Умерщвленный, ласковый

Джисона знают как извращенного, грязного, униженного человека, втоптанного в грязь и стертого в пыль. Его мнут раскисшей жвачкой в руках, его выгибают так, как хочется, и он позволяет себя потрошить, разрешает гнуть во все стороны и смотреть. Развязывается сам, тонет в жаждущих взглядах и манит изгибами, оттягивает ткань шорт, нарочно опускается на колени – знает, что его желают. Ему плевать на репутацию, на жизнь, на мать, на слухи, которые с каждым днем плетутся удавкой на шее, потому что больше нет смысла тащиться за искуплением и мольбой об очищении, когда лечить уже нечего. Душа бьется боком о выпирающий стол и стонет в резкой боли; синяки на изувеченном, таком ласковом теле заживают слишком долго. Звезды рассыпаются на коже и цветут синевой на бедрах, опоясывают запястья, остаются поцелуями на ребрах. Потасканное, истерзанное подчинение; кровь на губах. Он тянется за очередным бокалом и лижет языком край, видя, как с него не сводят глаз, слегка облокачивается на стойку, втягивает живот, ведет плечом, понимая, что его хотят. Ему плевать на принципы и мнение других, они давно перестали иметь вес, и Джисон, наверное, никогда не вспомнит причины того, как оказался здесь. А есть ли смысл? Алкоголь отравляет разум. Его манят к себе и суют в задний карман шорт смятые купюры. Отвратительно. Жар разрастается в груди и потухает в тот же момент, когда к нему притираются сзади, что-то с треском разламывается и лопается, его вдавливают в похоть спереди. Сердце жмется к позвоночнику. Все начинается заново. Джисона знают как извращенного, грязного человека, его унижают в туалете бара, его грубо берут в первой попавшейся гостинице, потому что дома наверняка спит жена. Его заставляют кричать и тянуться к протянутым рукам, и он поддается сам, жмется щекой к раскрытой ладони, приоткрывает рот, позволяя пальцам проникнуть внутрь. Его ломают и сгибают в неестественном безобразии, ему говорят, что он самый лучший из всех, и это никогда не тешит самолюбие, потому что тешить больше нечего. Оно кануло в бездну и осталось там, в самом низу, среди нормальности и рамок. Там же, где остались мысли о семье и покое, любимой работе, может быть, даже детях. Волосы сжимают у корней. Рвотный позыв замирает в горле. Ему плевать на контроль, который имеют над ним люди, – какой в этом смысл, когда он сам давно перестал быть человеком? Плевать на запертую дверь комнаты и померкший взгляд. Он не думает сопротивляться, когда его берут силой, больно и насухую, когда ему не платят и оставляют лежать на дряхлом диване, когда его бьют в подворотне. Тело изгибается в мучении и дрожит перед грязным унитазом. Вера давно сдохла в беспрекословном унижении. Хочется спрятаться. Самоуничтожение и распятие, желание выбраться и доказать, что он не такой. Полтора года в аду и вот она – язвительная смерть. Джисон помнит клиента, который вызывал его и по доброте душевной, видимо, просто с ним разговаривал те три часа, что он у него провел. Может быть, это был прошлый однокурсник или просто знакомый, может быть, он занимается благотворительностью или решил, что умеет вразумлять и спасать жизни. Герой не прикоснулся к нему ни разу за все то время, что они провели вместе, и он говорил-говорил-говорил, что-то хотел донести, предлагал дать денег в долг, лишь бы Джисон отсюда сбежал и избавился от того, чем он себя мучительно губит. У него даже вышло запомнить его имя. Чан, вроде бы. Но это так смутно, почти странно, что у него вряд ли выйдет вспомнить его лицо и голос. Его заставляют опуститься на колени. Повторение равно расщеплению. Джисона знают как человека, который всегда был послушным ребенком и помогал матери, отличался добротой и замкнутостью, безграничным, таким всеохватывающим одиночеством. Он ни с кем не общался в школе и прятался от взглядов, курил с каким-то женоподобным мальчиком с грубым голосом и вечно спал на уроках, учился почти на «отлично», все рвался и рвался за свободой и самовыражением. В старшей школе у него были разноцветные волосы и пирсинг, черные ногти, подведенные глаза. Были недолго, потому что матери тогда просто не было дома, и она не догадывалась о том, что происходит. Самовыражение погибло вместе с первой