Выйти утром из комнаты — опасно. Вдохнуть — опасно. Полюбить — опасно. Но не любить — ещё опаснее. Чонин молчал, впитывая каждое слово. — Ты боишься? — спросила женщина. — Боюсь. За него. — А он за тебя боится. И это правильно. Страх — не стыдно. Стыдно, когда из-за страха отказываешься от того, что действительно важно. Она поднялась. — Танцуй, мальчик. Танцуй для него. А остальное — не твоя забота. И вышла, оставив Чонина одного с остывающим чаем. --- Ночью Чонин пришёл к пруду. Чан уже ждал его. Они встречались здесь каждую ночь — это стало ритуалом, тайной, принадлежащей только им двоим. — Ты сегодня грустный, — заметил Чан, обнимая его. — Разговаривал со служанкой. Старой. Она сказала, что всё знает. Чан напрягся: — Это опасно. — Она не враг. Она просто... мудрая. Сказала, что страх — не стыдно. Стыдно отказываться от важного. — Она права. — Чан поцеловал его в висок. — Я тоже боюсь. Каждую минуту. За тебя. За нас. Но отказаться от тебя я не могу. — Я тоже не могу. Они стояли в обнимку, глядя на отражение луны в воде. Где-то вдалеке слышались шаги ночной стражи, но здесь, у пруда, был их собственный мир. — Скоро затмение, — сказал Чан. — Хёнджин говорит, дядя что-то замышляет. Будь осторожен. — Я всегда осторожен. — Не всегда. — Чан улыбнулся. — Ты слишком открытый. Слишком честный. Это опасно во дворце. — А ты? — Я умею притворяться. Научился за эти годы. Чонин посмотрел на него. В лунном свете лицо Чана казалось высеченным из камня — красивым и холодным. Но глаза были тёплыми. — Научи меня, — попросил Чонин. — Притворяться. — Зачем? — Чтобы защитить тебя. Чтобы никто не мог использовать меня против тебя. Чан долго молчал. Потом прижал его к себе крепче. — Ты уже защищаешь меня, — прошептал он. — Просто тем, что ты есть. -- В обсерватории Хёнджин и Сынмин сидели рядом, глядя на звёзды. — Через два дня затмение, — сказал Сынмин. — Я уже говорил. — Помню. — Я рассчитал точное время. Полдень. Солнце закроется ровно на три минуты. — Три минуты тьмы. — Да. — Сынмин повернулся к нему. — В древних книгах сказано: в эти три минуты решаются судьбы. Что бы ни случилось, после затмения мир станет другим. — Ты веришь в это? — Я верю в то, что вижу. — Сынмин взял его за руку. — А вижу я, что мы с тобой встретились не случайно. Хёнджин сжал его пальцы. — Я тоже так думаю. Они сидели под звёздным небом, и это было началом чего-то нового. Или концом чего-то старого. В такие ночи трудно понять разницу. --- Утром Феликс проснулся от стука в дверь. — Войдите. Вошел Минхо. Не король — просто Минхо, с растрёпанными волосами и усталыми глазами. — Ты не спал? — удивился Феликс. — Нет. — Минхо опустился на край его циновки. — Думал о тебе. Феликс покраснел и сел, прикрываясь одеялом. — Всю ночь? — Всю ночь. — Минхо посмотрел на него. — Я уезжаю сегодня. — Что? — Феликс замер. — Куда? — На Север. Ненадолго. Нужно решить вопросы с границей. Вернусь через неделю. Феликс молчал, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Ты будешь ждать? — спросил Минхо. — А вы вернётесь? — Обязательно. Они смотрели друг на друга. Потом Минхо протянул руку и коснулся его щеки. — Я привезу тебе северный цветок, — сказал он. — Они растут только там, под снегом. Белые и хрупкие. Как ты. — Я не хрупкий, — возразил Феликс. — Знаю. — Минхо улыбнулся. — Ты сильный. Самый сильный из всех, кого я знаю. Он наклонился и поцеловал его. Впервые. Осторожно, нежно, будто боясь сломать. — Я буду ждать, — прошептал Феликс, когда они отстранились. — Каждый день. — Я знаю. Минхо поднялся и вышел. А Феликс остался сидеть на циновке, прижимая пальцы к губам, и чувствовал, как мир переворачивается. --- Днём во дворце царило напряжение. Чанбин докладывал императору о передвижениях войск дяди. Хёнджин приносил донесения от шпионов. Чонин танцевал в малом зале, пытаясь успокоиться. А в тени, в тёмных углах, шептались заговорщики. — Затмение, — говорил дядя своим приближённым. — В древности это считалось знаком. Время смены власти. — Мы готовы, — отвечали ему. — Тогда ждём. Через два дня всё решится. --- Вечером, когда луна уже поднялась, Чан пришёл в обсерваторию. Хёнджин удивлённо поднял бровь, но ничего не сказал. — Хочу посмотреть на звёзды, — объяснил Чан. — Говорят, это успокаивает. — Садитесь, Ваше Величество. — Сынмин подвинул табурет. — Звёзды сегодня особенно красивы. Чан сел и посмотрел в телескоп. — Красиво, — сказал он. — Такие далёкие. Такие равнодушные. — Не равнодушные. — Сынмин покачал головой. — Просто у них своя жизнь. Свои законы. Мы для них — только тени. — Тени, — повторил Чан. — Может быть. Но даже тени могут любить. Он посмотрел на Хёнджина. Тот стоял у стены, наблюдая за ними. — Ты хороший друг, — сказал Чан. — Лучший, что у меня был — Я просто делаю свою работу, Ваше Величество. — Нет. — Чан покачал головой. — Ты делаешь больше. Ты бережёшь меня. И я это ценю. Хёнджин опустил глаза. — Затмение скоро, — сказал он. — Всё решится. — Знаю. — Чан поднялся. — Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы вы знали: вы оба важны для меня. По-разному. Но важны. Он вышел. Хёнджин и Сынмин остались одни. — Он хороший правитель, — тихо сказал Сынмин. — Лучший. — Хёнджин посмотрел на звёзды. — Я сделаю всё, чтобы он выжил. — Мы сделаем. Они взялись за руки и смотрели в небо, где Марс приближался к Сатурну, предвещая перемены. --- Конец четвертой главы. Глава 5. Канун затмени *Империя Хванан, императорский дворец. Ночь перед затмением.* --- Ночь перед затмением была странной. Воздух застыл, тяжёлый и неподвижный, будто сама природа затаила дыхание в ожидании. Луна взошла мутная, окружённая бледным ореолом, и звёзды мерцали тревожно, словно предупреждая о грядущем. В обсерватории Сынмин не спал. Он сидел у телескопа, делая последние расчёты, хотя знал их уже наизусть. Завтра в полдень солнце погаснет ровно на три минуты и семь секунд. Три минуты тьмы. Три минуты, которые изменят всё. — Ты до сих пор здесь? — Хёнджин вошёл бесшумно, но Сынмин уже привык к его появлению. — А ты до сих пор не спишь. — Кто будет спать в такую ночь? — Хёнджин опустился на табурет и потёр переносицу. — Дядя императора собрал людей у восточных ворот. Чанбин выставил дополнительную стражу. Весь дворец гудит, как растревоженный улей. — Ты боишься? — Я просчитываю. — Хёнджин посмотрел на него. — А ты? — Я астроном. Я смотрю на звёзды. Они не знают страха. — А ты сам? Сынмин помолчал. Потом тихо ответил: — Я боюсь за тебя. Хёнджин замер. Эти слова упали в тишину, как камни в воду, расходясь кругами. — За меня? — переспросил он. — Почему? — Потому что ты идёшь в самое пекло. Потому что завтра может случиться всё что угодно. Потому что... — Сынмин запнулся. — Потому что ты стал мне дорог. Они сидели в полумраке, разделённые всего парой шагов, и эти шаги казались бесконечными. — Сынмин... — Хёнджин встал и подошёл к нему. — Ты правда...? — Правда. — Сынмин поднял на него глаза. — Я не знаю, как это случилось. Ты просто приходил каждую ночь, и я привык. А потом понял, что без твоего прихода ночи стали пустыми. Хёнджин опустился на колени рядом с ним и взял его лицо в ладони. — Глупый, — прошептал он. — Самый глупый астроном во всей империи. Ты даже не представляешь, сколько раз я хотел тебе сказать. Сколько раз останавливал себя, потому что думал — тебе это не нужно. — Мне нужно. — Сынмин прикрыл глаза, прижимаясь к его ладони. — Ты мне нужен. Они сидели на полу обсерватории, среди карт звёздного неба и древних астролябий, и целовались впервые, и это было правильно. Это было единственное правильное, что случалось в этом безумном мире. — Что будет завтра? — спросил Сынмин, когда они отстранились. — Не знаю. — Хёнджин прижал его к себе. — Но что бы ни было, я вернусь к тебе. Обещаю. — Я буду ждать. За стенами обсерватории ночь сгущалась, готовясь выпустить на волю тьму. --- В оранжерее горел одинокий светильник. Феликс сидел среди цветов и ждал. Он знал, что Минхо уехал на Север, но всё равно каждую ночь приходил сюда и ждал. Шаги раздались за полночь. Феликс вскочил, не веря своим ушам. Дверь открылась, и на пороге стоял ОН. Уставший, запылённый, с тёмными кругами под глазами, но живой. — Ты... — выдохнул Феликс. — Ты же уехал... — Вернулся. — Минхо шагнул внутрь и остановился. — Не мог там оставаться. Думал только о тебе. Он подошёл и разжал кулак. На ладони лежал маленький белый цветок — хрупкий, почти прозрачный, с тонкими лепестками. — Это эдельвейс. — Голос Минхо звучал хрипло. — Растёт высоко в горах, под снегом. Говорят, тот, кто найдёт его, обретёт вечную любовь. Феликс смотрел на цветок, и глаза его наполнялись слезами. — Ты ехал три дня, чтобы привезти мне цветок? — Я ехал три дня, чтобы увидеть тебя. — Минхо взял его руку и вложил цветок в ладонь. — Цветок — просто предлог. Феликс разрыдался. Он не мог сдерживаться — слишком много всего накопилось, слишком страшно было за эти дни, слишком сильно он скучал. — Тише, — Минхо обнял его, прижимая к себе. — Я здесь. Я вернулся. — Не уезжай больше, — всхлипывал Феликс. — Никогда. — Не уеду. — Минхо гладил его по спине. — Обещаю. Они стояли в оранжерее, среди цветов, которые пахли летом и теплом, и северный король чувствовал, что впервые в жизни нашёл дом. --- В малом зале горели свечи. Чонин танцевал. Он не мог уснуть, не мог сидеть на месте — тревога гнала его в зал, заставляя двигаться, выплёскивать страх через танец. Это была импровизация — хаотичная, страстная, отчаянная. Чан вошёл неслышно, но Чонин почувствовал его присутствие сразу. Остановился, тяжело дыша. — Не останавливайся, — тихо сказал Чан. — Ты красив. — Я боюсь, — признался Чонин. — Завтра... — Завтра будет завтра. А сейчас есть только мы. Чан подошёл и встал напротив. Взял его за руки. — Научи меня, — попросил он. — Хотя бы одному движению. Я хочу чувствовать то же, что чувствуешь ты, когда танцуешь. Чонин улыбнулся сквозь слёзы. Взял руки Чана и положил себе на талию. — Закрой глаза, — прошептал он. — Просто слушай музыку. И двигайся со мной. Они танцевали. Медленно, неуклюже, но искренне. Император и танцовщик кружились в пустом зале, и это было самым прекрасным танцем в их жизни. — Я люблю тебя, — сказал Чан, когда музыка стихла. — Что бы ни случилось завтра, знай: я люблю тебя. — И я тебя, — ответил Чонин. — Навсегда. Они целовались в свете догорающих свечей, и тьма за окнами отступала. --- В казарме Чанбин точил меч. Джисон сидел на его кровати и смотрел. Он должен был быть в своей казарме, но не мог уйти. Что-то держало его здесь. — Завтра может быть бой, — сказал Чанбин, не оборачиваясь. — Ты готов? — Готов. — Врёшь. — Чанбин повернулся. — Ты боишься. И правильно делаешь. Кто не боится, тот дурак. — А вы боитесь? — Я боюсь не за себя. — Чанбин посмотрел на него долгим взглядом. — Я боюсь за тех, кого оставлю, если погибну. Джисон встал и подошёл к нему. — Вы не погибнете. Я не позволю. — Ты? — Чанбин усмехнулся. — Ты ещё зелёный. — Я ваш ученик. — Джисон взял его за руку. — И я буду рядом. Что бы ни случилось. Чанбин смотрел на их соединённые руки. Потом поднял глаза. — Ты понимаешь, что говоришь? — Понимаю. — Джисон шагнул ближе. — Я всё понимаю. Они стояли в полумраке казармы, и тишина звенела между ними. — Джисон... — Я знаю. — Джисон прижался к нему. — Просто помолчите. Пожалуйста. Чанбин обнял его в ответ. И они замерли, слушая, как бьются их сердца в унисон. --- Наступило утро. Солнце взошло мутное, будто сквозь пелену. Птицы молчали. Воздух был тяжёлым, давящим. В тронном зале Чан принимал последние доклады. — Дядя собрал людей у восточных ворот, — докладывал Чанбин. — Около сотни. Плюс наёмники. — Стража готова? — Да. Мы перекроем все входы. — Хорошо. — Чан повернулся к Хёнджину. — Что с советниками? — Большинство на нашей стороне. Трое колеблются. Я взял их под наблюдение. — Действуйте. Он поднялся. Посмотрел на своих людей — уставших, преданных, готовых умереть за него. — Спасибо, — сказал он просто. — За всё. Они поклонились и вышли. Чан остался один. В зал бесшумно вошёл Чонин. — Ты должен быть в безопасном месте, — сказал Чан, не оборачиваясь. — Я должен быть с тобой. — Чонин подошёл и встал рядом. — Я никуда не уйду. Чан посмотрел на него. Взял за руку. — Тогда держись рядом. Что бы ни случилось. — Всегда. --- В обсерватории Сынмин смотрел на небо. Солнце начинало темнеть с края. Затмение начиналось. — Началось, — прошептал он. Внизу, во дворце, зазвенели мечи. --- Конец пятой главы. Глава 6. Тьма *Империя Хванан, императорский дворец. Полдень, начало затмения.* --- Первым исчез свет. Он не погас резко — нет, это было медленное, тягучее угасание, будто кто-то невидимый прикручивал фитиль огромной небесной лампы. Тени, рождённые солнцем, начали расплываться, терять очертания, и мир погружался в сумерки средь бела дня. Птицы замолкли все разом — просто перестали петь, и тишина стала абсолютной. В обсерватории Сынмин стоял у телескопа, хотя уже не смотрел в него. Он смотрел на небо невооружённым глазом — на чёрный диск, пожирающий солнце, на алую корону, вспыхнувшую по краям. — Красиво, — прошептал он. — До мурашек красиво. Внизу зазвенели мечи. — Чанбин услышал этот звон за мгновение до того, как первый отряд мятежников ворвался во внутренний двор. — Сомкнуть строй! — рявкнул он, обнажая меч. — Не пропустить никого к тронному залу! Джисон стоял рядом. Меч Чанбина тяжело лежал в его руке, но страха не было — только холодная, звенящая пустота внутри. Он знал, что это конец. Или начало. Что-то одно. — Держись рядом, — бросил Чанбин, не глядя на него. — Всегда. Мятежники налетели волной — грязной, злой, отчаянной. Чанбин встретил их стеной стали и верности. Джисон бился рядом, чувствуя, как меч поёт в его руке, как каждое движение становится точным, выверенным, смертоносным. Учитель не зря вбивал в него эти навыки. Рядом с ним Чанбин сражался как бог войны — холодный, расчётливый, неудержимый. Меч в его руках жил своей жизнью, рассекая воздух и плоть с одинаковой лёгкостью. — Сзади! — крикнул Джисон, отбивая удар, направленный в спину Чанбина. Тот развернулся молниеносно, и нападавший упал с разрубленным горлом. — Спасибо, — выдохнул Чанбин. — Не за что. Они сражались спина к спине, и это было правильно. Это было единственно возможным. — В тронном зале Чан стоял у окна и смотрел, как тьма поглощает небо. — Ваше Величество, — Хёнджин появился бесшумно, как всегда. — Они прорвали первую линию. Чанбин держит двор, но надолго его не хватит. — Сколько у нас времени? — Десять минут. Может, пятнадцать. Чан кивнул. Повернулся к Чонину, который стоял у колонны, бледный, но спокойный. — Иди в тайный ход. Тот, что за гобеленом. Он выведет тебя в сад. — Нет. — Чонин... — Нет. — Чонин подошёл к нему и взял за руку. — Я не оставлю тебя. — Ты погибнешь. — Значит, погибну вместе с тобой. Чан смотрел в его глаза и видел в них ту же решимость, что чувствовал в себе. Любовь. Страх. Отчаяние. Надежду. — Глупый, — прошептал он. — Самый глупый танцовщик во всей империи. — Твой глупый танцовщик. Чан прижал его к себе и поцеловал — отчаянно, жадно, будто в последний раз. — Если мы выживем, — сказал он, отрываясь, — я сделаю тебя своим супругом. Перед всеми. Пусть весь мир знает. — Договорились. Где-то вдалеке зазвенели мечи ближе. — В оранжерее