Корректор

Клиника «Харбор-Медикал» стояла в тихом районе, куда не долетал даже отдалённый гул порта. Аккуратные дорожки, подстриженные кусты, скамейки, выкрашенные свежей краской. Здесь пахло деньгами и надеждой — той особенной смесью, которая встречается только в местах, где богатые люди пытаются отсрочить неизбежное.   Лесли припарковал машину в тени большого клёна, вышел, обошёл капот и открыл пассажирскую дверь. Мать ждала, уже потянувшись к нему своей тонкой, прозрачной рукой.   — Лесли, милый, не надо, я сама...   — Не спорь, мама. — Он говорил мягко, но руку не убрал. — Дорожка скользкая после дождя.   Элеонора Стюарт вздохнула, но позволила сыну помочь ей выйти. Она держалась прямо, с достоинством женщины, которая знает себе цену, но каждый шаг давался ей с трудом. Лесли чувствовал, как дрожит её рука, опирающаяся на его локоть. Сердце пропустило удар.   Новые таблетки не помогают. Нужно пробовать другое. Нужно больше денег.   — Какой чудесный сад, — сказала мать, останавливаясь, чтобы перевести дух. — Смотри, Лесли, розы ещё цветут. В октябре-то.   — Это специальный сорт, мама. Морозоустойчивый. Я узнавал.   Она посмотрела на него с той особенной, материнской гордостью, от которой у Лесли всегда сжималось внутри.   — Ты обо всем узнаешь, сынок. Ты у меня такой... основательный.   Основательный. Лесли улыбнулся про себя. Если бы она знала, какую основу он закладывает под её спокойствие.   В приёмной их ждали. Доктор Эванс, главный кардиолог клиники, встретил их лично — привилегия для пациентов, которые платят наличными и без задержек. Лесли нравился этот человек. Не потому, что он был талантлив (хотя был), а потому, что он не задавал лишних вопросов. Деньги — обследование — результат. Чистая, прозрачная схема.   — Миссис Стюарт, рад вас видеть. — Доктор Эванс взял её руку в свои, улыбнулся ободряюще. — Вы сегодня просто сияете.   — Это всё сын, доктор. Он меня балует. Вчера принес мои любимые пирожные из той кондитерской, что на Пятой...   — Мама, — мягко перебил Лесли, — доктору, наверное, неинтересно про пирожные.   — Мне очень интересно, — возразил Эванс, бросив быстрый взгляд на Лесли. — Пирожные — это важно. Особенно когда их приносят с любовью.   Лесли кивнул с безупречной вежливостью. Внутри же, за этой маской, крутились совсем другие мысли: Счёт за сегодняшний визит — восемьсот. Новые анализы — ещё шестьсот. Лекарства, которые он выпишет — минимум тысяча в месяц. Итого: две тысячи четыреста.   Он помог матери раздеться в смотровой, поправил подушку на кушетке, поцеловал в лоб.   — Я подожду в коридоре, мама.   — Ты же не уйдешь?   — Я никуда не уйду. Я буду здесь.   Дверь закрылась. Лесли сел на пластиковый стул в пустом коридоре и достал из внутреннего кармана маленький блокнот. Не тот, кожаный, с журналом коррекций. Другой — для повседневных записей, для цифр, которые не имеют отношения к глазам и смерти.   Он открыл страницу, испещрённую столбцами, и начал быстро подсчитывать.   Доходная часть:   · Операция №47 (Марчелло): чистыми ~ 9 800 · Остаток с прошлого месяца: 14 500 · Итого в фонде: 24 300   Расходная часть:   · Клиника (сегодня): 2 400 · Лекарства на месяц: 1 100 (по прошлому рецепту, новые будут дороже) · Сиделка (вечерняя, на часы, когда он на работе): 600 · Коммунальные + аренда: 1 800 · Продукты, быт, бензин: около 1 200 · Резерв на непредвиденные расходы: 2 000 · Итого расход: 9 100   Остаток: 15 200   Он посмотрел на итоговую цифру. Недостаточно. Для полной безопасности, для того чтобы мать ни в чем не нуждалась, если его однажды... если он не вернётся... нужно было минимум сто тысяч. На отдельном счёте, до которого не доберутся ни полиция, ни кредиторы, ни случайные наследники.   