молитвой. Его, вроде бы, били. Джисон не помнит половины детства и никогда не думает о причине, ведь ему больше нет никакой разницы. Раньше хотелось выть от тревоги и грызть вены, разодрать двери клетки, выбраться, жить, дышать. Теперь не хочется ничего. Джисон своим существованием самого же себя отравляет. Полтора года назад он был нормальным. Сейчас он едва напоминает человека. Его снова таскают в очередной гостинице и заставляют делать то, на что он никогда бы не согласился, не будь он тем, кем является сейчас. Он бы не изгибался на полу и не выпячивал зад, не терся истекающим от таблетки, принятой часом ранее, членом о подушку, подложенную снизу, не стал бы обсасывать чьи-то пальцы и не ел с чужих рук неизвестно что. Джисон ни за что не признает, чего хочет на самом деле, ведь то, где он находится сейчас, сотворил сам. Его вдавливают в матрас. Сознание теряется. Наверное, если бы от него не отказались, он был бы другим. Наверное, он мог бы исцелять души и любить. Наверное-наверное-наверное. Джисон тянется за тем, чтобы обвинить всех вокруг в своей ничтожности и разорвать себе грудь от удушающей боли, бьется затылком о стену, запирает все двери, зашторивает окна – боится глаз и чужого присутствия. Ему снится прошлое и грубое, животное извращение, его выворачивает тем, что он ел часами ранее. Тело не выносит пленительного унижения. Сон проглатывает вскрытую душу. Он не позволяет себя целовать и кормить: не хочет снова блевать всю ночь и дохнуть от пронизывающих желудок спазмов. Не хочет глотать наркотики, которые ему суют, не хочет ощущать чужие губы, не хочет больше смотреть и видеть. Он изношен, его не существует, но ему снова пихают деньги. Джисон мажет языком по коже и закрывает глаза. Впервые хочется от всего этого избавиться. Может быть, так подействовали слова Чана. В любом случае, этот благодетель больше не появляется в баре, и Джисон даже немного рад. Бессмысленно пытаться кого-то спасать, когда он сам этого не хочет. Не хочет ведь? Сынмин – бармен-сердцеед в прямоугольных очках – пододвигает к нему маленький листочек с, кажется, какой-то записью, и Джисон щурится, прежде чем ее прочитать. «Заберу тебя после смены.» – Это от кого? – вопрос вылетает прежде, чем он успевает вообще хоть о чем-то подумать. Из последних заказов у него были грубые, пьяные животные и одна женщина, которая хотела, чтобы он ей станцевал. Последнее, конечно, было самым неожиданным, но она, на удивление, оказалась щедрой. Странно будет, если кто-то из них оставил эту записку. Он все равно никуда не поедет. Наверное. – Не знаю, – сердцеед пожимает плечами и ставит перед ним стакан с водой. – О какой смене может идти речь, если у тебя их нет? Ты, может, свинтишь через полчаса и вернешься только завтра, – он фыркает, но не со зла. Сынмин никогда его не осуждает, он будто бы единственный, кто действительно его понимает. Или пытается понять. – Так вдруг это тебе было? – таблетка от головной боли запивается ледяной водой. Джисон раскачивает свешенными с высокого барного стула ногами. Действительно, вдруг это адресовано вообще Сынмину от какого-нибудь очередного ухажера? У Сынмина их достаточно. – Обратную сторону посмотри. Интерес ласково целует в лоб; Джисон хмурится, потому что ни черта не понимает. Он еще раз бросает взгляд на уже отвлеченного протиранием бокалов Сынмина, снова смотрит на бумажку, потом обратно. Если это какая-то шутка, то не смешно. Совсем не смешно. – Что это значит? – Джисону хочется выть и плакать, а еще ударить поджавшего губы сердцееда. Не сердцеед он, а гад. – В смысле «что это значит»? То и значит. Ли Минхо, твой любимый дружочек, кажется, решил тебя снять. Что, не рад? – ему почему-то смешно. – Вы, вроде бы, на мирной ноте разошлись полтора года назад. Пиздец, блять. Если мирная нота – это разбитая вдребезги посуда и пожелания друг другу смерти, то да, вполне себе мирно и мило. Джисон сминает бумажку. – Откуда он вообще узнал? – тупо, очень тупо. Сынмин мог бы не отвечать. – Ну да, действительно, – он поднимает на него глаза, и в них читается нечто, напоминающее сочувствие. Или Джисону просто так кажется. Волнение плещется между ребрами. – О тебе весь город знает, это ты ведь прогремел сначала в