Феликс не знал, что происходит. Он слышал крики, звон стали, топот ног, но не понимал, что творится за стенами его цветочного рая. Он только крепче прижимал к груди эдельвейс — тот самый, что привёз Минхо — и молился всем богам, которых знал. Дверь распахнулась. На пороге стоял Минхо. С мечом в руке, с кровью на лице, с безумными глазами. — Феликс! — Он рванул к нему, схватил за плечи. — Ты цел? — Цел. — Феликс смотрел на него расширенными глазами. — А ты? Ты в крови... — Не моя. — Минхо выдохнул и прижал его к себе. — Я думал, не успею. Думал, они доберутся до тебя раньше. — Кто? Что происходит? — Мятеж. Дядя императора поднял войско. Весь дворец в огне. Феликс побелел. — Джисон... мой друг... он там... — Я знаю. — Минхо отстранился и посмотрел на него. — Я выведу тебя. Есть тайный ход через старый сад. Там безопасно. — А ты? — Я вернусь. — Минхо коснулся его щеки. — Я должен помочь императору. Если он падёт, Северу тоже не выжить. — Нет! — Феликс вцепился в его рукав. — Не уходи! Там убьют! — Не убьют. — Минхо улыбнулся — той редкой улыбкой, которую Феликс видел всего несколько раз. — Я обещал тебе вернуться. Я всегда выполняю обещания. Он поцеловал его быстро, крепко и выбежал из оранжереи. Феликс остался один среди цветов, сжимая в руке эдельвейс, и плакал. — На плацу Чанбин и Джисон держались из последних сил. Мятежников было слишком много. Они лезли со всех сторон, и строй начал рассыпаться. — Надо отступать, — крикнул Чанбин, отбивая очередной удар. — К тронному залу! — Прикрою! Джисон рванул вперёд, в самую гущу, и Чанбин увидел, как его ученик — его мальчик — бьётся с отчаянием обречённого. Меч в его руках пел, плясал, убивал. — Джисон, назад! Но было поздно. Удар пришёл сбоку, оттуда, откуда Джисон не ждал. Клинок полоснул по боку, и Джисон вскрикнул, падая на колени. Чанбин взревел. Он не помнил, как прорвался к нему. Не помнил, скольких убил на этом пути. Помнил только одно: Джисон на земле, Джисон в крови, Джисон умирает. — Нет, нет, нет! — Он упал рядом, прижимая ладонь к ране. Кровь хлестала между пальцев, горячая, липкая, страшная. — Только не ты! — Жить буду? — прохрипел Джисон, кривясь от боли. — Будешь, — Чанбин рвал на себе рубаху, пытаясь перевязать рану. — Ты обязан жить, слышишь? Я тебе приказываю! — Всегда хотели мной командовать, — Джисон попытался улыбнуться, но вышла гримаса. — Хорошо... пожил... — Заткнись! — Чанбин подхватил его на руки, не обращая внимания на свистящие мимо стрелы. — Ты не умрёшь! Не смей! Он бежал, прижимая к себе самое дорогое, что было в его жизни, и молился всем богам, в которых никогда не верил. — В тронном зале Чан ждал. Чонин стоял рядом, держа его за руку. Хёнджин замер у дверей, готовый принять последний бой. Двери распахнулись. На пороге стоял дядя императора. За ним — десятки вооружённых людей. — Племянник, — улыбнулся он. — Время пришло. — Дядя. — Чан шагнул вперёд, заслоняя собой Чонина. — Ты совершаешь ошибку. — Ошибку? — Дядя рассмеялся. — Это ты ошибка. Мальчишка на троне, который думает не о власти, а о танцовщиках. Весь дворец смеётся над тобой. — Пусть смеются. — Чан обнажил меч. — Только ты не доживёшь до завтра, чтобы посмеяться вместе с ними. — Ты один против сотни? — Не один. Сзади раздался топот. Чанбин ворвался в зал, держа на руках окровавленного Джисона. За ним — остатки верной стражи. А за ними — Минхо с северными воинами. Дядя побледнел. — Это невозможно... вы не могли... — Север помнит добро, — Минхо шагнул вперёд, вытирая меч о плащ поверженного врага. — Император Чан — мой союзник. А союзников я не бросаю. Чан улыбнулся: — Ты просчитался, дядя. В этот раз — просчитался. Бой был коротким и жестоким. Дядя погиб от руки Чанбина — тот разрубил его одним ударом, даже не глядя. Все силы были брошены на то, чтобы спасти Джисона. — Всё кончилось так же внезапно, как началось. Когда последний мятежник пал, когда стих звон мечей, когда вернулся свет — солнце вышло из-за луны, осветив поле боя, — Чан стоял посреди тронного зала и смотрел на своих людей. Чанбин сидел на полу, прижимая к себе бледного Джисона и не давая лекарю забрать его. Минхо опирался на меч, тяжело дыша, но живой. Хёнджин, раненый в плечо, стоял у стены и улыбался. А Чонин... Чонин обнимал Чана и плакал. — Всё кончилось, — шептал Чан, гладя его по голове. — Всё позади. — Я думала, мы умрём, — всхлипывал Чонин. — Не сегодня. — Чан поцеловал его в лоб. — Не сегодня. — В обсерватории Сынмин закрыл телескоп и посмотрел на небо. Затмение закончилось. Солнце сияло ярко, будто ничего и не было. — Три минуты, — прошептал он. — Три минуты, которые изменили всё. Дверь открылась. На пороге стоял Хёнджин — с перевязанным плечом, уставший, но живой. — Я обещал вернуться, — сказал он. Сынмин шагнул к нему и обнял. Крепко, отчаянно, как будто боялся, что тот снова исчезнет. — Больше никогда, — прошептал он. — Никогда не уходи так надолго. — Никогда, — пообещал Хёнджин. Они стояли в обсерватории, и солнце золотило стены, и это было началом новой жизни. — В оранжерее Феликс ждал. Он не знал, чем закончился бой. Не знал, жив ли Минхо. Просто сидел среди цветов и смотрел на дверь. Дверь открылась. На пороге стоял Минхо. Грязный, в крови, с усталыми глазами. И улыбался. — Я же обещал. Феликс бросился к нему. Врезался, обхватил руками, зарылся лицом в грудь. — Дурак, — рыдал он. — Самый страшный дурак на свете! — Самый страшный, — согласился Минхо, гладя его по спине. — Твой дурак. Они стояли в оранжерее, и цветы пахли особенно сладко, и жизнь казалась бесконечной. — В лазарете Чанбин не отходил от постели Джисона. Лекарь сказал, что рана тяжёлая, но жить будет. Если повезёт. Если не начнётся заражение. Если. Чанбин сидел и смотрел, как Джисон дышит. Ровно, спокойно, во сне. Значит, живой. Значит, будет жить. — Ты меня слышишь? — тихо спросил он. — Ты должен выжить. Я без тебя не смогу. Джисон не отвечал. Он спал. — Я люблю тебя, — сказал Чанбин. Впервые вслух. — Только не умирай. И, кажется, во сне Джисон улыбнулся. — Ночью, когда дворец затих, Чан и Чонин стояли на балконе и смотрели на звёзды. — Всё кончилось, — сказал Чонин. — Началось, — поправил Чан. — Теперь всё только начинается. Он повернулся к нему и взял за руки. — Завтра я объявлю всем. О нас. О том, что ты будешь моим супругом. — Не передумаешь? — Никогда. Чонин улыбнулся и прильнул к нему. Где-то вдалеке пели птицы — те, что замолчали во время затмения, теперь пели особенно громко, радуясь жизни. — Конец шестой главы. Глава 7. Рассвет *Империя Хванан, императорский дворец. Утро после затмения.* --- Солнце взошло над дворцом такое яркое, будто хотело искупить вчерашнюю тьму. Лучи золотили стены, играли в лужах крови на камнях внутреннего двора, отражались от доспехов погибших, которых всё ещё уносили. Дворец пах смертью, потом и железом, но сквозь этот запах уже пробивался аромат утренних цветов из оранжереи. Жизнь продолжалась. --- В лазарете Чанбин не сомкнул глаз всю ночь. Он сидел на табурете у постели Джисона, держа его за руку, и смотрел, как вздымается грудь. Ровно. Спокойно. Лекарь сказал, что кризис миновал — если до утра доживёт, то будет жить. Утро наступило. Джисон открыл глаза и первое, что увидел — Чанбина. Заспанного, небритого, с красными от бессонницы глазами. Самого прекрасного человека на свете. — Живой, — выдохнул Чанбин. Голос сел, сорванный криками и молитвами. — А ты? — прошептал Джисон. — Ты цел? — Я? — Чанбин усмехнулся. — Я в порядке. — Врёшь. — Джисон слабо сжал его пальцы. — У тебя глаза как у покойника. — Это я за тебя боялся. — Чанбин поднёс его руку к губам и поцеловал. — Ты даже не представляешь, как я боялся. Джисон смотрел на него и улыбался. Больно было даже дышать, но улыбка всё равно пробивалась. — Я помню, — сказал он. — Ты говорил... говорил, что любишь. Чанбин замер. — Ты слышал? — Во сне. Или наяву. Не знаю. — Джисон прикрыл глаза. — Но я запомнил. — Это правда. — Чанбин наклонился к нему. — Я люблю тебя. И если ты сейчас выздоровеешь, я сделаю тебя своим мужем. Официально. При всех. Джисон открыл глаза. В них блестели слёзы. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Тогда я буду жить, — прошептал Джисон. — Обязательно буду. --- В императорских покоях Чонин проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. Он открыл глаза и увидел Чана. Тот сидел рядом на циновке и смотрел на него с такой нежностью, что у Чонина перехватило дыхание. — Доброе утро, — тихо сказал Чан. — Доброе... — Чонин потянулся и поморщился — всё тело болело после вчерашнего напряжения. — Который час? — Утро. Раннее. — Чан улыбнулся. — Спи дальше. — Не могу. — Чонин сел. — Слишком много мыслей. — О чём? — О нас. О том, что ты сказал вчера. О том, что теперь будет. Чан взял его за руки. — Теперь будет жизнь, — сказал он. — Обычная жизнь. Со всеми её проблемами, радостями и заботами. Только теперь мы будем в ней вместе. — Ты правда объявишь о нас? — Сегодня же. — Чан наклонился и поцеловал его в лоб. — Пусть все знают. Император нашёл свою любовь. — А если будут против? — Пусть попробуют. — Чан усмехнулся. — После вчерашнего никто не рискнёт. Чонин улыбнулся и прижался к нему. — Я так боюсь, — прошептал он. — Я тоже. — Чан обнял его крепче. — Но вместе мы справимся. --- В оранжерее Феликс перебирал цветы, пострадавшие во время вчерашней суматохи. Кто-то из мятежников пробегал через оранжерею и поломал несколько редких орхидей. Феликс аккуратно срезал повреждённые ветки, приговаривая что-то ласковое, будто утешал живых существ. — Ты разговариваешь с цветами, — раздалось за спиной. Феликс обернулся. Минхо стоял в дверях — вымытый, переодетый, с чисто выбритым лицом. Красивый до невозможности. — Они лучше слушают, чем люди, — ответил Феликс. — А я? — Минхо подошёл ближе. — Я хорошо слушаю? — Вы... — Феликс запнулся. — Ты. Ты слушаешь по-другому. — Как? — Не знаю. — Феликс отвернулся к цветам, пряча смущение. — Ты слышишь то, что я не говорю. Минхо встал рядом и тоже взялся за ветку, помогая подвязывать сломанный стебель. — Я вчера обещал тебе кое-что, — сказал он. — Что? — Что вернусь. И вернулся. — Он помолчал. — А сегодня хочу пообещать другое. Феликс замер. — Что? Минхо повернулся к нему и взял за плечи, разворачивая лицом к себе. — Я хочу, чтобы ты поехал со мной на Север, — сказал он. — Не как слуга. Не как гость. Как мой супруг. Феликс открыл рот и закрыл. Снова открыл. Ни звука не выходило. — Ты... — прошептал он наконец. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — Но там холодно, — выпалил Феликс первое, что пришло в голову. Минхо расхохотался — впервые так громко и открыто. — Я построю для тебя оранжерею, — сказал он. — Самую большую на Севере. Стеклянную, тёплую, с цветами со всего света. Будешь там работать. — А ты? — А я буду приходить каждый вечер и смотреть, как ты поливаешь орхидеи. Феликс смотрел на него и чувствовал, что тонет в этих глазах. И не хотел спасаться. — Я согласен, — прошептал он. — Конечно, я согласен. Минхо притянул его к себе и поцеловал. Долго, крепко, обещающе. Цветы вокруг будто засияли ярче. --- В обсерватории Сынмин спал впервые за многие дни. Он лежал на узкой койке, свернувшись калачиком, и Хёнджин сидел рядом, глядя на него. Ночью, после всего, Сынмин просто рухнул без сил, и Хёнджин принёс его сюда, укрыл одеялом и остался сторожить. Странно. Он, привыкший всё просчитывать, всё контролировать, вдруг обнаружил, что важнее этого спящего человека для него ничего нет. Сынмин пошевелился во сне и открыл глаза. — Ты здесь, — сказал он хрипло. — Я здесь. — Всю ночь? — Всю ночь. Сынмин улыбнулся той мягкой улыбкой, от которой у Хёнджина каждый раз замирало сердце. — Глупый, — сказал он. — Тоже мне, бессердечный советник. — Я не бессердечный. — Хёнджин взял его за руку. — Просто долго не мог признаться. — А теперь? — А теперь поздно отступать. Сынмин сел, потянулся и вдруг спросил: — А что теперь будет? С нами? — Не знаю. — Хёнджин пожал плечами. — Я должен быть рядом с императором. Помогать ему править. — А я? — А ты — рядом со мной. Если захочешь. Сынмин посмотрел на него долгим взглядом. — Звёзды говорят, что нас ждёт долгая дорога, — сказал он. — Но вместе. — Ты веришь звёздам? — Теперь верю. Потому что они привели тебя. Они сидели в обсерватории, и утро золотило стены, и это было начало. Начало всего. --- В полдень император собрал совет. В тронном зале собрались все, кто выжил вчера. Министры, военачальники, придворные. Все смотрели на Чана с новым уважением — он не дрогнул, не сбежал, выстоял. — Вчера мы победили, — начал Чан. — Но победа эта досталась дорогой ценой. Многие погибли. Многие ранены. Мы потеряли друзей и соратников. Он помолчал. — Но мы выжили. И теперь будем строить новое будущее. Он сделал знак, и двери открылись. В зал вошли Чонин, Джисон (поддерживаемый Чанбином), Феликс и Минхо. И Хёнджин с Сынмином, держащиеся за руки. Придворные ахнули. — Я хочу представить вам тех, кто спас эту империю, — сказал Чан. — Но не только как героев. Как тех, кто стал для меня семьёй. Он спустился с трона и подошёл к Чонину. — Этот человек, — он взял его за руку, — танцовщик Ян Чонин. Он был со мной в самые тёмные часы. Он не бросил меня, не предал, не испугался. И я хочу, чтобы все знали: он станет моим супругом. Тишина в зале стала абсолютной. Потом кто-то захлопал. Робко, неуверенно. Потом ещё. И ещё. И через минуту зал взорвался аплодисментами. Чонин смотрел на Чана и плакал. Счастливыми слезами. — А теперь, — Чан повысил голос, — я хочу представить вам остальных. Он указал на Чанбина и Джисона. — Главный рыцарь Чанбин и его ученик Джисон. Они прикроют нашу спину в любой битве. Потом на Минхо и Феликса. — Король Минхо из северного Корё и его... садовник Феликс. Благодаря им Север и Империя теперь союзники навеки. И наконец на Хёнджина и Сынмина. — Мой советник Хёнджин и звёздочёт Сынмин. Они видят то, что скрыто от других. Империя в надёжных руках. Он поднял руку. — Сегодня мы начинаем новую эру. Эру мира, любви и доверия. И пусть те, кто хочет войны, знают: мы готовы защищать то, что нам дорого. Зал снова взорвался аплодисментами. А Чонин смотрел на Чана и чувствовал, что сердце сейчас выпрыгнет из груди. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю, — ответил Чан. — И я тебя. --- Вечером во дворце устроили пир. Впервые за долгое время все смеялись по-настоящему. Чанбин не отходил от Джисона, поднося ему еду и питьё, будто тот был не ранен, а просто капризничал. Минхо и Феликс сидели в углу, держась за руки, и Феликс показывал на цветочные узоры на стенах, что-то рассказывая. Хёнджин и Сынмин стояли у окна, глядя на звёзды. А Чан и Чонин танцевали. Не для публики, не для зрителей — просто для себя. Медленный танец под тихую музыку, в центре зала, и все смотрели на них и улыбались. — Ты счастлив? — спросил Чан. — Безумно, — ответил Чонин. — Я тоже. Они кружились в танце, и мир вокруг сиял. --- Поздно ночью, когда пир закончился, Хёнджин и Сынмин поднялись в обсерваторию. — Смотри, — сказал Сынмин, указывая на небо. — Марс ушёл. Сатурн тоже. Только Венера и Юпитер. — Это хорошо? — Это к любви. — Сынмин улыбнулся. — К вечной. — Мы будем вместе? — спросил Хёнджин. — Звёзды говорят — да. — А ты сам? — А я сам — тем более. Они поцеловались под звёздами, и это было правильно. --- В казарме Чанбин уложил Джисона в свою постель. — Это неправильно, — вяло возражал Джисон. — Я должен в лазарете. — Ты должен там, где я могу за тобой смотреть. — Чанбин сел рядом. — Спи. — А ты? — А я буду охранять. Джисон усмехнулся и закрыл глаза. — Чанбин? — М? — Я тоже тебя люблю. И заснул. Чанбин смотрел на него и улыбался. Впервые за много лет — улыбался по-настоящему. --- В оранжерее Минхо и Феликс сидели среди цветов. — Когда мы поедем? — спросил Феликс. — Через неделю. — Минхо гладил его по голове. — Надо подготовить всё к приёму нового... супруга. — Я боюсь. — Чего? — Всего. — Феликс прижался к нему. — Что не понравлюсь твоим людям. Что замёрзну. Что не справлюсь. — Справишься. — Минхо поцеловал его в макушку. — Ты сильный. Ты справишься со всем. — А если нет? — Тогда я буду рядом. Всегда. Феликс закрыл глаза и засыпал под мерное дыхание северного короля. --- В императорских покоях Чан и Чонин лежали в обнимку. — Завтра начнётся новая жизнь, — сказал Чан. — Я готов, — ответил Чонин. — Правда? — Правда. — Чонин повернулся к нему. — Потому что ты рядом. Чан поцеловал его. За окном вставала луна — та самая, что вчера пожирала солнце. Теперь она мирно плыла по небу, заливая дворец серебряным светом. Всё кончилось. Всё начиналось. --- Конец седьмой главы. Глава 8. Новая жизнь *Империя Хванан, императорский дворец. Неделя спустя.* --- Утро после пира наступило слишком рано для тех, кто привык засыпать на рассвете. Чонин открыл глаза и первое, что увидел — Чана. Тот смотрел на него с улыбкой, подперев голову рукой. — Ты опять не спишь? — сонно пробормотал Чонин. — Не могу насмотреться. — Глупый. — Твой глупый. — Чан наклонился и поцеловал его в нос. — Вставай. Сегодня важный день. — Какой? — Чонин попытался зарыться обратно в одеяло. — Твой первый официальный выход как будущего супруга императора. Придворные жаждут лицезреть тебя на утреннем приёме. Чонин замер. Потом резко сел, сбрасывая одеяло. — Что? Сегодня? — Сегодня. — Чан рассмеялся. — Не бойся. Я буду рядом. — Я не боюсь, — соврал Чонин, чувствуя, как сердце уходит в пятки. — Просто... они же будут смотреть. Осуждать. Шептаться. — Пусть. — Чан взял его за руку. — Ты теперь часть моей семьи. А моя семья — это те, кого я люблю. Остальное неважно. Чонин глубоко вздохнул и кивнул. — Хорошо. Я готов. — Вот и молодец. — Чан встал и потянулся. — Одевайся. Тебя ждёт новый ханбок. Хёнджин распорядился сшить специально для этого дня. Чонин посмотрел на свёрток у двери и вдруг улыбнулся. Жизнь определённо налаживалась. --- В оранжерее Феликс собирал вещи. Точнее, не вещи — вещей у него почти не было. Он собирал растения. Те, что хотел взять с собой на Север. Самые редкие, самые любимые, те, без которых не мог представить свою жизнь. — Ты уверен, что они выживут в дороге? — Минхо сидел на скамье и наблюдал за его суетой. — Не уверен. — Феликс аккуратно упаковывал орхидею в мох и ткань. — Но попытаться стоит. — А если не выживут? — Значит, выращу новые. — Феликс обернулся и улыбнулся. — На Севере. В той оранжерее, которую ты обещал Минхо подошёл и помог ему завязать узел. — Я всё устроил, — сказал он. — Через три дня выезжаем. С нами поедет отряд северных воинов и обоз с подарками от императора. — Подарками? — Для моего народа. Чтобы знали, что их король привёз не только новую жизнь, но и союз с Империей. Феликс замер. — А я... я подарок? — Ты — не подарок. — Минхо взял его лицо в ладони. — Ты — сокровище. Самое главное в моей жизни. Феликс покраснел и уткнулся носом ему в грудь. — Ты слишком много говоришь красивых слов, — пробурчал он. — Неправда. Я вообще молчун. Это ты на меня так влияешь. — Вот ещё. Они стояли в оранжерее, и утреннее солнце золотило их волосы, и это было счастье. Простое, тихое, настоящее. --- В казарме Чанбин помогал Джисону делать первые шаги после ранения. — Осторожнее, — приговаривал он, поддерживая его под руку. — Не спеши. — Я не спешу, — шипел Джисон, морщась от боли. — Просто хочу уже ходить нормально. — Будешь. Всему своё время. — Легко тебе говорить. Ты не лежишь пластом вторую неделю. Чанбин остановился и посмотрел на него. — Знаешь, что я делал, пока ты лежал? — спросил он тихо. — Я молился. Я, который никогда не верил в богов, молился каждую ночь, чтобы ты выжил. Чтобы встал. Чтобы снова мог на меня злиться. Джисон замер. — Ты молился? — Каждую ночь. — Глупый, — прошептал Джисон, и глаза его заблестели. — Самый глупый главный рыцарь на свете. — Твой глупый. — Чанбин улыбнулся. — Иди сюда. Он обнял его осторожно, боясь сделать больно, и Джисон прильнул к нему, забыв про рану, про боль, про всё на свете. — Я люблю тебя, — сказал Чанбин в макушку. — Знаю. — Джисон улыбнулся сквозь слёзы. — Я тоже. --- На утреннем приёме Чонин чувствовал себя мухой под микроскопом. Все взгляды были устремлены на него. Придворные дамы за его спиной перешёптывались. Министры бросали многозначительные взгляды. Но Чонин держался. Сидел рядом с императором, на специально поставленном кресле, и старался дышать ровно. Чан незаметно сжал его руку под столом. — Ты справляешься, — шепнул он. — Я боюсь. — Я рядом. И правда — стоило Чонину почувствовать это тепло, как страх отступал. Приём тянулся бесконечно. Доклады, прошения, споры. Но Чонин слушал и учился. Это была его новая жизнь. Его новая роль. И он хотел быть достойным. Когда всё закончилось и они остались одни, Чан повернулся к нему. — Ну как? — Страшно, — честно ответил Чонин. — Но интересно. — Значит, справишься. — Чан поцеловал его в лоб. — А теперь пойдём. Нас ждёт обед с Минхо и остальными. Последний перед его отъездом. Чонин кивнул и взял его за руку. — Идём. --- Обед устроили в малом зале — по-семейному, без лишних глаз. За столом собрались все: Чан и Чонин, Минхо и Феликс, Чанбин (Джисон пока лежал, но ему обещали принести еду отдельно), Хёнджин и Сынмин. — За встречу, — поднял кубок Чан. — За дружбу. За любовь. — За любовь, — отозвались все. Пили, ели, смеялись. Феликс рассказывал о своих орхидеях, Минхо смотрел на него с обожанием. Чанбин вполголоса обсуждал с Чаном вопросы безопасности. Хёнджин и Сынмин сидели, держась за руки под столом, и молча улыбались. — Я буду скучать, — сказал вдруг Феликс, глядя на Чонина. — Мы так и не успели подружиться по-настоящему. — Успеем, — ответил Чонин. — Я приеду на Север. Обязательно. — И я в Империю, — добавил Минхо. — Теперь у нас союз. Будем видеться часто. — Тогда договорились. — Чан поднял кубок снова. — Встречаемся через полгода. Здесь или на Севере. И пусть никто не смеет нас разлучить. — Договорились. Кубки звенели, и солнце светило в окна, и всё было хорошо. --- Вечером, когда гости разошлись, Чонин сидел у окна в покоях императора и смотрел на звёзды. — О чём думаешь? — Чан подошёл сзади и обнял. — О будущем. — Чонин вздохнул. — О том, что всё так быстро меняется. — Боишься? — Немного. — Он повернулся. — Но не так, как раньше. Теперь я знаю, что справлюсь. — Потому что я рядом? — Потому что я стал сильнее. — Чонин улыбнулся. — Ты мне помог, да. Но это я сам. Я теперь другой. Чан посмотрел на него с гордостью. — Ты вырос, — сказал он. — Из танцовщика, который боялся поднять глаза, в человека, готового стоять рядом с императором. — Это ты меня вырастил. — Нет. — Чан покачал головой. — Это ты сам. Я только помог тебе увидеть то, что в тебе всегда было. Они стояли у окна, обнявшись, и звёзды мерцали им в ответ. --- В обсерватории Сынмин показывал Хёнджину новую карту звёздного неба. — Смотри, вот здесь я отметил траекторию вчерашней кометы. Видишь, какая красивая? — Красивая, — согласился Хёнджин, но смотрел не на карту, а на Сынмина. — Ты не слушаешь. — Слушаю. — Он взял его за руку. — Просто смотрю на тебя. — Глупый. — Твой глупый. Сынмин улыбнулся и прильнул к нему. — Знаешь, — сказал он тихо, — я всю жизнь думал, что моя судьба — звёзды. Что я буду смотреть на них до самой смерти и никто мне не нужен. — А теперь? — А теперь я понял, что звёзды — это просто свет. А ты — тепло. Хёнджин обнял его крепче. — Я никуда не уйду, — пообещал он. — Буду с тобой всегда. — Даже когда будут интриги и заговоры? — Особенно тогда. — Хёнджин поцеловал его в висок. — Потому что после них мне нужнее всего твоя тишина. Они стояли под звёздным небом, и это было правильно. --- Ночью в казарме Джисон проснулся от того, что кто-то гладил его по голове. — Чанбин? — сонно пробормотал он. — Я. — Голос был тихий, ласковый. — Спи. — Ты чего не спишь? — Думаю. — О чём? Чанбин помолчал. — О том, как мне повезло, — сказал он наконец. — Что ты появился в моей жизни. Что не побоялся. Что остался. Джисон открыл глаза и посмотрел на него. — Я не остался. Я выбрал. — Он сжал его руку. — И буду выбирать снова и снова. Чанбин наклонился и поцеловал его. — Спи, — прошептал он. — Завтра трудный день. — А ты? — А я буду рядом. Джисон улыбнулся и закрыл глаза. --- Утро следующего дня было суетливым. Отъезд Минхо и Феликса назначили на полдень, и весь дворец гудел как улей. Слуги таскали сундуки, воины седлали лошадей, придворные толпились у ворот, желая напоследок засвидетельствовать почтение северному королю. Феликс стоял в стороне, прижимая к груди небольшой свёрток с черенками орхидей. Он был бледен и взволнован. — Боишься? — спросил подошедший Чонин. — Очень. — Феликс криво улыбнулся. — Но это хороший страх. Страх перед новой жизнью. — Я буду писать тебе, — пообещал Чонин. — Часто. — И я. Они обнялись на прощание — два человека, которые могли бы стать друзьями, если бы судьба дала им больше времени. — Береги его, — шепнул Чонин Минхо, когда тот подошёл. — Всегда. — Минхо кивнул. — И ты береги своего императора. — Обязательно. Чан подошёл к ним и положил руку на плечо Минхо. — Спасибо за всё, — сказал он. — Ты настоящий друг. — Ты тоже. — Минхо улыбнулся — той редкой улыбкой, которую видели только свои. — Если что — зови. Север всегда придёт на помощь. — Знаю. Они обнялись по-мужски, крепко, и разошлись. Феликс в последний раз оглянулся на оранжерею, где прошли его лучшие дни, и шагнул в новую жизнь. Кортеж тронулся. --- Вечером, когда суета улеглась, Чан и Чонин стояли на дворцовой стене и смотрели вслед уходящему солнцу. — Пусто без них, — сказал Чонин. — Привыкнем. — Чан обнял его. — У нас теперь своя жизнь. Своя дорога. — Какая? — Долгая. Счастливая. — Он поцеловал его в висок. — Наша. Чонин улыбнулся и прижался к нему. Где-то вдалеке пели птицы, и ветер нёс запах осенних листьев. Всё только начиналось. -- Конец восьмой главы. Глава 9. Испытание *Империя Хванан, императорский дворец. Месяц спустя.* --- Осень окончательно вступила в свои права. Листья с деревьев облетели, сады стояли голые и прозрачные, и только в оранжерее по-прежнему буйствовала зелень — теперь за ней ухаживал новый садовник, молодой парень по имени Чонгук, которого Феликс лично обучил перед отъездом. Чонин часто приходил сюда, когда хотел побыть один. Здесь пахло землёй и цветами, здесь было тихо и спокойно, здесь он мог думать. Сегодня он думал о предстоящей свадьбе. Чан назначил дату — первый день зимы. До неё оставалось меньше месяца, и подготовка шла полным ходом. Придворные портные шили наряды, повара отрабатывали меню, глашатаи разъезжали по всей империи с приглашениями. А Чонин боялся. Не того, что скажут люди. Не того, что будет на церемонии. Он боялся, что не справится. Что окажется недостойным той роли, которую ему уготовили. — Опять прячешься? — раздался голос от двери. Чонин обернулся. В дверях стояла та самая старая служанка, что напоила его чаем месяц назад. — Я не прячусь, — возразил Чонин. — Я думаю. — Думать можно и не прячась. — Женщина подошла и села на скамью. — Садись, мальчик. Чай я не принесла, но поговорить могу. Чонин послушно сел рядом. — Что тебя гложет? — Свадьба, — признался Чонин. — Я боюсь. — Чего? — Всего. Что не справлюсь. Что буду плохим супругом. Что люди не примут меня. Женщина усмехнулась. — Глупый, — сказала она точно так же, как говорила в прошлый раз. — Ты уже справляешься. Каждый день. Тем, что ты есть. Тем, что ты рядом с ним. Тем, что любишь. — Этого мало. — Этого достаточно. — Она похлопала его по руке. — Поверь старухе. Я полвека во дворце прожила. Видела императоров и их жён. Счастливы были только те, кто любил по-настоящему. А ты любишь. Чонин смотрел на неё и чувствовал, как страх потихоньку отпускает — Спасибо, — прошептал он. — Не за что. — Женщина поднялась. — А теперь иди к нему. Он тебя ищет. Чонин улыбнулся и побежал. --- Чан действительно искал его. Он стоял на мостике у пруда с лотосами — том самом, где они встречались тайком по ночам. Теперь надобность в тайне отпала, но привычка осталась. — Ты здесь, — выдохнул Чан, увидев Чонина. — Я обыскался. — Прости. Я был в оранжерее. — Думал? — Думал. — Чонин подошёл и взял его за руку. — О нас. О свадьбе. О будущем. — И что надумал? — Что я самый счастливый человек на свете. Чан улыбнулся и притянул его к себе. — Я тоже, — сказал он. — Каждый день просыпаюсь и не верю своему счастью. — А я просыпаюсь и боюсь, что это сон. — Не сон. — Чан поцеловал его в лоб. — Реальность. Наша реальность. Они стояли на мостике, и холодный ветер трепал их волосы, но им было тепло. Потому что они были вместе. --- На Севере тоже готовились к свадьбе. Правда, северной. Минхо решил не ждать и объявил, что их с Феликсом бракосочетание состоится через две недели — сразу после того, как закончат строительство оранжереи. Феликс стоял посреди огромного стеклянного сооружения и не верил своим глазам. — Это... это всё для меня? — прошептал он. — Для нас, — поправил Минхо, подходя сзади и обнимая. — Здесь будут расти цветы со всего света. Ты будешь за ними ухаживать, а я — смотреть на тебя. — Ты сошёл с ума, — Феликс обернулся. — Это же целое состояние! — Ты стоишь больше. — Минхо поцеловал его. — Намного больше. Феликс прильнул к нему, пряча лицо от холодного северного ветра. — Я так счастлив, — прошептал он. — Так счастлив, что страшно. — Не бойся. — Минхо гладил его по спине. — Я рядом. Всегда. Вокруг простирались бескрайние снега, но здесь, в этой стеклянной оранжерее, было тепло. Потому что здесь была любовь. -- В казарме Чанбин и Джисон готовились к своему собственному торжеству. Их свадьбу решили сыграть в один день с императорской — так сказал Чан, и никто не посмел возражать. — Ты только представь, — мечтательно говорил Джисон, лёжа на кровати (рана уже почти зажила, и он вовсю наслаждался возможностью валяться сколько влезет). — Две свадьбы сразу! Весь дворец гуляет! — И вся стража, — усмехнулся Чанбин, перебирая доспехи. — Придётся выставить дополнительные посты. — Ты всегда думаешь о работе! — Джисон запустил в него подушкой. Чанбин ловко поймал её и бросил обратно. — Я думаю о безопасности. Наша свадьба — не повод расслабляться. — Эх, — вздохнул Джисон. — И когда ты только научишься быть счастливым? — Я счастлив. — Чанбин подошёл и сел рядом. — Просто не умею это показывать. — Научишься. — Джисон взял его за руку. — У тебя хороший учитель. — Лучший. Они поцеловались, и даже строгие казарменные стены, кажется, одобрительно вздохнули. --- В обсерватории было холодно, но Сынмин не замечал этого. Он сидел у телескопа и смотрел на звёзды, как делал это каждый вечер. Только