heels first, heart second

***

В бассейне пахнет хлоркой так, что к вечеру этот запах въедается в поры, и никакой душ не помогает. Бэйли привыкла. За пять лет водной гимнастики она научилась не замечать, как щиплет глаза, как сохнет кожа, как резинка купальника оставляет красные полосы на плечах. Сейчас она сидит на бортике, болтает ногами в воде, смотрит на дорожки. Энни плавает кролем – быстро, чисто, без единого лишнего движения. Вода расступается перед ней, смыкается за ней, и Бэйли ловит себя на том, что задерживает дыхание каждый раз, когда та ныряет. – Опять пялишься? Голос Ёнсо звучит слишком громко в тишине бассейна. Она плюхается рядом, задевает Бэйли мокрым плечом. – Не пялюсь. – Ага. – Ёнсо тянется к полотенцу, вытирает лицо. – Ты на неё смотришь так, будто она – последний глоток воды в пустыне. – Глупости. – Глупости? – Ёнсо смеётся, и смех разлетается под высоким потолком. – Бэйли, ты даже не замечаешь, как краснеешь, когда она выходит из воды. Прямо сейчас, кстати. Бэйли отворачивается, но поздно. Энни уже выбралась на бортик, стягивает шапочку, трясёт головой, и тёмные волосы рассыпаются по плечам – мокрые, тяжёлые, пахнущие бассейном и чем-то ещё, чем-то своим. – Привет, – говорит Энни, подходя ближе. – Чего не в воде? – Уже отзанималась, – отвечает Бэйли. Голос получается хриплым, и она кашляет, чтобы скрыть. Энни смотрит на неё. Долго. Потом улыбается уголками губ. – Пойдём в столовую? Чэвон сказал, там сегодня рис с овощами, а не эта каша. – Пойдём. Она встаёт, и Энни смотрит, как она поднимается – с пола, с бортика, в свою полную высоту. И этот взгляд Бэйли чувствует кожей. Каждым миллиметром, по которому он скользит. В столовой шумно. Всегда шумно. Спортсмены едят так, будто завтра конец света, и Учан не исключение – он сидит во главе стола, закидывает в рот рис палочками и одновременно пытается рассказать Чэвону что-то про вчерашнюю игру. – ...и тогда я ему – с разворота, бац! А он даже не понял... – Учан, – перебивает Чэвон, – жуй сначала. – Я жую! – Ты разговариваешь едой. – И что? Бэйли садится рядом с Ёнсо, напротив Энни. Так, чтобы видеть. Так, чтобы каждый раз, поднимая глаза, утыкаться взглядом в её лицо. В мокрые ещё волосы, собранные в хвост. В капли воды на ключицах, которые она забыла вытереть. – Ты чего не переоделась? – спрашивает Ёнсо. – Простудишься. – Лень, – пожимает плечами Энни. – Сейчас поем – тогда в душ. Она тянется за водой, и футболка задирается, открывая полоску кожи над поясом шорт. Бэйли смотрит. Не может не смотреть. И замечает, что Чэвон смотрит туда же, но совсем иначе – как смотрят на друга, на пловчиху, на часть пейзажа. – Кстати, – говорит он, – вы помните, что завтра банкет? Стон разносится над столом. – Опять? – Учан откидывается на спинку стула. – Мы же в прошлом месяце уже были. – Это было три месяца назад. И это обязательное мероприятие. Директор сказал – явка сто процентов. – Я ненавижу банкеты, – бормочет Ёнсо. – Эти платья, эти туфли, эти улыбки... – А мне нравится, – говорит Бэйли. Все поворачиваются к ней. – Тебе? – удивляется Учан. – Ты же на прошлом банкете простояла в углу весь вечер. – Я просто... – она замолкает, чувствуя, как краснеет. – Я просто люблю наряжаться. Иногда. – Тогда завтра у тебя будет шанс, – Энни смотрит на неё через стол. – Наденешь что-нибудь красивое. Это сказано так просто. Так обычно. Но у Бэйли внутри всё переворачивается. – А ты? – спрашивает она, чтобы спросить хоть что-то. – Я? – Энни пожимает плечами. – Я в кедах пойду. – Опять в кедах? – А что? Удобно. Бэйли качает головой, но улыбается. Потому что это так по-энниновски – плевать на правила, на дресскод, на то, что скажут. У неё есть кеды, и ей больше ничего не нужно. – Я бы хотела посмотреть на тебя в платье, – выдыхает Бэйли почти неслышно. Но Энни слышит. И смотрит на неё так, что Бэйли хочется провалиться сквозь землю. Ночью в комнате тихо. Ёнсо спит – слышно ровное дыхание с соседней кровати. А Бэйли лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок и думает. О завтрашнем банкете. О платье, которое висит в шкафу. О каблуках, которые она купила полгода назад и ни разу не надевала. Об Энни, которая ни разу не видела её на каблуках. Звук уведомления на телефоне режет тишину. Энни: Не спишь? Бэйли смотрит на экран. Сердце колотится где-то в горле.