университете, когда пьяный в хлам появился на парах, а потом тебя твои же однокурсники здесь спалили и начали сплетни плести. Разве вы не из-за этого расстались? – и по-щенячьи наклоняет голову набок, весь электризуется, стреляя своей привычной язвительностью. У Джисона просто не получается его ненавидеть. Они встречались пару месяцев, и Джисон искренне боится назвать это любовью – оно никогда на нее похожим и не было. Минхо сделал первый шаг, Минхо поцеловал его у себя дома, Минхо предложил ему встречаться, и Джисон не знает, что им тогда двигало, раз он согласился. Потому что не любил и знал, что ждет его дальше. Сам же на этот лед ступил. Минхо уделял ему столько внимания и времени, постоянно о нем беспокоился, таскал ему цветы, подарки, кормил с ним кошек, просто был рядом, когда это было нужно. Джисон начал гнить уже тогда, хотя процесс запустился еще до его появления, Джисон себе глотку рвал и пытался спастись, сопротивлялся, кусался, делал все, чтобы сбежать и не позволить собой владеть. Сдался. Сынмин не знает и половины его жизни. Сынмин вообще ничего о нем не знает, и Джисон не собирается ему рассказывать. Потому что стыдно делиться чем-то таким, личным и отвратительным. Поэтому опустился еще ниже. Минхо ведь тоже не знает. Он бы ни за что не стал заниматься всем этим добровольно, просто в один момент не хватило сил, чтобы вырваться и перестать быть тряпкой. Попытка оправдаться сдавливает глотку. Джисон просто не захотел, возможно. Это ведь легкие деньги, ему не приходится делать слишком много ради получения приличных сумм, которые копятся у него в кошельке, пока он даже не пытается себя из этого кошмара вытащить. Какая разница, когда репутация уже испорчена, а ему нужно немало денег, чтобы, наконец, отсюда свалить? Сынмин наливает ему какой-то коктейль и просит сделать лицо попроще. Джисон закатывает глаза. У него есть характер, есть желание хотя бы попытаться исправиться и спастись, но нет души. Ему даже Чан – такой добрый и милый человек – сказал, что в его глазах нет ничего. Кромешная пустота, приправленная унизительной работой. Ну да, а чего еще он ждал? Веселье и любовь к жизни? Джисон отчего-то усмехается и булькает коктейлем. Конечно, веселье и любовь к жизни. Если бы он сам сюда не залез, то точно был бы счастлив. И как же он все это ненавидит. Он все еще помнит о том, что выглядит плохо, но при этом притягивает к себе взгляды и умеет очаровывать. Очаровывать развязными движениями и откровенной пошлостью, однако кому какое дело? Умеет ведь. Тошнота крадется к горлу. У него вышло бы остановиться тогда, еще около полутора лет назад, когда он только сюда попал, Джисон точно смог бы сбежать и отказаться, если бы не давление и страх. Им владели, его топили в грязи, и он был тем, кто позволял собой управлять до момента, пока не стало поздно. Ему страшно хоть с кем-то поделиться тем, что он оказался здесь насильно. Потому что так и есть, и потому что ему вряд ли поверят. Человек, попавший в проституцию не по своей воле, сбежал бы при первой возможности. Джисон же остался. Выбора не было. Он понимал, что привязан и ввязан в того человека, который пообещал ему, что отпустит. Минхо не просто не знал, Минхо даже догадываться не мог о том, что происходило за его спиной, пока он писал очередное сообщение и звал на такое же очередное свидание. Джисон погряз в чужой одержимости и утопился в самоуничтожении. Минхо лишь однажды задал вопрос о том, почему он от него прячется. И Джисон сорвался, но правды все равно не сказал. Признаться в том, что им пользуются, пока он все еще состоит в отношениях, – слишком стыдно, и Джисон это осознавал. И позволял вбивать себя в матрас дальше, ведь получал за это деньги. Деньги, сука, которые хотел вложить для того, чтобы помочь матери и сбежать. Это так глупо, так неправильно и низко, до омерзения тошнотворно, но вот он здесь, и у него больше ничего не получается сделать. Тот волшебник, бывший его самым первым «клиентом», протолкнул его сюда под предлогом того, что ему всего лишь нужно будет улыбаться и завлекать посетителей и при этом спать только с ним. Тот волшебник обманул его во всем и сказал, что сделает что-нибудь мамке, если он подумает сбежать. Слабый коктейль звенит