теперь рядом был Хёнджин. — Смотри, — сказал Сынмин, указывая на небо. — Видишь ту яркую точку? Это новая звезда. Её не было раньше. — Звезда? — Да. Я назвал её в честь нас Хёнджин подошёл ближе и посмотрел в телескоп. — Красиво, — сказал он. — Но ты красивее. — Ты стал слишком часто говорить комплименты, — Сынмин улыбнулся. — Это на тебя не похоже. — Это ты на меня так влияешь. — Плохо? — Хорошо. — Хёнджин обнял его. — Очень хорошо. Они стояли в обсерватории, и новая звезда сияла им с небес, обещая вечность. --- За неделю до свадьбы во дворце случилось происшествие. Придворные, которые всё это время молчали, не смея перечить императору, вдруг заговорили. Сначала шёпотом, потом громче. О том, что танцовщик не достоин трона. О том, что император роняет своё достоинство. О том, что это позор для всей империи. Группа консервативно настроенных министров собралась и отправилась к Чану с прошением: отменить свадьбу, оставить Чонина наложником (самое большее, на что он может рассчитывать), и найти достойную жену из благородного рода. Чан выслушал их молча. Потом так же молча встал, подошёл к двери и открыл её. В коридоре стоял Чонин. Он всё слышал. — Зайди, — сказал Чан. Чонин вошёл. Министры замерли, не зная, как реагировать. — А теперь, — Чан повернулся к ним, — повторите всё это ему в лицо. Наступила тишина. Министры переглядывались, но никто не решался заговорить. — Я жду, — холодно сказал Чан. — Ваше Величество, — наконец подал голос самый старый из них, — мы не хотели оскорбить... — Вы хотели. — Чонин шагнул вперёд. Голос его звучал ровно, хотя сердце колотилось как бешеное. — Вы хотели оскорбить меня и через меня — императора. Потому что боитесь перемен. Потому что вам удобно жить по старым правилам. Министры смотрели на него с удивлением. Они не ожидали такой смелости от танцовщика. — Я не знатного рода, — продолжил Чонин. — Я не умею править. Но я умею любить. И я научусь всему остальному. Ради него. Ради империи. Он взял Чана за руку. — А вы, — он посмотрел на министров, — можете либо принять это, либо уйти. Выбор за вами. Тишина длилась целую вечность. Потом самый старый министр медленно опустился на колено — Простите нас, — сказал он. — Мы были не правы. За ним опустились и остальные. Чан смотрел на Чонина с гордостью. Его мальчик вырос. Его мальчик стал мужчиной. — Встаньте, — сказал он. — И запомните: этот человек — мой будущий супруг. Тот, кто посмеет его оскорбить, оскорбит меня. А с меня, как вы знаете, шутки плохи. Министры поспешно закивали и ретировались. Когда они остались одни, Чан повернулся к Чонину и обнял его. — Ты был великолепен, — прошептал он. — Я боялся. — Я знаю. Но ты справился. — Потому что ты был рядом. — Нет. — Чан покачал головой. — Потому что ты сильный. Сам по себе Чонин улыбнулся и прильнул к нему. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя. Навсегда. --- За три дня до свадьбы пришло письмо с Севера. Феликс писал, что у них всё хорошо, что оранжерея почти готова, что они с Минхо счастливы и ждут не дождутся, когда смогут приехать на церемонию. «Я так рада за тебя, — писала Феликс (и Чонин улыбнулся, заметив, что друг иногда путает родовые окончания в письмах). — Ты заслуживаешь счастья. Мы все заслуживаем. Увидимся скоро. Твой Феликс». Чонин перечитал письмо три раза, потом аккуратно сложил и спрятал в шкатулку с драгоценностями — подарок Чана. — От Феликса? — спросил Чан, входя. — Да. Пишет, что счастлив. — Как и мы. Чан подошёл и сел рядом. — Ты не боишься? — спросил Чонин. — Завтра последний день перед свадьбой. Ещё не поздно передумать. — Передумать? — Чан усмехнулся. — Я ждал этого всю жизнь. Сам не зная, что жду. — И я. Они сидели, обнявшись, и за окном медленно падал первый снег. --- Ночь перед свадьбой Чонин провёл в одиночестве. По традиции, женихи не должны видеть друг друга до церемонии. Чан ночевал в своих покоях, Чонин — в выделенных ему гостевых комнатах, хотя они были чужими и неуютными без Чана рядом. Он не спал. Лежал и смотрел в потолок, вспоминая всё, что привело его сюда. Танец в тронном зале. Первая встреча у пруда. Битва во время затмения. Признание. редложение. Как быстро летит время. — Не спишь? — раздалось от двери. Чонин сел. На пороге стоял старик Кан — его учитель. — Учитель? — удивился Чонин. — Вы как здесь? — Пришёл проводить тебя в новую жизнь. — Кан вошёл и сел на край циновки. — Помнишь, я говорил тебе: дворец — опасное место. Что здесь нет друзей, только союзники и враги. — Помню. — Я ошибался. — Кан вздохнул. — Здесь есть друзья. И есть любовь. Ты нашёл и то, и другое. Он протянул руку и погладил Чонина по голове, как когда-то в детстве. — Я горжусь тобой, мальчик. Ты стал мужчиной. Ты стал сильным. Ты стал счастливым. Чонин чувствовал, как глаза наполняются слезами. — Спасибо, учитель, — прошептал он. — За всё. — Не за что. — Кан поднялся. — А теперь спи. Завтра важный день. Он вышел, и Чонин остался один. Но теперь он знал: он не один. Никогда больше. --- Утро первого дня зимы выдалось морозным и солнечным. Весь дворец сверкал свежевыпавшим снегом. Дорожки были расчищены, колонны увиты гирляндами из вечнозелёных растений, слуги сновали туда-сюда с подносами и свёртками. В тронном зале собрались все. Придворные, министры, военачальники, гости из дальних провинций. И — отдельно, почётным караулом — северные воины, приехавшие с Минхо и Феликсом. Чонин стоял перед дверями в зал и ждал. На нём был белоснежный ханбок, расшитый золотыми драконами — символ императорской семьи. Волосы убраны в высокую причёску, лицо чуть тронуто румянами. — Не бойся, — шепнул подошедший Хёнджин. — Всё будет хорошо. — Я не боюсь. — Чонин улыбнулся. — Я счастлив. Двери распахнулись. В конце зала, у трона, стоял Чан. Такой же красивый, как в первый раз, когда Чонин его увидел. Только теперь он смотрел не как император на танцовщика, а как жених на невесту. Чонин сделал первый шаг. Потом второй. Потом пошёл, не останавливаясь, глядя только в глаза любимого. Рядом с Чаном стояли Чанбин и Джисон — тоже в свадебных нарядах, готовые вступить в брак сразу после императорской церемонии. Чуть поодаль — Минхо с Феликсом, который утирал слёзы счастья. А у колонны, в тени, стояли Хёнджин и Сынмин, держась за руки, и улыбались. Чонин дошёл до Чана и остановился. — Я пришёл, — сказал он тихо. — Я ждал, — ответил Чан. Верховный жрец начал церемонию. Говорил о любви, о верности, о долге. Но Чонин почти не слышал его. Он слышал только своё сердце — и сердце Чана, бьющееся в унисон. — Согласны ли вы, — спросил жрец, — взять друг друга в супруги перед лицом богов и людей? — Согласен, — сказал Чан. — Согласен, — сказал Чонин. Они обменялись кольцами. Поцеловались. Зал взорвался аплодисментами. Чанбин и Джисон шагнули вперёд, и церемония продолжилась. А Чан с Чонином стояли рядом, держась за руки, и смотрели на своих друзей, обретающих такое же счастье. Когда всё закончилось, они вышли во двор. Снег всё падал — крупными, пушистыми хлопьями, укрывая землю белым покрывалом. — Первый снег, — сказал Чонин. — Помнишь, я танцевал его для тебя? — Помню. — Чан обнял его. — И буду помнить всегда. — А теперь? — А теперь мы будем танцевать его вместе. И они закружились в медленном танце посреди заснеженного двора, под смех и аплодисменты друзей. К ним присоединились Чанбин с Джисоном, Минхо с Феликсом, Хёнджин с Сынмином. Они танцевали все вместе, и снег падал на них, и это было счастье. Настоящее. Живое. Вечное --- Конец девятой главы. Глава 10. Счастье Империя Хванан, императорский дворец. Первый день зимы, ночь после свадьбы. --- Пир гремел до глубокой ночи. Столы ломились от яств, вино лилось рекой, музыка не умолкала ни на минуту. Придворные, забыв о чопорности, пустились в пляс. Северные воины устроили состязания в силе и ловкости. Даже старый Кан, учитель Чонина, позволил себе чашку рисового вина и теперь дремал в углу, довольно улыбаясь во сне. Чан и Чонин сидели во главе стола, держась за руки. Они почти не ели и не пили — только смотрели друг на друга и улыбались. — Ты устал? — спросил Чан, наклоняясь к уху Чонина. — Немного. — Чонин прильнул к его плечу. — Но я так счастлив, что не чувствую усталости. — Ещё немного — и мы сможем уйти. Осталось дождаться, когда Чанбин с Джисоном тоже отправятся на покой. Чанбин и Джисон сидели неподалёку. Джисон, несмотря на недавнюю рану, чувствовал себя прекрасно и вовсю веселился, то и дело чокаясь с соседями. Чанбин строго поглядывал на него, но не мешал — сегодня можно было всё. — Смотри, как они счастливы, — кивнул Чонин на пару. — Мы все счастливы, — ответил Чан. — И это только начало. Минхо с Феликсом тоже были здесь. Северный король, обычно сдержанный и холодный, сегодня позволил себе расслабиться и даже танцевал с Феликсом под удивлённые взгляды своих воинов. — Я никогда не видел его таким, — шепнул Феликс, кружась в объятиях Минхо. — Каким? — Живым. Настоящим. — Феликс улыбнулся. — Это ты на меня так влияешь? — Наверное, — усмехнулся Минхо. — И мне это нравится. Они поцеловались прямо посреди зала, и никто не посмел осудить — сегодня был день любви. Хёнджин и Сынмин стояли в стороне, у окна. Они не танцевали, не пили, просто стояли и смотрели на звёзды. — Ты доволен? — спросил Хёнджин. — Очень. — Сынмин повернулся к нему. — А ты? — Я? — Хёнджин задумался. — Я, кажется, впервые в жизни не думаю о заговорах и интригах. Просто... радуюсь. — Значит, я на тебя хорошо влияю. — Лучше всех. Они улыбнулись друг другу, и этого было достаточно. Наконец Чан поднялся и объявил, что они с супругом удаляются. Придворные одобрительно зашумели, засвистели, захлопали. Чонин покраснел до корней волос, но руку Чана не отпустил. В коридоре было тихо и прохладно. Факелы горели ровно, освещая путь. — Ну что, господин супруг? — Чан обнял Чонина за талию. — Проводить вас в наши покои? — Будьте так любезны, Ваше Величество. Они рассмеялись и пошли, тесно прижавшись друг к другу. В покоях горел камин. Слуги уже всё приготовили — постель была расстелена, на столике стояли фрукты и вино. — Наконец-то мы одни, — выдохнул Чонин, когда дверь закрылась. — Наконец-то, — эхом отозвался Чан. Он подошёл и взял лицо Чонина в ладони. — Ты не представляешь, как долго я этого ждал. — Представляю. — Чонин прикрыл глаза. — Потому что ждал так же. Их первый поцелуй в качестве супругов был нежным, долгим, обещающим. Пламя в камине танцевало, отбрасывая тени на стены. За окном тихо падал снег. А они были вдвоём — и это было главное. --- Утро наступило слишком быстро. Чонин открыл глаза и первое, что увидел — Чана. Тот спал рядом, раскинув руку, и во сне улыбался. Чонин залюбовался им — расслабленным, беззащитным, красивым. — Подглядываешь? — вдруг спросил Чан, не открывая глаз. — Нет. Любуюсь. — Тогда можно. — Чан открыл глаза и потянулся. — Который час? — Не знаю. — Чонин прильнул к нему. — И не хочу знать. Хочу лежать здесь вечно. — Вечно не получится, — Чан поцеловал его в макушку. — Придётся вставать. Нас ждут государственные дела. — Какие? — Например, завтрак с молодыми супругами. Чанбин с Джисоном, Минхо с Феликсом, Хёнджин с Сынмином — все хотят поздравить нас официально. — А неофициально? — А неофициально мы встретимся вечером. Как всегда, у пруда. Чонин улыбнулся. — Договорились. Они ещё немного полежали, наслаждаясь теплом друг друга, а потом всё-таки встали. Впереди был долгий день, полный событий. Но это был хороший день. -- Завтрак прошёл в тёплой, почти семейной атмосфере. Чанбин и Джисон сидели рядом, то и дело касаясь друг друга. Джисон уже совсем поправился и вовсю шутил, заставляя всех смеяться. Даже Чанбин иногда позволял себе улыбку. — Какие планы? — спросил Чан у Минхо. — Через три дня уезжаем, — ответил тот. — Пора домой. Север ждёт своего короля и... королевского супруга. Феликс покраснел, но глаз не опустил. Он привыкал к своей новой роли. — Я буду скучать, — сказал Чонин. — Я тоже. — Феликс вздохнул. — Но мы будем писать. И видеться. — Обязательно. Хёнджин и Сынмин говорили мало, но всё время держались за руки под столом. Их счастье было тихим, но от этого не менее настоящим. — А вы? — спросил Чан у Хёнджина. — Останетесь во дворце? — Да, Ваше Величество. — Хёнджин кивнул. — Если вы не против, я бы хотел официально назначить Сынмина придворным астрономом. С правом жить в обсерватории и... посещать все дворцовые мероприятия. — В качестве кого? — хитро прищурился Чан. — В качестве моего... спутника. Чан рассмеялся. — Одобряю. И даже дам дополнительное жалование. Чтобы звёзды всегда были на нашей стороне. Все засмеялись. --- Три дня пролетели незаметно. Отъезд Минхо и Феликса был трогательным. Феликс плакал, обнимая Чонина на прощание. — Береги себя, — шептал он. — Пиши. Приезжай. — Обязательно. — Чонин тоже с трудом сдерживал слёзы. — И ты береги себя. И ту оранжерею. — Построим. Самая большая на Севере. Они обнялись в последний раз, и кортеж тронулся. Минхо, сидя на коне, оглянулся и помахал рукой. Феликс, высунувшись из паланкина, махал платком, пока они не скрылись за поворотом. — Уехали, — вздохнул Чонин. — Но не навсегда, — ответил Чан, обнимая его. — Скоро увидимся. — Знаю. — Чонин улыбнулся сквозь слёзы. — Просто грустно. — Это нормально. Грусть — часть жизни. Но после неё всегда приходит радость. Они стояли на дворцовой стене, глядя вслед уходящему обозу, и ветер трепал их волосы. --- Прошёл месяц. Зима вступила в свои права. Снег лежал повсюду, укутывая дворец в белое одеяло. Пруд с лотосами замёрз, и теперь по нему можно было кататься на коньках — чем Джисон и Чанбин иногда развлекались по вечерам. Чонин танцевал. Теперь уже не для императора, а просто для себя. В малом зале, где они когда-то встречались тайком, он разучивал новые танцы. Иногда Чан присоединялся к нему — неуклюже, но с огромным удовольствием. — У тебя получается лучше, — смеялся Чонин, глядя, как Чан пытается повторить его движения. — Лгунишка. — Чан ловил его и кружил в объятиях. — Но мне всё равно нравится. Хёнджин и Сынмин теперь почти не расставались. Днём Хёнджин помогал императору с делами, а вечерами поднимался в обсерваторию, где они пили чай, смотрели на звёзды и говорили обо всём на свете. — Знаешь, — сказал однажды Сынмин, — я раньше думал, что звёзды — это всё, что мне нужно. — А теперь? — А теперь я знаю, что нужно ещё кое-что. — Он посмотрел на Хёнджина. — Ты. Чанбин и Джисон готовились к своему первому совместному патрулированию. Джисон получил повышение — теперь он был не просто учеником, а полноправным рыцарем. Чанбин гордился им, хотя и не показывал этого слишком явно. — Не подведи меня, — сказал он перед выходом. — Не подведу, — ответил Джисон. — Никогда. Они вышли в морозное утро, и снег скрипел под их ногами, и это было началом новой главы. --- В императорских покоях Чан и Чонин сидели у камина. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Чонин. — О чём? — О том, как всё изменилось. Год назад я был просто танцовщиком, который боялся поднять на тебя глаза. А теперь... — А теперь ты мой супруг. — Чан поцеловал его в висок. — И это только начало. — Что будет дальше? — Дальше будет жизнь. — Чан обнял его. — Со всеми её радостями и трудностями. Но мы будем вместе. И наши друзья будут рядом. — Это хорошо. — Это прекрасно. За окном падал снег, укрывая дворец белым одеялом. Где-то далеко на Севере Минхо и Феликс сидели в своей новой оранжерее и мечтали о будущем. В обсерватории Хёнджин и Сынмин смотрели на звёзды. В казарме Чанбин и Джисон грелись у печи после патрулирования. А здесь, у камина, двое любили друг друга. И это было самое главное. --- На следующее утро во дворец прибыл гонец с Севера. Он привёз письмо от Феликса. Чонин прочитал его вслух, сидя за завтраком: *«Дорогие Чан и Чонин! У нас всё хорошо. Оранжерея почти достроена, и я уже высадил первые цветы. Минхо говорит, что я провожу там слишком много времени, но сам приходит каждый вечер и сидит рядом. Мы счастливы. Ждём вас в гости весной. Север прекрасен, хотя и холоден. Но с любовью тепло везде. Ваш Феликс».* — Какой он милый, — улыбнулся Чан. — Да. — Чонин сложил письмо. — Напишем ответ? — Обязательно. — Чан взял его за руку. — А весной поедем. — Правда? — Правда. Мы теперь можем всё. Чонин улыбнулся и прильнул к нему Всё только начиналось. --- Эпилог Весна, три месяца спустя. Дорога на Север была долгой, но красивой. Чан и Чонин ехали в карете, любуясь пробуждающейся природой. За ними следовала небольшая свита — Чанбин с Джисоном (теперь уже неразлучные) и Хёнджин с Сынмином, который впервые за много лет покинул обсерваторию. — Смотри, — Чонин указал в окно. — Подснежники. — Красиво. — Чан обнял его. — Как ты. — Ты сегодня слишком романтичный. — Я всегда такой. Просто не всегда показываю. Они рассмеялись. На границе их встретил Минхо с почётным караулом. Северный король сиял — насколько это вообще было возможно для человека с его репутацией. — Добро пожаловать, — сказал он. — Феликс заждался. Он уже третью оранжерею строит, не может дождаться, когда покажет вам свои цветы. — Третью? — удивился Чонин. — Для вас отдельную решил сделать. Чтобы, когда приезжали, было где жить. Все рассмеялись. Они въехали в столицу Севера, и Чонин ахнул. Город был прекрасен — суровый, величественный, но по-своему красивый. А в центре, на главной площади, стояла огромная стеклянная оранжерея, сверкающая на солнце. Феликс выбежал навстречу и бросился обнимать Чонина. — Дождался! — кричал он. — Вы приехали! — Приехали, — смеялся Чонин. — И надолго. Они обнялись, а вокруг стояли их любимые, и солнце светило ярко, и жизнь была прекрасна. — Вечером, после пира, все собрались в оранжерее. Феликс показывал свои растения, с гордостью рассказывая о каждом. Минхо стоял рядом и смотрел на него с такой любовью, что даже камни растаяли бы. — Здесь будут цвести орхидеи круглый год, — говорил Феликс. — А здесь я посажу розы. А в том углу — лимоны. Представляете, лимоны на Севере? — Ты творишь чудеса, — сказал Чонин — Это любовь творит чудеса. — Феликс улыбнулся. — Моя к цветам. И его ко мне. Они стояли в оранжерее, и вокруг были только друзья, и это было счастье. Поздно ночью Чан и Чонин вышли на балкон своей комнаты в северном дворце. — Смотри, — Чонин указал на небо. — Северное сияние. Огромное зелёное полотнище переливалось в небе, танцуя свой вечный танец. — Красиво, — прошептал Чан. — Как в тот день, когда я впервые увидел твой танец. — Тогда я танцевал для тебя одного. — Чонин повернулся к нему. — Теперь я танцую для тебя всегда. — И я всегда буду смотреть. Они поцеловались под северным сиянием, и это было обещание вечности. — Конец первого сезона. Сезон 2. Часть 1: Год спустя *Империя Хванан, императорский дворец. Осень, год спустя после свадьбы.* --- Воздух пах яблоками и увядающими листьями. Чонин стоял у окна в императорских покоях и смотрел, как садовники сгребают золотую листву в огромные кучи. Год. Целый год прошёл с тех пор, как они с Чаном стали супругами. Год счастья, год испытаний, год новой жизни. — О чём задумался? — Чан подошёл сзади и обнял, утыкаясь носом в макушку. — О времени. — Чонин откинулся назад, прижимаясь к нему. — Как быстро оно летит. — Тебе кажется. — Чан поцеловал его в висок. — Мы только начали. Впереди ещё целая жизнь. — Знаю. — Чонин повернулся в его объятиях. — Просто иногда оглядываюсь назад и удивляюсь: как мы дошли до этого? От тайных встреч у пруда до... всего. — Благодаря любви. — Чан улыбнулся. — И упрямству. Много упрямства. — И хорошим друзьям. — И им тоже. Они стояли у окна, обнявшись, и осеннее солнце золотило их лица. Где-то вдалеке слышались крики птиц, улетающих на юг. — Скучаешь по Феликсу? — спросил Чан. — Скучаю. — Чонин вздохнул. — Мы переписываемся, но это не то. Хочется увидеть его, обнять, посмотреть на его оранжерею. — Увидишь. — Чан погладил его по спине. — Я подумываю отправить посольство на Север. Официальное. С подарками и свитой. Поедешь? — Правда? — Чонин оживился. — Можно? — Тебе можно всё. — Чан рассмеялся. — Ты же императорский супруг. — Тогда да. Обязательно да. Чан кивнул и уже хотел что-то добавить, но в дверь постучали. — Ваше Величество, — раздался голос Хёнджина. — Срочные новости с границы. Чан и Чонин переглянулись. Срочные новости редко бывали хорошими. — Входи. Хёнджин вошёл быстрым шагом, и по его лицу Чан понял: случилось что-то серьёзное. — Говори, — коротко приказал он. — На западной границе неспокойно. Кочевники активизировались. Три приграничных села сожжены, люди убиты или угнаны в рабство. Чан побледнел. — Чанбин знает? — Уже собирает войска. Ждёт вашего приказа. — Хорошо. — Чан отпустил Чонина и направился к двери. — Идём. Нужно решать. Чонин смотрел ему вслед и чувствовал, как тревога сжимает сердце. Война. Это слово всегда звучало страшно, а теперь, когда оно коснулось их мира, стало ещё страшнее. — Всё будет хорошо, — прошептал он сам себе. — Мы справимся. Но почему-то не верилось. --- В казарме Чанбин уже развернул карты. — Вот здесь, — он ткнул пальцем в точку на границе, — последнее нападение. Кочевники пришли с запада, быстрые, мобильные. Ушли до того, как подоспела помощь. — Сколько их? — спросил Чан, входя. — Точно неизвестно. Лазутчики говорят о нескольких тысячах. — Несколько тысяч? — Чан нахмурился. — Это не просто набег. Это война. — Похоже на то. — Чанбин поднял глаза. — Нужно отправлять войска. И чем быстрее, тем лучше. — Отправляй. — Чан подошёл к карте. — Сколько людей можешь выделить? — Пять тысяч. Ещё две тысячи оставлю для защиты столицы. — Мало. — Знаю. — Чанбин вздохнул. — Но больше не можем. Если заберём всех, столица останется без защиты. А дядя императора хоть и мёртв, но у него могли остаться сторонники. Чан молчал, вглядываясь в карту. Потом повернулся к Хёнджину. — Что думаешь? — Думаю, что нужно отправить гонца на Север, — ответил тот. — Минхо обещал помочь в случае войны. Сейчас как раз такой случай. — Ты прав. — Чан кивнул. — Пиши письмо. Личное. От меня. — Сделаю. — И ещё. — Чан посмотрел на Чанбина. — Джисон с тобой? — Собирается. Я пытался отговорить, но... — Но он упрямый, — закончил Чан. — Знаю. Береги его. — Всегда. --- Джисон действительно собирался. Он упаковывал вещи в казарме, когда вошёл Чанбин. — Я же просил остаться. — А я отказался. — Джисон даже не обернулся. — Я теперь полноправный рыцарь. Имею право участвовать в военных походах. — Имеешь. — Чанбин подошёл и развернул его к себе. — Но я имею право за тебя бояться. И я боюсь. Джисон посмотрел в его глаза и увидел там то, чего никогда не видел раньше — настоящий, неподдельный страх. — Чанбин, — мягко сказал он, — я справлюсь. Я сильный. Ты сам меня таким сделал. — Я сделал тебя сильным, чтобы ты выжил, — ответил Чанбин. — А теперь ты идёшь туда, где можешь погибнуть. — И ты идёшь туда же. — Я — другое дело. — Нет. — Джисон покачал головой. — Не другое. Мы теперь одно целое. Куда ты — туда и я. Так договорились? Чанбин долго молчал. Потом притянул его к себе и обнял крепко-крепко. — Так договорились, — прошептал он. — Только береги себя. Пожалуйста. — Обещаю. Они стояли в казарме, обнявшись, и это было важнее любых слов. --- В обсерватории Сынмин смотрел на звёзды особенно пристально. — Что ты видишь? — спросил Хёнджин, подходя. — Войну. — Сынмин указал на небо. — Марс снова входит в соединение с Сатурном. Как перед прошлым затмением. — Значит, будет плохо? — Будет трудно. — Сынмин повернулся к нему. — Но Венера всё ещё рядом с Юпитером. Любовь защитит. — Любовью сыт не будешь, — усмехнулся Хёнджин. — Ты не веришь? — Я верю в расчёты и планы. — Хёнджин сел рядом. — Но в последнее время начал верить и в кое-что другое — Во что? — В то, что звёзды иногда правы. Сынмин улыбнулся и взял его за руку. — Тогда знай: что бы ни случилось, я буду ждать тебя здесь. Всегда. — Я вернусь, — пообещал Хёнджин. — У меня теперь есть ради кого. Они сидели под звёздами, и война казалась далёкой и нереальной. Но она уже стояла на пороге. --- Через три дня войско выступило в поход. Пять тысяч всадников и пехотинцев уходили на запад, туда, где полыхали сожжённые сёла. Чанбин возглавлял авангард. Джисон скакал рядом с ним, сверкая новыми доспехами. Чан и Чонин стояли на дворцовой стене и смотрели вслед уходящим. — Они вернутся, — сказал Чонин, скорее спрашивая, чем утверждая. — Обязательно. — Чан обнял его. — Они сильные. И мы их ждём. — А если... — Не думай о плохом. — Чан поцеловал его в висок. — Думай о том, как встретим их с победой. Устроим пир на весь мир. Чонин кивнул, но тревога не отпускала. Где-то далеко, на границе, уже гремели первые стычки. И никто не знал, чем всё обернётся. --- На Севере тоже готовились к войне. Письмо от Чана пришло через неделю после выступления войска. Минхо прочитал его и сразу же отдал приказ собирать северных воинов. — Мы идём на помощь? — спросил Феликс, входя в покои. — Да. — Минхо повернулся к нему. — Я должен. — Я знаю. — Феликс подошёл и обнял его. — Я не буду отговаривать. Просто... обещай вернуться. — Обещаю. — Минхо поцеловал его. — Я всегда возвращаюсь. Помнишь? — Помню. — Феликс улыбнулся сквозь слёзы. — Поэтому и не боюсь. Почти. — Я люблю тебя. — И я тебя. Они стояли в оранжерее, среди цветов, которые Феликс вырастил своими руками, и это было их прощание. До победы. До встречи. --- Война длилась долго. Месяц. Два. Три. Письма с фронта приходили редко и всегда были короткими. «Держимся. Ждём подкрепления. Люблю. Целую». Чонин читал их по сто раз, пытаясь угадать между строк то, о чём Чан умалчивал. А Чан умалчивал о многом. О том, что кочевников оказалось не пять тысяч, а все десять. О том, что Чанбин был ранен в плечо, но остался в строю. О том, что Джисон спас ему жизнь, прикрыв собой от стрелы. О том, что Минхо с северянами подоспел в самый критический момент и переломил ход битвы. Обо всём этом Чан писал скупо, между делом. А Чонин читал и молился всем богам, которых знал. — Не волнуйся так, — говорил ему Хёнджин, когда видел с письмом в руках. — Они справятся. — Знаю. — Чонин улыбался. — Но волноваться не перестану. — Это называется любовь, — усмехался Сынмин. — С ней ничего не поделаешь. И они ждали. Все ждали. В обсерватории Сынмин каждый вечер смотрел на звёзды и записывал их движение. Во дворце Хёнджин в одиночку разруливал интриги оставшихся недовольных. В оранжерее новый садовник Чонгук поливал цветы и думал о Феликсе, который когда-то учил его этому делу. А на фронте гремели бои --- Зима наступила неожиданно рано. Чонин стоял у окна и смотрел на первый снег. Ровно год назад они с Чаном танцевали под этим снегом. Ровно год назад они были счастливы и не знали, что впереди война. — Ваше Высочество, — в комнату заглянул слуга. — Гонец с фронта. Срочное донесение. Чонин вздрогнул и побежал в тронный зал. Там уже был Хёнджин, вскрывающий печать на свитке. — Что там? — выдохнул Чонин. Хёнджин пробежал глазами письмо и вдруг улыбнулся. — Победа, — сказал он. — Они разбили кочевников. Возвращаются домой. Чонин почувствовал, как ноги подкашиваются. Он опустился на ближайший стул и разрыдался. — Ну что вы, Ваше Высочество, — растерялся Хёнджин. — Всё же хорошо. — Хорошо, — всхлипывал Чонин. — Очень хорошо. Я просто... так ждал. — Дождались. — Хёнджин положил руку ему на плечо. — Теперь дождались. --- Войско вернулось через две недели. Чонин выбежал встречать, забыв о приличиях и этикете. Он просто бежал по снегу, расталкивая придворных, и кричал: — Чан! Чан! Чан спешился и побежал навстречу. Они столкнулись, обнялись, закружились в снежном вихре. — Я так скучал, — шептал Чан, целуя его лицо, волосы, губы. — Я тоже, — отвечал Чонин сквозь слёзы. — Каждый день. Каждую минуту. — Прости, что долго. — Не смей извиняться. Ты жив. Ты вернулся. Это главное. Рядом Чанбин и Джисон обнимались не менее страстно, забыв о том, что они военные, что на них смотрят, что вообще существуют правила. — Живой, — Чанбин ощупывал Джисона, проверяя, всё ли на месте. — Живой, родной. — А ты как думал? — Джисон улыбался сквозь слёзы. — Я же обещал. — Обещал. — Чанбин прижал его к себе. — Я люблю тебя. — Знаю. Я тоже. Минхо тоже был здесь. Он стоял чуть поодаль, опираясь на меч, и ждал. Ждал одного-единственного человека. Феликс выбежал из толпы встречающих и бросился ему на шею. — Ты вернулся, — рыдал он. — Ты вернулся, ты вернулся... — Вернулся. — Минхо гладил его по спине, зарывшись лицом в рыжие волосы. — Обещал же. — Я так боялась. — Не надо бояться. Я всегда буду возвращаться. Всегда. Они стояли вчетвером — две пары, две любви, две судьбы — и снег падал на них, такой же красивый, как год назад. Хёнджин и Сынмин наблюдали за этим с крыльца. — Счастливые, — сказал Сынмин. — Мы тоже счастливы, — ответил Хёнджин, беря его за руку. — Правда? — Правда. Потому что у нас есть мы. Они улыбнулись друг другу и пошли в обсерваторию — смотреть на звёзды, которые, кажется, сегодня сияли особенно ярко. --- Вечером во дворце устроили пир. Гремела музыка, лилось вино, все смеялись и радовались победе. Чан и Чонин сидели во главе стола, держась за руки. Чанбин и Джисон — рядом, то и дело касаясь друг друга, будто боялись, что второй исчезнет. Минхо и Феликс — чуть поодаль, у окна, и Феликс показывал на звёзды, что-то рассказывая. — Знаешь, — сказал Чан, глядя на это всё, — я думал на войне: вот бы вернуться и никогда больше не расставаться. — И что? — И теперь точно не расстанусь. — Он повернулся к Чонину. — Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. Они поцеловались под одобрительные крики гостей. Война кончилась. Начинался мир. --- Конец первой части второго сезона. Сезон 2. Часть 2: Мирное небо *Империя Хванан, императорский дворец. Месяц спустя после возвращения с войны.