Бэйли:

Нет.

Энни: Я тоже. Всё думаю про банкет.

Бэйли:

И что думаешь?

Энни: Думаю, что если ты наденешь каблуки, я с ума сойду. Бэйли зажимает рот рукой, чтобы не засмеяться вслух. Или не закричать. Она сама не знает.

Бэйли:

С чего ты взяла, что я надену каблуки?

Энни: Ты сказала, что любишь наряжаться.

Бэйли:

Это не значит каблуки.

Энни: Значит. Я знаю тебя. Бэйли молчит. Потому что это правда. Энни действительно знает. Знает, как она пьёт кофе – без сахара, но с молоком. Знает, что она боится грозы. Знает, что она краснеет, когда на неё смотрят слишком долго. Знает про каблуки. Энни: Бэйли.

Бэйли:

Что?

Энни: Надень. Пожалуйста. И Бэйли тает. Прямо там, в темноте, под ровное дыхание Ёнсо, под свет уличных фонарей, пробивающийся сквозь шторы.

Бэйли:

Хорошо.

Энни: Спокойной ночи.

Бэйли:

Спокойной.

Она засыпает с телефоном в руках. И снится ей не бассейн. И не хлорка. И не бесконечные тренировки. Снятся ей каблуки. И взгляд Энни. И то, что будет завтра.