льдом на дне бокала. Джисон закрывает лицо руками. Ничего бы он ей не сделал. Мама все равно на тот момент уже ушла в монастырь. Если бы над ним не надругались тогда, то, может быть, он еще пару месяцев провел с Минхо. Может быть, у них случился бы первый секс, до которого так и не дошло в их непродолжительных отношениях. Может быть, он никогда бы не стал тем, кем является сейчас. Жалеть не хочется, но Джисон почему-то все равно это делает. И сменяет шорты на джинсы «после смены», не понимая, зачем вообще ждал, ведь давно мог уехать с кем-нибудь другим. Проституция – это не о принципах и рамках. Это вообще не о чем-то, что входит в границы «нормального» и «правильного». Джисон иногда скатывается в оправдания и откровенную чушь, когда пытается сказать о том, что он в этом дерьме только из-за протеста против навязанной матерью праведности и веры. Это ведь не так. У него не было денег и выбора, ему угрожали, его изнасиловали перед тем, как сюда протолкнуть. Это тоже не то, что может хотя бы как-то его вину уменьшить. Потому что все равно можно было сбежать. Сигарета тушится о кирпич и падает в старенькую скрипящую урну. В свете фонарных столбов видно, как проходит толпа, прежде чем исчезнуть за поворотом. Сынмин, придурок, сказал Минхо, что смена заканчивается в полпервого ночи. Смешно. У них бар в это время только-только открывается. Минхо, наверное, даже не поверил. Пока он ждет, откуда-то выползают люди, и все они смотрят и бросают на него многозначительные взгляды, о чем-то шепчутся, одна девушка не стесняется над ним посмеяться и плюнуть ему в ноги. Смирение опадает в груди. Джисон не понимает, что чувствует, когда черная, явно новая машина останавливается прямо перед ним. Минхо никогда не был против понтов и делал это слишком хорошо. Вот они – богатые люди, которые всего лишь сидят в родительском кресле и что-то там командуют, пока на них сверху сыплются деньги. Джисон наслушался достаточно за последний год, хотя искренне старался болтовню Сынмина не слушать. Омертвевшая душа бьется о сердце. Он даже не думает о том, чтобы сесть на переднее сидение и лезет на заднее, хотя обычно делает иначе. Все идет как-то не так, и Джисон мысленно себя проклинает, захлопывая дверь. Тот, кто сидит за рулем, к нему даже не поворачивается, но Джисон видит очертание его профиля и понимает, что это конец. Ребра зудят. Минхо не разговаривает с ним всю поездку, не поднимает глаз на зеркало, не смотрит на его отражение, не включает музыку. Он словно просто не замечает или не хочет его видеть, и Джисон надеется, что им не придется разговаривать о чем-то серьезном, ведь и так все давно решено. Он вообще не понимает, откуда у него взялась мысль о том, что они будут разговаривать, но почему-то именно этого и ждет. Минхо ни за что бы не снял кого-то ради развлечения, он ведь задаривал его букетами и подарками, так нежно вел себя рядом, что точно не стал бы его использовать. Сердце делает несколько оборотов назад, стучит в желудке, в горле, в висках. Не стал бы? Джисон не знает этот район, как и сам дом. За полтора года многое, видимо, изменилось, раз Минхо теперь живет в элитной многоэтажке с охраной и камерами на каждом углу. Раньше было иначе. Раньше вообще все было другим. Минхо был богат, да, безусловно, но он говорил, что хочет жить нормальной жизнью, в самом обычном районе, в условиях, которые никак не будут отличаться от других. Да, с крутой тачкой и ужасно дорогими вещами. Да, с ненамеренными понтами перед ненавистниками, только Минхо так упорно на этом стоял, что Джисон искренне верил в то, что это правда. У Минхо были принципы. Теперь, видимо, нет. А Джисону ли вообще об этом думать? Дверь лифта разевает свою пасть. Он впервые видит его лицо, и Минхо все еще избегает его взгляда, залипая в телефон. И ради чего он его заказал, если даже не смотрит? Может, все-таки нужно было одеться повульгарнее? Какой же бред. Минхо все такой же красивый, такой же холодный и острый чертами. У него бледная кожа, едва заметные круги под глазами и та родинка на крыле носа, которой Джисон все время любовался. Он любит его внешность, восхищается ею настолько, что, наверное, никогда в жизни не видел кого-то, кто будет красивее Минхо. Он в черной