* Глава 2. Тишина после битвы --- Пир отгремел, гости разъехались, и дворец погрузился в тишину. Но это была не та тревожная тишина, что предшествует буре, — спокойная, умиротворённая, какая бывает только после долгожданной победы. Чан стоял у окна в своих покоях и смотрел на заснеженный сад. Руки сами собой потянулись к плечу, где ещё не до конца зажила старая рана. На войне он не замечал боли, но теперь, в тишине, она напоминала о себе. — Опять трогаешь? — Чонин подошёл бесшумно, положил ладони ему на плечи. — Лекарь сказал, нельзя беспокоить. — Я не беспокою, просто проверяю. — Чан накрыл его руки своими. — Ты чего не спишь? — Без тебя не могу. — Чонин прижался щекой к его спине. — Привык за эти месяцы, что ты рядом. — Теперь всегда буду. — Чан повернулся и обнял его. — Война кончилась. Обещаю, больше никаких походов. — Не обещай. — Чонин поднял глаза. — Ты император. Ты не можешь обещать, что не будет войны. Но ты можешь обещать, что будешь возвращаться. — Буду. — Чан поцеловал его в лоб. — Всегда. Они стояли у окна, глядя на луну, и это напоминало старые времена, когда они встречались тайком у пруда. Только теперь никого не нужно было бояться. — Чан, — тихо сказал Чонин. — Я хочу научиться помогать тебе. По-настоящему. Не просто быть рядом, а участвовать в управлении. — Ты и так помогаешь. — Нет. — Чонин покачал головой. — Я хочу понимать документы, разбираться в налогах, знать, как устроена империя. Чтобы, если тебя не будет рядом, я могла... мог заменить тебя. Хотя бы временно. Чан посмотрел на него с удивлением и гордостью. — Ты вырос, — сказал он. — Из танцовщика, который боялся поднять глаза, в человека, готового взять на себя ответственность. — Ты научил. — Нет. Это ты сам. — Чан улыбнулся. — Хорошо. Завтра же поговорю с Хёнджином. Он будет тебя учить. — Спасибо. — Не за что. — Чан притянул его к себе. — А теперь спать. Завтра трудный день. --- В казарме Чанбин и Джисон тоже не спали. Джисон сидел на кровати, закатав рукав рубахи, и рассматривал длинный шрам на предплечье. Та самая стрела, что прилетела в Чанбина, а он закрыл его собой. — Не смотри, — сказал Чанбин, подходя. — Всё равно уже зажило. — Я не на шрам смотрю. — Джисон поднял глаза. — Я думаю о том дне. Если бы я чуть замешкался... — Но не замешкался. — Чанбин сел рядом и взял его руку, осторожно касаясь зажившей раны. — Ты спас мне жизнь. Я никогда не забуду. — Ты бы сделал то же самое. — Сделал бы. — Чанбин посмотрел ему в глаза. — И это меня пугает. Что мы оба готовы умереть друг за друга. — Это не страшно. — Джисон улыбнулся. — Это любовь. — Любовь, — повторил Чанбин, будто пробуя слово на вкус. — Странное чувство. Раньше я думал, что любовь — это слабость. — А теперь? — А теперь знаю, что это сила. Они поцеловались, и в этом поцелуе было всё: страх прошедших месяцев, радость встречи, обещание будущего. — Чанбин, — прошептал Джисон, когда они отстранились. — М? — Я хочу, чтобы мы официально оформили наши отношения. Как Чан и Чонин. — Уже оформили. Мы поженились в один день с ними. — Я не про это. — Джисон помялся. — Я про... чтобы все знали. Чтобы ты носил мою фамилию, а я — твою. Чтобы нас считали семьёй не только во дворце, но и в народе. Чанбин долго молчал, глядя на него. — Ты уверен? — спросил он наконец. — Это навсегда. — Уверен. — Тогда завтра же поговорю с императором. — Чанбин обнял его. — Пусть готовит указ. --- На Севере бушевала метель. Феликс сидел в оранжерее, прижимая к груди горячую кружку с травяным чаем, и смотрел, как за стеклом кружатся снежные вихри. Здесь, среди цветов, было тепло и уютно, и война казалась далёким страшным сном. Дверь открылась, впуская клуб морозного воздуха. — Замёрзнешь, — сказал Минхо, входя и быстро закрывая за собой дверь. — Чего не в доме? — Здесь красиво. — Феликс улыбнулся. — И цветы без меня скучают. — А я? — Минхо подошёл и сел рядом. — Я тоже без тебя скучаю. Даже когда ты в соседней комнате. — Ты стал слишком сентиментальным, — засмеялся Феликс. — Это ты виноват. — Минхо взял его за руку. — Раньше я был суровым северным королём. Никто не смел надо мной смеяться. — А теперь? — А теперь я сижу в оранжерее, пью чай с садовником и думаю, как же мне повезло. Феликс покраснел и уткнулся носом ему в плечо. — Я тоже думаю, — прошептал он. — Каждый день. Они сидели среди цветов, и за окном выла вьюга, но здесь было тепло. Потому что они были вместе — Кстати, — сказал Минхо, — пришло письмо от Чана. Они предлагают встретиться весной. Устроить большой праздник в честь победы. — Приедем? — Феликс оживился. — Обязательно. — Минхо поцеловал его в макушку. — Соскучился по друзьям? — Очень. — Значит, поедем. Весной. Всей семьёй. --- В обсерватории было тихо. Сынмин сидел у телескопа, но не смотрел в него. Он смотрел на спящего Хёнджина, который устроился на узкой койке и, кажется, видел десятый сон. За эти месяцы Хёнджин привык засыпать здесь, под звёздами. Говорил, что только здесь может по-настоящему отдохнуть от дворцовых интриг. Сынмин не возражал. Наоборот — каждый раз, просыпаясь и видя рядом это лицо, он чувствовал, как сердце наполняется теплом. — Ты опять не спишь, — вдруг сказал Хёнджин, не открывая глаз. — А ты опять притворяешься спящим. — Не притворяюсь. Просто чувствую, когда ты на меня смотришь. Сынмин улыбнулся. — Иди сюда, — позвал Хёнджин, протягивая руку. Сынмин лёг рядом, и они замерли в обнимку, глядя в стеклянный купол, за которым сияли звёзды. — Знаешь, — сказал Сынмин, — я раньше думал, что моя жизнь — это наблюдать за звёздами. Что я буду один, и меня это устраивает. — А теперь? — А теперь не представляю жизни без тебя. Хёнджин повернулся и поцеловал его. — Я тоже, — прошептал он. — Ни за что не представляю. --- Утро в императорском дворце началось с визита Чанбина. — Ваше Величество, — поклонился он, входя в малый зал, где Чан уже разбирал утренние доклады. — Прошу об аудиенции. — Для тебя всегда открыто, — Чан отложил бумаги. — Что случилось? — Личное дело. — Чанбин помялся. — Мы с Джисоном хотим официально скрепить наш союз. Чтобы все знали: мы семья. Чан улыбнулся. — Наконец-то, — сказал он. — Я думал, вы никогда не попросите. — Ждали подходящего момента. — Момент настал. — Чан встал и подошёл к нему. — Я подготовлю указ. И устроим праздник. Весной, когда приедут Минхо с Феликсом. — Спасибо, Ваше Величество. — Не за что, друг. — Чан похлопал его по плечу. — Вы заслужили счастье. Чанбин вышел, а Чан вернулся к бумагам, но мысли его были далеко. О том, как хорошо, что после всего у них есть возможность быть счастливыми. Вошёл Чонин с подносом, на котором дымились чашки с чаем. — Ты опять работаешь без завтрака, — укоризненно сказал он, ставя поднос на стол. — Хёнджин жалуется, что ты совсем себя не бережёшь. — Хёнджин слишком много болтает, — усмехнулся Чан, притягивая Чонина к себе. — Но ты права. Надо делать перерывы. — Вот именно. — Чонин чмокнул его в щёку и сел рядом. — Давай я помогу. Хёнджин уже начал меня учить. — Серьёзно? — Да. Вчера разбирали отчёты казначейства. Оказывается, это очень интересно. Чан смотрел на него с гордостью. Его мальчик рос. Становился сильным, уверенным, мудрым. — Ты удивительная, — сказал он. — Знаешь это? — Знаю. — Чонин улыбнулся. — Потому что ты рядом. --- Дни шли за днями, складываясь в недели. Чонин учился управлению, Чан правил империей, Чанбин и Джисон готовились к новой церемонии, Минхо и Феликс писали письма, Хёнджин и Сынмин встречали рассветы в обсерватории. Жизнь налаживалась. Иногда Чан ловил себя на мысли, что слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но потом смотрел на Чонина, спящего рядом, и понимал: это правда. Это их жизнь. И она прекрасна. --- Весна пришла неожиданно рано. Снег растаял, зазеленела трава, зацвели первые цветы. В оранжерее Чонгук хлопотал над рассадой, готовясь к приезду Феликса. Во дворце шли последние приготовления к большому празднику. Гости с Севера прибыли в полдень. Феликс выскочил из паланкина раньше, чем тот остановился, и бросился обнимать Чонина. — Соскучилась! — кричал он. — Ужасно соскучилась! — Я тоже, — смеялся Чонин, кружа его в объятиях. — Показывай своего северного короля! Минхо спешился и подошёл к Чану. Они обнялись по-мужски, крепко. — Рад видеть, друг, — сказал Чан. — Взаимно. — Минхо улыбнулся. — Мирное небо тебе к лицу. — И тебе. Вечером собрались все вместе. Чанбин и Джисон, Хёнджин и Сынмин, Чан и Чонин, Минхо и Феликс. Сидели в малом зале, пили вино, вспоминали прошлое и строили планы на будущее. — Знаете, — сказал Джисон, — я тут подумал: а ведь год назад мы и представить не могли, что будем вот так сидеть. Все вместе. Счастливые. — Жизнь умеет удивлять, — ответил Чан. — И дарить подарки, — добавил Чонин, глядя на него. — Самый главный подарок — это вы, — тихо сказал Сынмин, и все согласно закивали. Они подняли бокалы. — За нас, — провозгласил Чан. — За любовь. За дружбу. За то, чтобы всегда быть вместе. — За нас! Бокалы звенели, и за окнами цвела весна, и впереди была целая жизнь. --- На следующее утро состоялась церемония. Чанбин и Джисон стояли перед алтарём, держась за руки. Вокруг собрались все: императорская чета, северные гости, придворные, воины. — Согласны ли вы, — спросил жрец, — взять друг друга в супруги перед лицом богов и людей? — Согласен, — сказал Чанбин. — Согласен, — сказал Джисон. Они обменялись кольцами и поцеловались под аплодисменты. Феликс плакал от счастья, уткнувшись в плечо Минхо. Чонин улыбался, сжимая руку Чана. Хёнджин и Сынмин смотрели друг на друга и знали: их черёд тоже придёт. — Теперь вы семья, — объявил жрец. — Навеки. Чанбин подхватил Джисона на руки и закружил под смех и крики «горько!». Это был день счастья. Настоящего, заслуженного, выстраданного. --- Вечером, когда гости разошлись, Чан и Чонин стояли на балконе и смотрели на закат. — Счастлив? — спросил Чан. — Безумно, — ответил Чонин. — Я тоже. Чан обнял его, и они замерли в этом объятии, глядя, как солнце медленно опускается за горизонт, окрашивая небо в розовые тона. — Что дальше? — спросил Чонин. — Жизнь, — ответил Чан. — Просто жизнь. С её радостями и трудностями. Но вместе. — Вместе, — эхом отозвался Чонин. — Навсегда. — Навсегда. Они поцеловались, и закат осветил их золотом. --- Конец второй части второго сезона. # Сезон 2. Часть 3: Испытание *Империя Хванан, императорский дворец. Лето, три месяца спустя после свадьбы Чанбина и Джисона.* --- Глава 3. Гроза --- Лето в этом году выдалось жарким. Солнце палило нещадно с самого утра, и даже в тенистых садах дворца было душно. Воздух дрожал над каменными плитами, цветы в оранжерее поникли, несмотря на все старания Чонгука, и только по вечерам, когда спадала жара, можно было вздохнуть свободно. Чонин сидел в тени старого кедра, разбирая свитки с отчётами. Хёнджин оказался строгим учителем — он заставлял её вникать в каждую цифру, каждый пункт, каждую жалобу. Но Чонин не жаловался. Ей нравилось чувствовать себя полезной, нужной, способной помочь Чану. — Отдыхаешь? — раздался голос сверху. Чонин поднял голову и улыбнулась. Над ней стоял Чан с кувшином холодного рисового отвара. — Работаю, — поправила она, принимая кувшин. — Но отдых тоже не помешает. Чан опустился рядом на траву, опираясь спиной о ствол. — Ты меня пугаешь, — сказал он, глядя на него с улыбкой. — Скоро будешь разбираться в налогах лучше меня. — Не лучше, — Чонин отпил глоток. — Но достаточно, чтобы подменить тебя, если понадобится. — Знаешь, — Чан взял её за руку, — я иногда думаю: как мне повезло, что именно ты тогда танцевал в тронном зале. Что я решил остаться. Что не побоялся. — Я тоже думаю. — Чонин прильнул к его плечу. — И каждый раз удивляюсь. — Чему? — Тому, что можно быть такой счастливым. Они сидели в тени кедра, и лёгкий ветерок шевелил листву, и это было блаженство. Но идиллия длилась недолго. Со стороны дворца послышался топот, и вскоре показался Хёнджин, запыхавшийся и взволнованный. — Ваше Величество, — выдохнул он, подбегая. — Беда. Чан вскочил мгновенно, и Чонин почувствовал, как сердце ухнуло в пятки. — Что случилось? — Гонец с южных провинций. Засуха. Третий месяц нет дождей. Урожай погибает. Люди голодают. Чан побледнел. — Насколько всё плохо? — Очень плохо. — Хёнджин протянул свиток. — Губернаторы просят помощи. Если не принять меры, начнётся голод. А за ним — бунты. Чан развернул свиток, пробежал глазами и закрыл глаза. — Этого нам только не хватало, — прошептал он. Чонин встал рядом и взял его за руку. — Мы справимся, — сказал она твёрдо. — Мы вместе. И у нас есть друзья. Чан посмотрел на него и нашёл в его глазах ту силу, которой ему сейчас так не хватало. — Ты прав. — Он повернулся к Хёнджину. — Собирай совет. Через час. И пригласи Минхо — он ещё здесь? — Завтра уезжал, но я задержу. — Хорошо. Действуй. Хёнджин убежал. Чан обнял Чонина. — Спасибо, что ты есть, — прошептал он. — Спасибо, что ты у меня есть. — Чонин поцеловал его в щёку. — Идём. Нас ждут. --- Совет собрался в малом зале. Чан сидел во главе стола, рядом с ним — Чонин. Напротив — Минхо, Чанбин, Хёнджин. Чуть поодаль — Джисон и Сынмин, которых пригласили как советников. — Ситуация критическая, — начал Чан. — Южные провинции страдают от засухи. Если в ближайший месяц не пойдут дожди, мы потеряем урожай. А за ним — людей. — Что можно сделать? — спросил Чанбин. — Открыть государственные амбары, — ответил Хёнджин. — Раздавать зерно нуждающимся. Но этого хватит ненадолго. — Нужно подвозить воду, — подал голос Джисон. — Организовать обозы из северных рек. — Это долго и дорого, — покачал головой Минхо. — Пока довезёшь, половина испарится. — А если копать каналы? — предложил Чонин. Все посмотрели на него. — Я читал в древних хрониках, — продолжила она, — что в старые времена при засухе прокладывали каналы от рек к полям. Это требовало много людей, но спасало урожай. Чан смотрел на него с гордостью. — Умница, — сказал он. — Это выход. — Людей хватит, — добавил Чанбин. — Армия поможет. Солдаты не только воевать умеют. — Я тоже отправлю людей с Севера, — кивнул Минхо. — Мы сильные, выносливые. Наш опыт пригодится. — А я рассчитаю, где лучше копать, — тихо сказал Сынмин. — Если посмотреть на карту звёздного неба, можно определить места с близкими грунтовыми водами. Чан обвёл взглядом собравшихся и почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. — Спасибо вам, — сказал он. — За то, что вы есть. За то, что не бросаете в беде. — Мы семья, — просто ответил Минхо. — А семья не бросает. --- Работы начались на рассвете следующего дня. Тысячи людей — солдаты, крестьяне, горожане — вышли копать каналы. Чанбин и Джисон руководили работами, носились вдоль строек, подбадривали уставших. Минхо со своими северянами взял самый тяжёлый участок — там, где почва была каменистой. Хёнджин координировал поставки продовольствия и воды для рабочих. Сынмин с утра до ночи сидел над картами, высчитывая оптимальные маршруты. А Чан и Чонин объезжали провинции, раздавая зерно из государственных амбаров и поднимая дух людей. — Смотри, — сказал Чонин однажды вечером, когда они остановились на ночлег в маленькой деревне. — Дети играют. Смеются. Значит, не всё так плохо. — Потому что мы здесь, — ответил Чан. — Потому что они видят, что император не бросил их. — Это важно? — Это важнее всего. — Чан обнял его. — Народ должен знать, что правитель с ними. В горе и в радости. Чонин прильнул к нему. — Я так устал, — прошептал он. — Но так счастлив. Странно, да? — Нет. — Чан поцеловал её в макушку. — Не странно. Потому что мы делаем доброе дело. Вместе. --- Через месяц пошли дожди. Сначала робкие, неуверенные, а потом — настоящий ливень, который хлынул на иссушенную землю, наполняя реки, орошая поля, возвращая жизнь. Чан и Чонин стояли под навесом и смотрели, как вода заливает всё вокруг. — Получилось, — сказал Чонин, и голос его дрожал. — У нас получилось. — У нас, — подтвердил Чан, прижимая его к себе. — У всех нас. Рядом стояли Чанбин и Джисон, мокрые до нитки, но счастливые. Минхо и Феликс (Феликс приехал помочь, как только узнал о беде) обнимались под дождём, не боясь промокнуть. Хёнджин и Сынмин прятались под деревом, но тоже улыбались. — Я никогда не думал, что буду так радоваться дождю, — сказал Джисон. — Я тоже, — ответил Чанбин. — Но сейчас это лучшее, что могло случиться. — Спасибо тебе, — вдруг сказал Джисон. — За то, что был рядом. За то, что не дал упасть духом. — Всегда, — ответил Чанбин. — Всегда рядом. Они поцеловались под дождём, и это было красиво. --- Через неделю, когда вода ушла и земля начала оживать, в южных провинциях устроили праздник. Люди вышли на улицы с цветами и песнями. Благодарили императора, его супругу, воинов, северян — всех, кто помог им выжить. — Смотри, — Чонин указал на группу крестьян, которые плясали вокруг костра. — Они счастливы. — Потому что живы, — ответил Чан. — Потому что урожай спасён. Потому что мы не бросили их. — Это главное, да? — Это самое главное. — Чан повернулся к ней. — Знаешь, я раньше думал, что быть императором — это править. Приказывать. Контролировать. — А теперь? — А теперь я знаю, что быть императором — это служить. Своему народу. Своей семье. Своей любви. Чонин улыбнулся и поцеловал его. — Ты хороший император, — сказала он. — Лучший. — Потому что ты рядом. Они стояли среди празднующих людей, и это было счастье. --- Через месяц, когда всё вернулось на круги своя, во дворце устроили большой пир в честь спасения урожая. Собрались все те же: Чан и Чонин, Чанбин и Джисон, Минхо и Феликс, Хёнджин и Сынмин. Пили вино, ели яства, вспоминали прошедшие месяцы. — Знаете, — сказал Феликс, — я раньше думал, что моё место — в оранжерее. Среди цветов. Что я не создан для больших дел. — А теперь? — спросил Чонин. — А теперь знаю, что цветы — это тоже большое дело. — Феликс улыбнулся. — Они дарят радость. А радость — это то, ради чего стоит жить. — Мудро, — кивнул Минхо. — Ты у меня мудрый. — Это ты меня таким сделал. — Нет. Это ты сам. Они чокнулись и выпили. — Друзья, — поднял бокал Чан. — Я хочу сказать вам спасибо. За всё. За то, что вы есть. За то, что не бросили в трудную минуту. За то, что мы — семья. — За семью! — подхватили все. Бокалы звенели, и за окнами сияли звёзды, и жизнь была прекрасна. --- Ночью, когда все разошлись, Чан и Чонин стояли на балконе. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Чонин. — О чём? — О том, что всё не зря. Война, засуха, трудности — всё это было не зря. Потому что теперь мы знаем цену счастью. — И какова она? — Бесценна. — Чонин повернулся к нему. — Потому что счастье — это не когда всё хорошо. Это когда есть с кем разделить и радость, и горе. Чан обнял её. — Ты удивительная, — сказал он. — Знаешь это? — Знаю. — Чонин улыбнулся. — Потому что ты рядом. Они поцеловались под звёздным небом, и впереди была вечность. --- Конец третьей части второго сезона. Сезон 2. Часть 4: Семья *Империя Хванан, императорский дворец. Осень, год спустя после засухи.* --- Глава 4. Новая жизнь --- Осень в этом году выдалась на удивление тёплой. Листья медленно желтели, не торопясь опадать, и солнце всё ещё грело почти по-летнему. В садах дворца цвели поздние хризантемы, и воздух был напоён их горьковатым ароматом. Чонин сидел на скамье у пруда с лотосами и смотрела на воду. В её руках был небольшой свёрток, который она разворачивала и сворачивала уже в сотый раз. Письмо с Севера. От Феликса. «Дорогой Чонин! У нас огромная новость. Я жду ребёнка. Да-да, ты не ослышался. Минхо на седьмом небе от счастья, хотя и старается этого не показывать. Он уже приказал строить детскую рядом с оранжереей, представляешь? Говорит, чтобы ребёнок с младенчества привыкал к цветам. Я так счастлив, что боюсь дышать. Напиши, как у вас. Скучаю. Твой Феликс». Чонин перечитал письмо ещё раз и улыбнулся. Феликс будет матерью. Это казалось таким естественным и таким удивительным одновременно. — О чём задумался? — Чан подошёл бесшумно и сел рядом. — О Феликсе. — Чонин протянул ему письмо. — Он ждёт ребёнка. Чан прочитал и широко улыбнулся. — Вот это новость! — Он обнял Чонина. — Минхо — отец. Представляешь этого сурового северного короля с младенцем на руках? — Представляю. — Чонин рассмеялся. — И мне кажется, он будет замечательным отцом. — Не сомневаюсь. — Чан помолчал. — А ты? Ты бы хотел? Чонин замер. — Ребёнка? — переспросила она тихо. — Нашего? — Нашего, — подтвердил Чан. — Я понимаю, что это сложно. Что во дворце будут пересуды. Что нам придётся объяснять, как это возможно. Но... я хочу. Очень. Чонин смотрел на него и чувствовал, как сердце наполняется теплом. — Я тоже, — прошептала он. — Очень хочу. Они обнялись, и над ними шелестели золотые листья, и мир казался бесконечно добрым. --- В казарме Чанбин и Джисон тоже говорили о детях. Вернее, говорил в основном Джисон, а Чанбин слушал и иногда вставлял короткие замечания. — Представляешь, Феликс будет мамой! — щебетал Джисон, расхаживая по комнате. — А мы? Мы тоже могли бы... — Кто из нас будет рожать? — сухо спросил Чанбин. — Ну... — Джисон замялся. — Есть же сироты. В приютах. Мы могли бы взять ребёнка. Воспитать. Чанбин поднял на него глаза. — Ты серьёзно? — Серьёзно. — Джисон сел рядом. — Я хочу семью. Настоящую. С тобой. С детьми. Чтобы по дому бегала мелюзга, чтобы было шумно, весело, чтобы... — Чтобы нам некогда было спать, — закончил Чанбин, но в голосе его звучала улыбка. — Ну да. — Джисон засмеялся. — И это тоже. Чанбин взял его за руку. — Хорошо, — сказал он. — Давай. Когда захочешь — поедем в приют. Выберем. — Правда? — Правда. Джисон повис у него на шее. — Я тебя обожаю, — прошептал он. — Ты знаешь? — Знаю. — Чанбин погладил его по спине. — И я тебя. --- В обсерватории было холодно, но Сынмин не замечал этого. Он сидел у телескопа и смотрел на небо, как делал это каждый вечер. Только теперь рядом с ним был не только Хёнджин, но и маленький свёрток на руках у того. — Ты уверен, что ей не холодно? — спросил Сынмин, косясь на ребёнка. — Уверен. — Хёнджин укутал свёрток плотнее. — Она же северянка, как и мы. Привыкнет. Их дочери было три месяца. Маленькая Лиа — дитя любви, рождённое вопреки всем законам природы, но такое долгожданное и родное. — Посмотри на неё, — Сынмин наконец оторвался от телескопа и подошёл ближе. — Она спит и улыбается. — Счастливая, — Хёнджин покачал дочку на руках. — Не знает ещё, что такое интриги и заговоры. — Узнает. Но не скоро. — Сынмин прильнул к нему, глядя на крошечное личико. — А пока пусть спит. Пусть растёт. Пусть знает только любовь. — Ты хороший отец, — вдруг сказал Хёнджин. — Я? — Сынмин удивился. — Я только и делаю, что сижу у телескопа. — Ты учишь её смотреть на звёзды. Это важнее всего. Они замерли втроём, глядя на небо, где зажигались первые вечерние звёзды. --- На Севере бушевала метель, но в оранжерее было тепло. Феликс сидела в кресле-качалке, прижимая к груди маленький свёрток. Минхо стоял рядом, положив руку ей на плечо, и смотрел на крошечное личико их сына. — Как назовём? — спросил Феликс. — Север, — ответил Минхо. — В честь моей земли. — Север? — Феликс улыбнулась. — Необычно. — Он и есть необычный. — Минхо осторожно коснулся пальцем щёчки младенца. — Сын садовника и короля. Такого ещё не было. — Будет, — Феликс подняла на него сияющие глаза. — Будет много. У нас ещё будут дети. — Ты уверена? — Минхо нахмурился. — Это тяжело. Опасно. — Но оно того стоит. — Феликс посмотрела на сына. — Посмотри на него. Разве может быть что-то прекраснее? Минхо наклонился и поцеловал её. — Ты прекраснее, — сказал он. — Ты и он. Вы оба. За окнами выла вьюга, но здесь, в оранжерее, среди цветов и тепла, было их маленькое счастье. Настоящее. Вечное. --- Весной все собрались в императорском дворце. Повод был радостный — первая встреча всех детей. Маленький Север с Севера, крошка Лиа из обсерватории, и... двойняшки, которых ждали Чан и Чонин. — Как ты себя чувствуешь? — Чан суетился вокруг Чонина, поправляя подушки, одеяла, поднося чай. — Как слон, — улыбалась Чонин, поглаживая огромный живот. — Но счастливый слон. Двойняшки должны были появиться со дня на день, и Чан места себе не находил от волнения. — Всё будет хорошо, — успокаивал его Минхо, сидя в кресле с сыном на руках. — Мы все здесь. Мы поможем. — Знаю, — Чан выдохнул. — Просто... я так боюсь. — Это нормально, — кивнул Чанбин, рядом с которым сидел Джисон с трёхлетним мальчиком на коленях. Тоже приёмным, но уже безумно любимым. — Я каждый день боюсь. За него. За себя. За нашу семью. — И это не проходит? — спросил Чан. — Нет. — Чанбин покачал головой. — Но это и не нужно. Страх — это часть любви. Он напоминает, что нам есть что терять. В комнате повисла тишина. Каждый думал о своём. — Друзья, — сказал вдруг Сынмин, держа на руках Лию, — звёзды сегодня особенно яркие. Это хороший знак. — Для чего? — спросил Феликс. — Для новой жизни. — Сынмин улыбнулся. — Для всех нас. --- Через три дня Чонин родил. Двойня — мальчика и девочку. Крики новорождённых разнеслись по всему дворцу, и Чан, услышав их, рухнул на колени прямо в коридоре и разрыдался. — Живы, — шептал он. — Все живы. В покои впустили только самых близких. — Познакомьтесь, — Чонин, уставший, но счастливый, показала на два свёртка у груди. — Это Хван и это Хвана. В честь империи. — Хван и Хвана, — повторил Минхо. — Красиво. — Наследники, — кивнул Чанбин. — Любовь, — прошептал Феликс, глядя на Чонина сияющими глазами. Они стояли вокруг кровати, и это была семья. Не по крови — по духу. По любви. По выбору. -- Прошёл год. Дети росли, дворцовые коридоры наполнились детским смехом и топотом маленьких ножек. Чан и Чонин учились быть родителями — иногда ссорились из-за методов воспитания, но всегда мирились, глядя на то, как Хван и Хвана тянут к ним ручки. На Севере подрастал маленький Север, уже твёрдо стоящий на ногах и требующий, чтобы его водили в оранжерею каждый день. В обсерватории Лия показывала пальчиком на звёзды и лепетала что-то на своём, младенческом языке. В казарме приёмный сын Чанбина и Джисона — мальчик по имени Сон, которого они взяли из приюта полугодом раньше — учился держать деревянный меч и мечтал стать рыцарем, как его отцы. — Смотри на них, — сказал Чан однажды вечером, обнимая Чонина на балконе. — Как они растут. — Как мы, — ответил Чонин. — В любви. — В любви, — повторил Чан. — Это главное. Они смотрели на закат, и где-то вдалеке смеялись их дети, и это было счастье. Настоящее. Живое. Вечное. --- Конец четвёртой части второго сезона. Сезон 2. Часть 5: Наследие Империя Хванан, императорский дворец. Десять лет спустя. --- Глава 5. Дети --- Осень снова вступила в свои права, но теперь это была особенная осень. Чонин стоял на том же самом мостике у пруда с лотосами, где когда-то тайком встречался с Чаном. Только теперь рядом с ней стояли двое десятилетних детей — Хван и Хвана, их близнецы. — Мам, смотри, — Хвана тянула её за рукав, указывая на большую золотую рыбину в пруду. — Она такая красивая! — Как ты, — улыбнулся Чонин, погладив дочь по голове. — А я поймаю её! — Хван уже засучивал рукава, готовясь лезть в воду. — Даже не думай, — раздался строгий голос сзади. Чан подошёл и водрузил руку на плечо сына. — Рыбы в императорском пруду неприкосновенны. Это закон. — Скучный закон, — надулся Хван, но спорить с отцом не посмел. — Зато справедливый, — Чан потрепал его по волосам. — А теперь бегите, вас ждёт учитель фехтования. Чанбин обещал сегодня показать новый приём. Дети с визгом умчались, оставив родителей наедине. — Они так быстро растут, — вздохнул Чонин, прижимаясь к Чану. — Слишком быстро, — согласился он. — Кажется, только вчера мы держали их на руках, а сегодня уже спорят с нами. — В кого они такие упрямые? — Понятия не имею. — Чан улыбнулся и поцеловал её в висок. — Наверное, в тебя. — Это ты упрямый, — засмеялся Чонин. — Ты настоял на том, чтобы жениться на мне, несмотря на все сплетни. — И ни разу не пожалел. Они стояли на мостике, и осеннее солнце золотило их волосы, в которых уже пробивалась первая седина. Десять лет брака. Десять лет счастья. Десять лет испытаний, которые они прошли вместе. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Чонин. — О чём? — О том, что всё было не зря. Вся боль, все страхи, все потери — они привели нас сюда. К этому моменту. — К этому моменту, — эхом отозвался Чан. — И к ним. Они смотрели вслед убегающим детям, и это было счастье. --- На плацу гремели учебные бои. Чанбин, всё такой же крепкий и суровый, наблюдал за тренировкой. Рядом с ним стоял Джисон, уже не тот молодой сорванец, что когда-то опаздывал на занятия, а уважаемый командир отряда. В центре плаца сражались трое: Хван и Хвана с деревянными мечами против... маленького Севера, приехавшего с родителями погостить. — Давай, Север! — кричал Феликс с трибуны, подпрыгивая от возбуждения. — Покажи им! Минхо стоял рядом, скрестив руки на груди, и на его суровом лице играла едва заметная улыбка. Северу было одиннадцать. Он был высок для своего возраста, светловолосый и голубоглазый — копия отца, но с веснушками Феликса на носу. И он был чертовски хорош в бою. — Лови! — крикнул он, делая обманный выпад и выбивая меч у Хвана. — Ай! — Хван покатился по земле, но тут же вскочил. — Нечестно! — Всё честно, — прогудел Чанбин. — Север победил. Хвана, не прячься за брата. Хвана, которая пыталась незаметно обойти противника сзади, вздохнула и вышла вперёд. — Сдаюсь, — сказала она с достоинством. — Ты сильнее. — Ты просто хитрее, — улыбнулся Север, протягивая ей руку. — В следующий раз я буду осторожнее. Они обменялись рукопожатием, и Джисон довольно кивнул: — Хорошие дети растут. Достойная смена. — Посмотрим, что скажут лет через десять, — усмехнулся Чанбин. --- В обсерватории было тихо. Сынмин, уже совсем седой, сидел у телескопа. Рядом с ним, забравшись с ногами на высокий табурет, сидела Лия — его двенадцатилетняя дочь. — Пап, а почему звёзды мерцают? — спросила она, глядя в окуляр. — Потому что свет проходит через слои атмосферы, — ответил Сынмин. — Она неоднородна, воздух движется, и свет преломляется. — Скучно, — надулась Лия. — Мама говорит, что это звёзды подмигивают нам. — Мама романтик, — улыбнулся Сынмин. — А я учёный. Но знаешь что? — Что? — Иногда я думаю, что мама права. — Он погладил дочь по голове. — Потому что наука объясняет как, но не объясняет зачем. А зачем — это уже тайна. — И мы никогда не узнаем? — Мы будем пытаться. — Сынмин посмотрел на звёзды. — Всю жизнь. И это прекрасно. В дверях появился Хёнджин с подносом, на котором дымился чай. — Опять про звёзды? — спросил он, ставя поднос на стол. — Лия, иди есть. Твоя любимая выпечка. Лия спрыгнула с табурета и подбежала к отцу. — Пап, а ты правда был шпионом? — спросила она с набитым ртом. — Был, — Хёнджин улыбнулся. — Давно. — А теперь? — А теперь я просто папа. И муж. И иногда советник императора. — Это скучно? — Это счастье, — ответил Хёнджин, глядя на Сынмина. — Самое настоящее. --- Вечером устроили большой семейный ужин. Все собрались в малом зале — Чан и Чонин с близнецами, Минхо и Феликс с Севером, Чанбин и Джисон с приёмным сыном Соном (которому уже исполнилось тринадцать и который мечтал стать рыцарем), Хёнджин и Сынмин с Лией. Дети сидели отдельно, за своим столом, и оживлённо обсуждали что-то своё. Взрослые — за главным, потягивая вино и наблюдая за молодым поколением. — Смотрите на них, — сказал Чонин. — Такие разные. И такие похожие на нас. — Север весь в отца, — кивнул Чан. — Такой же