***

Банкет в спортивной школе – это всегда странно. Слишком много дешёвого шампанского, слишком много людей в неудобной одежде, слишком много попыток притвориться кем-то другим. Бэйли стоит у стены, сжимает в руках бокал с соком и чувствует, как каблуки впиваются в ноги. Красные лодочки на десяти сантиметрах – она купила их в приступе безумия и ни разу не надевала. До сегодня. – Ты как статуя, – раздаётся голос за спиной. Чэвон подходит, встаёт рядом, тоже прислоняется к стене. На нём пиджак, который явно великоват, и галстук, завязанный криво. – Я нормально. – Ты напряжена, как струна. – Он смотрит на её ноги. – Каблуки? – Ага. – Красивые. Бэйли улыбается. Чэвон хороший. Слишком хороший для этого мира. Иногда она думает, что если бы не Энни, то, может быть... Но есть Энни. И поэтому все «может быть» просто сгорают на взлёте. – А где... – начинает она и не заканчивает, потому что видит. Энни входит в зал. На ней простое чёрное платье – до колен, с открытыми плечами. Волосы распущены, падают на спину тёмной волной. А на ногах – кеды. Белые, разношенные, привычные. Но дело не в этом. Дело в том, как она смотрит на Бэйли. Как проходит через весь зал, не замечая никого. Как останавливается в шаге, разглядывая её с головы до пят. – Ты... – голос Энни срывается. – Ты надела. Бэйли кивает. Чувствует, как горят щёки. – Ты просила. – Я просила. – Энни сглатывает. – Но я не думала, что ты... боже, Бэйли. – Что? – Ты выше меня. – Всего на три сантиметра. – Неважно. Энни смотрит на неё так, будто видит впервые. Будто всё, что было до – тренировки, столовая, ночные переписки, – было чёрно-белым, а сейчас включили цвет. – Пойдём, – говорит она и берёт Бэйли за руку. – Куда? – Туда, где не так много людей. Они идут через зал, и Бэйли чувствует взгляды. Учан удивлённо поднимает брови, Ёнсо толкает его локтем и шепчет что-то, отчего они оба улыбаются. Но Бэйли всё равно. Потому что рука Энни в её руке – горячая, чуть влажная, надёжная. Они выходят на балкон. Здесь почти никого – только парочка в дальнем углу, но им нет ни до кого дела. Воздух свежий, пахнет вечером и близким летом. – Ну? – спрашивает Бэйли. – Зачем мы здесь? Энни молчит. Просто смотрит. Долго. Потом подходит ближе. Ещё ближе. Так, что между ними не остаётся расстояния. – Можно? – шепчет она. – Что? – Это. Она наклоняется и целует Бэйли в шею. Нежно. Едва касаясь губами. Бэйли замирает, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки. – Энни... – Тш-ш. – Энни целует снова – уже смелее, уже с нажимом. – Я хочу оставить след. – Здесь же люди... – Им всё равно. Это правда. Парочка в углу целуется, не обращая на них внимания. А если бы и обращала – какая разница? Энни прикусывает кожу – легонько, почти не больно. Потом сильнее. Бэйли закусывает губу, чтобы не застонать вслух. – Энни... – Ты пахнешь... – шепчет та, не отрываясь от шеи. – Ты пахнешь так вкусно. Я всегда хотела тебя поцеловать. Каждый раз, когда ты сидела на бортике. Каждый раз, когда ты смотрела на меня в столовой. – Ты знала? – Конечно знала. – Энни поднимает голову, смотрит в глаза. – Ты думаешь, я слепая? Она проводит пальцами по следу от укуса – по краснеющей коже, которая уже начинает гореть. – Красиво, – шепчет она. – Теперь все увидят. – Ты с ума сошла. – Давно. Энни целует её в губы. Медленно, глубоко, так, что Бэйли забывает, где они, зачем они, кто они. Остаётся только вкус. Только тепло. Только руки Энни на её талии, прижимающие ближе. – Я хочу тебя, – выдыхает Энни в перерыве между поцелуями. – Всю. Прямо сейчас. – Здесь? – Бэйли оглядывается на парочку, которая уже ушла. Балкон пуст. Только они и ночь. – Здесь. Или в раздевалке. Или где скажешь. Мне всё равно. Бэйли смотрит на неё. На её глаза – тёмные, расширенные. На её губы – припухшие от поцелуев. На её кеды. – Ты в кедах, – говорит она и почему-то смеётся. – А ты на каблуках. – Энни тоже улыбается. – Мы прекрасная пара. – Идиотки. – Зато какие! Энни берёт её за руку, тянет обратно в зал. Они проходят мимо столиков, мимо удивлённых взглядов, мимо Чэвона, который понимающе кивает, мимо Учана, который чуть не роняет бокал. – Куда мы? – спрашивает Бэйли. – В раздевалку. Я сказала – мне всё равно, но на балконе дует, а я не хочу, чтобы ты замёрзла. – Я на каблуках. – Я сниму их с тебя. Бэйли краснеет. Опять. В который раз за этот вечер.