Еще пять-шесть операций. Если брать крупных. Если Вентворт, если Брикнер...   Мысль оборвалась. Дверь открылась, доктор Эванс выглянул в коридор.   — Мистер Адамс? Зайдите на минуту.   Лесли убрал блокнот, поднялся. В кабинете пахло спиртом и дорогим кофе. Эванс сидел за столом, перед ним — стопка бумаг и снимков. Лицо его было серьёзным.   — Садитесь.   Лесли сел. Не спрашивая, ждал. Он умел ждать.   — У вашей матери прогрессирующая сердечная недостаточность, — начал Эванс без предисловий. — Вы это знаете. То, что мы делаем сейчас — это поддерживающая терапия. Она замедляет процесс, но не останавливает.   — Что нужно, чтобы остановить?   — Трансплантация. Новое сердце. — Эванс посмотрел на Лесли в упор. — Но в её возрасте это очень сложно. Нужно идеальное совпадение по тканям, нужна очередь, нужны деньги. Много денег. И даже тогда — нет гарантий.   — Сколько?   — Только операция — около двухсот тысяч. Плюс реабилитация, пожизненная иммуносупрессия, наблюдение... ещё столько же.   Лесли кивнул. Лицо его оставалось спокойным, только в глубине глаз зажёгся холодный, ровный огонь.   — Я понял. Спасибо за честность, доктор.   Эванс помолчал, потом добавил тише:   — Я не знаю, чем вы занимаетесь, мистер Адамс. И не хочу знать. Но деньги, которые вы приносите... они пахнут не только потом и чаевыми. Будьте осторожны. Вашей матери нужен живой сын, а не деньги на счёте.   Лесли поднялся. Улыбнулся той самой, безупречно вежливой улыбкой, которая ничего не значила.   — Я буду осторожен, доктор. Спасибо за заботу.   В коридоре уже ждала мать, одетая, с сумочкой в руках. Она смотрела на него с тревогой.   — Что сказал доктор? Все хорошо?   — Все хорошо, мама. — Лесли взял её под руку, повёл к выходу. — Говорит, ты у меня крепкий орешек. Ещё сто лет проживёшь.   — Ой, Лесли, ну что ты... сто лет не надо. Лишь бы ты был рядом.   Они вышли в сад. Солнце пробивалось сквозь облака, золотя мокрые листья. Элеонора остановилась у клумбы с розами, вдохнула аромат.   — Как вкусно пахнут. Как в детстве, у бабушки в саду.   — Хочешь, я посажу такие же у дома?   — Не выдумывай, сынок. У нас балкон, а не сад.   — Значит, посажу в горшки. Балкон застеклим, сделаем тепло, будут цвести круглый год.   Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слезы.   — Ты у меня такой хороший, Лесли. Я иногда думаю: за что мне такое счастье? Чем я заслужила такого сына?   Он наклонился, поцеловал её в висок. Губы коснулись теплой, морщинистой кожи.   — Это я заслужил тебя, мама. А теперь поехали домой, я испеку твой любимый яблочный пирог.   В машине, пока мать дремала на пассажирском сиденье, Лесли снова прокручивал в голове цифры. Двести тысяч. Плюс столько же. Четыреста тысяч долларов. Шестнадцать операций, если брать по двадцать пять чистыми. Восемь, если брать по пятьдесят. Две-три, если взять Вентворта и Брикнера вместе.   Я успею. Я должен успеть.   Он взглянул на мать. Она спала, улыбаясь во сне чему-то своему, светлому и далёкому.   Ты будешь жить, мама. Я сделаю так, что ты будешь жить. Даже если для этого придется перерезать горло половине этого гнилого города.   Машина плавно влилась в поток, унося их прочь от клиники — туда, где пахло лавандой и яблочным пирогом. Где Лесли был просто сыном. Где цифры в блокноте значили больше, чем вся философия коррекций вместе взятая.   Ночью, когда мать уснёт, он откроет другой блокнот и сделает новую запись. Не о расходах на лекарства — о следующей цели. Той, которая приблизит его к заветной цифре. Той, чья смерть оплатит мамину жизнь.   Арифметика была простой. И неумолимой, как сердечный ритм.