серьёзный и суровый. Но когда улыбается — мамина улыбка. — Лия вся в Сынмина, — добавил Хёнджин. — Звёздами бредит. — А Сон? — Феликс посмотрел на приёмного сына Чанбина и Джисона. — Он точно будет великим воином. — Будет, — кивнул Чанбин. — Если не перестанет спорить с командирами. — Это он в меня, — засмеялся Джисон. — Я тоже спорил. — И до сих пор споришь, — усмехнулся Чанбин, но в голосе его звучала любовь. — А наши? — Чан посмотрел на близнецов. Хван что-то горячо доказывал Северу, размахивая руками. Хвана сидела рядом и закатывала глаза. — Хван — копия тебя, — сказал Чонин. — Упрямый, справедливый, немного вспыльчивый. — А Хвана? — спросил Чан. — Хвана — моя. — Чонин улыбнулся. — Танцует. Мечтает. Иногда грустит без причины. — Она будет великой, — уверенно сказал Чан. — Как и ты. — Посмотрим. — Увидим. Они чокнулись и выпили. --- Поздно ночью, когда дети уснули, взрослые вышли на балкон. Осеннее небо было усыпано звёздами. Где-то вдалеке слышался шум ночного дворца — смена караула, шаги слуг, далёкие голоса. — Знаете, — сказал вдруг Минхо, — я никогда не думал, что буду вот так стоять и смотреть на звёзды в компании друзей. Всю жизнь считал, что моя судьба — одиночество. — А теперь? — спросил Феликс, беря его за руку. — А теперь я знаю, что ошибался. — Минхо посмотрел на него. — Самое главное — это семья. Не та, в которой родился, а та, которую создал. — Мы создали, — кивнул Чан. — Все вместе. — И будем создавать дальше, — добавил Чонин. — Дети вырастут, появятся внуки. — И правнуки, — мечтательно протянул Феликс. — Ты хочешь правнуков? — удивился Минхо. — Хочу. — Феликс улыбнулся. — Чтобы вокруг было много-много маленьких людей, которых можно любить. — Ты неисправим, — засмеялся Минхо и поцеловал его. Они стояли на балконе, глядя на звёзды, и это было счастье. --- На следующее утро дети снова убежали играть. Взрослые остались в зале совета, чтобы обсудить дела государственные. Но дела шли хорошо — империя процветала, Север креп, союзы были нерушимы. — Знаете, — сказал Чан, закрывая последний свиток, — я вот о чём думаю. Мы столько лет строили этот мир. Сражались, страдали, теряли. А теперь смотрим на наших детей и понимаем — ради этого всё и было. — Ради них, — согласился Чанбин. — Ради будущего, — кивнул Минхо. — Ради любви, — улыбнулся Чонин. — Знаете, что самое удивительное? — подал голос Сынмин. — Звёзды тогда, во время затмения, предсказывали нам трудную дорогу. Но они не предсказывали счастья. Мы сами его построили. — Сами, — повторил Хёнджин. — Потому что были вместе. — И будем вместе всегда, — закончил Феликс. Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: годы дружбы, испытаний, радостей и горестей. Всё, что сделало их семьёй. --- Вечером Чан и Чонин снова стояли на мостике у пруда. — Знаешь, — сказал Чан, — я вдруг понял одну вещь. — Какую? — Мы не зря прожили эти годы. Не зря боролись. Не зря любили. — Он повернулся к ней. — Потому что теперь есть они. Наши дети. И наши друзья. И наша любовь. Чонин посмотрел на него. На его седые виски, на морщинки у глаз, на тёплую улыбку. — Ты всё такой же красивый, — сказала она. — Врёшь, — засмеялся Чан. — Ни капли. — Она прильнула к нему. — Для меня ты всегда будешь тем императором, который остался после моего танца. Тем, кто сказал «спасибо». Тем, кто полюбил. — А ты для меня — тем танцовщиком, который не побоялся быть настоящим. — Чан обнял её. — И остаёшься им до сих пор. Они поцеловались под звёздами, и это было так же трепетно, как в первый раз. Где-то вдалеке смеялись дети, и жизнь продолжалась. --- Эпилог ко второму сезону *Двадцать лет спустя.* Хван стоял на том же самом мостике, где когда-то стояли его родители. Теперь он был императором. Молодым, сильным, готовым вести империю в будущее. Рядом с ним стояла Хвана — его сестра, его советник, его опора. — Скучаешь по ним? — спросила она. — Скучаю, — признался Хван. — По отцу. По матери. По всем. — Они рядом, — Хвана положила руку ему на плечо. — В нас. В наших детях. В нашей памяти. С другой стороны к ним подошли Север, Лия и Сон — теперь уже взрослые, состоявшиеся люди, правители, воины, учёные. — Смотрите, — Север указал на небо. — Падающая звезда. — Загадайте желание, — улыбнулась Лия. — Я знаю, что загадать, — сказал Хван. — Чтобы наши дети были так же счастливы, как мы. — И чтобы дружба никогда не кончалась, — добавила Хвана. — И чтобы любовь, — закончил Сон. Они стояли на мостике, пятеро детей, пятеро наследников, пятеро друзей. И в этом было обещание вечности. Где-то на небесах, глядя на них, улыбались те, кто когда-то начал эту историю. Чан и Чонин, Минхо и Феликс, Чанбин и Джисон, Хёнджин и Сынмин. Они ушли, но остались в своих детях. В своей любви. В своей империи. И это было настоящим счастьем. --- Конец пятой части второго сезона. Заключительная часть: Вечность *Империя Хванан, императорский дворец. Пятьдесят лет спустя после первой встречи.* --- Эпилог. Начало --- Старый пруд с лотосами всё так же отражал небо. Только лотосов стало больше — Феликс когда-то прислал с Севера редкий сорт, который прижился и теперь цвёл каждое лето, наполняя воздух тонким ароматом. Мостик постарел, но его бережно ремонтировали каждый год — в память о тех, кто когда-то стоял здесь, держась за руки и не смея говорить вслух о своей любви. Хван сидел на скамье у пруда и смотрел на воду. Ему было уже за шестьдесят. Седина давно посеребрила виски, но глаза оставались такими же живыми, как в молодости. Глаза его отца — первого императора, полюбившего танцовщика. — Опять мечтаешь? — раздался голос сзади. Хван обернулся и улыбнулся. К нему подходила Хвана — его сестра-близнец, такая же седая, такая же мудрая. — Воспоминания, — ответил он. — Всё вспоминаю, как мы здесь бегали детьми. Как отец учил нас не падать в пруд. Как мама танцевала для нас на этом мостике. — Мама любила этот мостик, — Хвана села рядом. — Говорила, что здесь началась её настоящая жизнь. — Так и было. — Хван вздохнул. — Как давно это было. И как будто вчера. Они сидели в тишине, вспоминая. Родителей уже не было — Чан ушёл десять лет назад, тихо, во сне, держа за руку своего Чонина. А тот последовал за ним через полгода — сказала, что не может без него, что он ждёт. Они похоронили их рядом, под старым кедром, где они так любили сидеть вдвоём. — Скучаю, — тихо сказала Хвана. — Я тоже. — Хван обнял сестру за плечи. — Но они всегда с нами. В наших детях. В наших внуках. В этой земле. Где-то вдалеке послышался смех — это внуки играли в саду. Новая жизнь, новая надежда, новое продолжение. --- На Севере тоже старели. Минхо и Феликс давно передали правление сыну — Северу, который оказался мудрым и справедливым правителем. Сами же поселились в той самой оранжерее, которую Феликс построил полвека назад. Теперь это был целый сад под стеклом — километры дорожек, тысячи цветов со всего света, деревья, пруды, фонтаны. И в центре — маленький домик, где они проводили свои дни. — Смотри, — Феликс показал на новый бутон, распустившийся на редкой орхидее. — Какой красивый. — Ты красивее, — ответил Минхо, хотя сам уже давно был слеп на один глаз и видел плохо. — Врёшь, — засмеялся Феликс. — Но мне приятно. Они сидели в креслах-качалках, держась за руки, и смотрели, как закат окрашивает стёкла оранжереи в розовый цвет. — Знаешь, о чём я думаю? — спросил Минхо. — О чём? — О том дне, когда я впервые увидел тебя. Ты поливал цветы и даже не посмотрел на меня. А я стоял и думал: кто этот рыжий мальчишка, от которого невозможно оторвать взгляд? — Я испугался тогда, — признался Феликс. — Ты был такой страшный. Суровый. Северный король. — А теперь? — А теперь ты мой супруг. Отец моего сына. Моя жизнь. — Феликс прильнул к его плечу. — Моя любовь. Минхо поцеловал его в седую макушку. — Я прожил бы эту жизнь сто раз, — сказал он. — И в каждой выбирал бы тебя. — И я тебя. За стёклами оранжереи начиналась метель, но здесь было тепло. Как всегда. --- В обсерватории было холодно, но Сынмин не замечал этого уже много лет. Он сидел в своём кресле, укутанный в плед, и смотрел на звёзды. Рядом, на низкой скамье, сидела Лия — его дочь, теперь уже немолодая женщина, унаследовавшая от него любовь к небу. — Пап, ты замёрзнешь, — сказала она, накидывая ему на плечи ещё один плед. — Не замёрзну, — ответил он. — Звёзды греют. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. — Сынмин указал на небо. — Видишь ту звезду? Я назвал её в честь твоей матери. — В честь мамы? — Да. Она такая же яркая. Такая же тёплая. Такая же... моя. Лия улыбнулась и села рядом. — Пап, а ты скучаешь по ней? — Каждый день. — Сынмин вздохнул. — Но она здесь. В этой звезде. В тебе. В твоих детях. В нашей любви. Хёнджина не стало пять лет назад. Он ушёл тихо, во сне, как и Чан. Сынмин проснулся утром и понял, что больше никогда не услышит его шаги за дверью. Но он не плакал. Он смотрел на звёзды и знал: они встретятся. Когда-нибудь. Там, за горизонтом. — Пап, — тихо сказала Лия, — я так рада, что ты у меня есть. — А я рад, что ты у меня есть, — ответил Сынмин. — Ты и твои дети. Вы — моё продолжение. Моя вечность. Они сидели под звёздами, и это было правильно. --- В старой казарме, где когда-то гремели учебные бои, теперь был музей. Чанбин и Джисон сами его организовали, когда передали командование приёмному сыну Сону. Здесь хранились старые мечи, доспехи, знамёна — всё, что напоминало о славных битвах и верной дружбе. Сами они жили в маленьком домике рядом с казармой. Чанбин почти оглох, но Джисон всё равно говорил с ним громко, чтобы он слышал. — Чанбин! — крикнул Джисон, входя в комнату. — Ты опять сидишь в темноте! — Я не в темноте, — ответил Чанбин. — Я вспоминаю. — Что? — Всё. — Чанбин повернулся к нему. — Как мы познакомились. Как ты бегал от меня по плацу. Как я боялся признаться, что ты мне нравишься. — Ты? Боялся? — Джисон засмеялся и сел рядом. — Ты ничего не боялся. — Тебя боялся. — Чанбин взял его за руку. — Боялся, что ты уйдёшь. Что не захочешь быть со мной. Что я слишком старый, слишком суровый, слишком... — Ты самый лучший, — перебил Джисон. — Был и остаёшься. Для меня. Они сидели в полумраке, держась за руки, и это было всё, что им нужно. — Знаешь, — сказал Джисон, — я иногда думаю: а что бы я делал без тебя? — То же, что и я без тебя, — ответил Чанбин. — Просто существовал. А не жил. — Хорошо сказал. — Джисон поцеловал его в щёку. — Для сурового воина ты иногда бываешь поэтом. — Это ты на меня так влияешь. — Наверное. — Джисон улыбнулся. — И это хорошо. --- Через месяц все собрались в императорском дворце. Повод был радостный — столетие империи Хванан. Хван и Хвана устроили грандиозный праздник, на который съехались гости со всего света. Север привёз родителей — Минхо и Феликса, которые, несмотря на возраст, настояли на поездке. Лия приехала с отцом — Сынмин настоял, что хочет в последний раз увидеть всех друзей. Сон сопровождал Чанбина и Джисона, которые уже с трудом ходили, но сидеть дома наотрез отказались. Они собрались в том самом малом зале, где когда-то праздновали свои свадьбы, рождения детей, победы. Теперь здесь были только они — старики, прошедшие вместе полвека. — Друзья, — сказал Хван, поднимая бокал. — Сегодня особенный день. Столетие империи, которую строили наши родители. И которую мы продолжаем строить. — За родителей, — поднял бокал Север. — За родителей, — отозвались все. Пили молча. Каждый думал о своём. — Знаете, — сказал вдруг Феликс, — я тут вспоминал, как мы впервые встретились. Чонин, ты танцевал в тронном зале, а я боялась даже подойти к тебе. — А я боялась всего, — ответила Хвана, которая очень походила на мать. — Мама рассказывала. — Она была удивительной, — кивнул Минхо. — Как и все вы. — Как и все мы, — поправил Джисон. Они смотрели друг на друга и видели не стариков с морщинами и сединой, а тех молодых, полных надежд людей, какими были когда-то. — А помните войну? — спросил Чанбин. — Помним, — ответил Сынмин. — И затмение. И засуху. И всё. — И всё это мы пережили вместе. — Вместе, — эхом отозвались все. --- Вечером, когда гости разошлись, Хван и Хвана вышли на балкон. — Смотри, — Хвана указала на небо. — Звёзды. — Как тогда, — кивнул Хван. — Когда мама с папой стояли здесь и смотрели на них. — Думаешь, они там? — Хвана подняла глаза. — Смотрят на нас? — Уверен. — Хван обнял сестру. — Они всегда с нами. — И будут всегда. — Всегда. Они стояли на балконе, брат и сестра, двое из той удивительной семьи, что началась с танца в тронном зале и тайных встреч у пруда. Внизу, в саду, гуляли их дети и внуки. Жизнь продолжалась. --- На следующее утро не стало Сынмина. Он ушёл во сне, как и хотел. Лия нашла его утром в кресле у телескопа — он смотрел на звёзды и улыбался. — Он счастлив, — сказала она, вытирая слёзы. — Он теперь с мамой. Через три месяца не стало Чанбина и Джисона — они ушли в один день, держась за руки, как и жили. — Они не могли друг без друга, — сказал Сон, хороня отцов. — Ни минуты. А ещё через полгода Минхо и Феликс ушли почти одновременно — с разницей в неделю. Север сказал, что отец просто не захотел жить без своего садовника. Хван и Хвана остались последними. — Мы должны жить дальше, — сказал Хван сестре. — Ради них. Ради наших детей. Ради всего, что они построили. — Знаю, — ответила Хвана. — Просто иногда так тяжело. — Всегда тяжело. — Хван обнял её. — Но мы справимся. Мы же их дети. — Их дети, — повторила Хвана. — Навсегда. --- Прошло ещё десять лет. Хван и Хвана сидели на том самом мостике у пруда с лотосами. Им было уже за семьдесят, но они всё так же приходили сюда каждый вечер. — Знаешь, — сказал Хван, — я вдруг понял одну вещь. — Какую? — Наши родители прожили удивительную жизнь. Они любили, страдали, боролись, побеждали. И всё это — ради нас. Ради того, чтобы мы были. — Чтобы мы были, — эхом отозвалась Хвана. — И чтобы наши дети были. — И внуки. — И правнуки. Они смотрели на воду, в которой отражались первые звёзды. — Хван, — тихо сказала Хвана, — ты веришь, что мы встретимся с ними? — Верю. — Хван улыбнулся. — Где-то там, за горизонтом. Там, где танцуют вечно. — Как мама? — Как мама. И папа будет смотреть. — И все остальные. — Все. Они замолчали. Где-то вдалеке пели птицы, готовясь ко сну. Вода тихо плескалась о берега. Жизнь продолжалась. Любовь продолжалась. Всё только начиналось. --- ФИНАЛ *Империя Хванан, вечность спустя.* На том самом мостике у пруда с лотосами стояли двое. Они были молоды и прекрасны. Он — в императорских одеждах, он — в лёгком танцевальном ханбоке. — Ты веришь в вечность? — спросила он. — Верю, — ответил он. — Потому что она уже здесь. Он взял его за руку, и они посмотрели на звёзды, отражающиеся в воде. Где-то там, высоко-высоко, среди бесконечных миров, танцевали те, кто когда-то начал эту историю. Чан и Чонин кружились в медленном танце под музыку сфер. Минхо и Феликс сидели в бесконечной оранжерее, где цветы никогда не увядали. Чанбин и Джисон фехтовали на облаках, смеясь и подшучивая друг над другом. Хёнджин и Сынмин смотрели на звёзды, которые теперь были у них под ногами. Они были вместе. Навсегда. Как и те, кто остался на земле. Как и те, кто только начинал свой путь. Любовь не умирает. Она продолжается в детях, во внуках, в правнуках. В каждом поцелуе, в каждом взгляде, в каждом танце. КОНЕЦ