***

В раздевалке темно. Только свет из окна – от уличных фонарей – падает на скамейки, на шкафчики, на кафельный пол. Пахнет хлоркой, мылом и сотнями тел, которые были здесь до них. Энни закрывает дверь, щёлкает замком. Поворачивается к Бэйли – и замирает. – Ты невероятная, – шепчет она. – В этих туфлях? – Вообще. – Энни подходит, проводит рукой по её плечу, по ключице, по вырезу платья. – Но в туфлях особенно. – Почему? – Потому что ты другая. Смелее, что ли. Выше. – Я не выше. Это каблуки. – Неважно. – Энни опускается на колени. Прямо на холодный кафель. – Дай я сниму. Бэйли смотрит сверху вниз. На макушку Энни, на её руки, расстёгивающие пряжки. На то, как осторожно она ставит туфли в сторону, как массирует ступни, как поднимает голову и смотрит снизу вверх. – Тебе больно? – Уже нет. – Хорошо. Энни встаёт, прижимается к ней всем телом. Бэйли чувствует, как бьётся её сердце – часто, сильно, в унисон с её собственным. – Я люблю тебя, – шепчет Энни. Просто. Без подготовки. – Давно. Всё время. С тех пор, как увидела, как ты входишь в воду. Ты такая красивая, когда плаваешь. – Я плаваю, как рыба. – Рыбы не умеют быть красивыми. А ты умеешь. Бэйли смеётся, но смех получается всхлипом. Потому что на глазах слёзы – от счастья, от неожиданности, от того, что это наконец случилось. – Я тоже, – говорит она. – Тоже люблю. – Я знаю. – Откуда? – Ты краснеешь, когда я смотрю. Ты смотришь на меня в бассейне. Ты написала мне ночью. – Энни улыбается. – Ты очень прозрачная. – Это плохо? – Это идеально. Она целует Бэйли снова. Медленно, смакуя. Руки скользят по спине, по талии, по бёдрам. Задирают подол платья, оглаживают кожу. – Я хочу... – шепчет Энни. – Можно? – Всё можно. Она укладывает Бэйли на скамейку. На жёсткое дерево, прикрытое полотенцем, которое кто-то забыл. Сверху кладёт свою толстовку – чтобы мягче. – Ты дрожишь. – Не холодно. Это ты. Энни наклоняется, целует её живот. Медленно поднимается выше, оставляя влажные дорожки. Задерживается на груди – долго, нежно, так, что Бэйли выгибается, ловя ртом воздух. – Тише, – шепчет Энни. – Здесь же стены тонкие. – Ты первая начала. – Я и закончу. Она опускается ниже. И Бэйли забывает, как дышать. Забывает, где они. Забывает всё, кроме рук Энни, её губ, её языка. Когда всё заканчивается, они лежат на скамейке – вдвоём, тесно прижавшись. Энни гладит её по голове, перебирает волосы. – У меня завтра тренировка в семь, – бормочет Бэйли в её плечо. – Я разбужу. – Ты не встаёшь рано. – Ради тебя встану. Бэйли поднимает голову, смотрит на неё. В темноте лица почти не видно – только глаза блестят. – Это правда? – спрашивает она. – Всё это? – А ты как думаешь? – Думаю, что если это сон, я убью того, кто меня разбудит. Энни смеётся. Целует её в висок. – Не сон. Обещаю. Они лежат молча. За стенами – банкет, музыка, сотни людей. А здесь – только тишина, только дыхание, только двое. – Твои каблуки, – говорит вдруг Энни. – Они красные. – Ну да. – Как твоё лицо, когда я смотрю на тебя. – Энни! – Что? Я романтичная. – Ты ужасная. – Зато твоя. Бэйли прячет лицо у неё на груди. Чтобы не видеть, как Энни улыбается. Потому что от этой улыбки у неё внутри всё плавится. Утром она просыпается в своей кровати. Не помнит, как они вернулись – только смутно: чьи-то руки, тёплый душ, поцелуи на прощание. На тумбочке – записка. «На тренировку разбудить не смогла – ты спала так красиво, что жалко было. Увидимся в столовой. Не скучай.

P.S. Твои каблуки я забрала.

Верну, когда снова захочешь их надеть.

А я очень захочу увидеть это вновь.

Э.»

Бэйли улыбается. Прижимает бумажку к губам. За окном встаёт солнце, и его свет топлёный, как старый мёд. Он льётся в комнату, заливает пол, кровать, её лицо. И Бэйли думает – вот оно. Счастье. Которое не надо искать. Которое просто есть. Которое пахнет хлоркой и ею. Которое всегда было здесь – просто ждало, когда она откроет глаза.

***