рубашке и такого же цвета галстуке, с пиджаком в руках и, кажется, последним айфоном, в который Минхо так упорно смотрит. У него чистые лакированные туфли, идеально уложенные волосы, множество пирсинга в ушах. Он выглядит идеально, слишком правильно и статно. Джисону неожиданно хочется убежать, но уже поздно. Дверь в квартиру запирается на ключ. – Хватит стоять, – нежный бархат, смешанный с грубостью. Минхо впервые за все время на него смотрит. – Думаешь, я тебя просто так купил? – больно. Джисон чувствует слишком много, когда скидывает с себя кеды и сдирает кофту на молнии. Минхо ни за что бы так не поступил, да? Тошнота в груди. Джисон чувствует себя неловко на своем рабочем месте, он будто никогда не начинал первым, его будто бросили в квартире перед клиентом и сказали «работать», когда он понятия не имеет, как это вообще делать. Минхо снова отворачивается, словно Джисона здесь нет, и это все-таки бьет по остаткам распотрошенного самолюбия. «Купил». Конечно, как же. Да, Джисон поступил отвратительно, когда ему изменил, но это не было чем-то добровольным. Он был напуган, его заставляли, он просто подчинялся. Ему нужно было сказать, признаться, что его так грязно использовали, только он этого не сделал, тогда какой смысл сейчас об этом думать и пытаться понять причину того, почему Минхо снова решил появиться в его жизни. В мире так много хороших и милых мальчиков, которые примут всю его безграничную любовь, немыслимое количество тех, кто клюнет на его деньги, так какого черта вообще Минхо решил его «купить»? Чтобы совесть пробудить? Чтобы ткнуть мордой в дерьмо и указать, где его место? Молодец, умно. Джисон смотрит в его спину, когда они оказываются в спальне. Закусывает губу, зная, чего от него ждут. Серые стены, шторы того же цвета, только чуть темнее, какой-то красный ковер, черное постельное белье, широкая кровать с множеством подушек, черное кресло напротив, комод, шкаф, огромное зеркало, выход на балкон. Выглядит так, будто здесь никто не живет, но Джисон не хочет об этом думать. Лишь ждет указаний. Он всегда ждет. – Ты, вроде бы, не новенький, – и оборачивается все с той же грубостью. Джисон его взгляд едва выдерживает. – В чем проблема? Любишь прелюдия или когда нежничают? – улыбается до тошнотворного мерзко. Минхо никогда таким не был. Или Джисон просто не замечал эту его сторону. Джисона знают как человека, который любит, когда его вдавливают в стенку холодного душа и грубо берут сзади, как человека, который прогнется и вылижет носки ботинок, как того, кто будет ползать в ногах и делать все что угодно. Как человека без принципов и рамок, жалкое подобие одушевленного создания. Он не знает, что ему делать с Минхо, потому что перед ним, удивительно, но не хочется унизиться. Даже если уже давно перед всеми унижен. Джисон облизывает кровоточащие губы. – А ты много обо мне слышал? – пуговица джинсов легко расстегивается вместе с ширинкой. – А ты хочешь знать, что о тебе говорят? – вопросом на вопрос. Он внимательно следит за тем, как Джисон отбрасывает джинсы в сторону. – Я хочу знать, что слышал ты, – что-то разгоняется под ребрами и долбится о них резкими движениями. Дыхание замирает в глотке. Минхо вскидывает брови и с однобокой улыбкой качает головой, и Джисон впервые понимает, что не может расшифровать значение. Он всегда Минхо понимал, а сейчас – нет. Майка снимается следом за джинсами, и он остается лишь в носках и неудобных узких трусах, стоит перед ним почти смущенно, пока Минхо вальяжно падает в кресло и впивается взглядом в его фигуру. Цепляется за тонкую талию, россыпь звезд на бедрах, широкие плечи. Джисон смотрит в его глаза и ищет в них ответ. Минхо скрещивает руки на груди и откидывается назад, расставляет ноги, прежде чем глубоко вздохнуть и снова уставиться в две бездны. Джисон боится потеряться. – Хорошо, – и соглашается слишком легко. Минхо отклоняется, чтобы взять с комода тюбик со смазкой и небрежно кинуть его на кровать напротив. – С чего начать? С того, что ты в подворотнях сосешь или с того, что наркоту другим толкаешь? – он кивает в сторону кровати, и Джисон понимает намек. Дыхание сбивается в изумлении и чем-то до странного непривычном. – Я не толкаю наркоту, – возмущение. Джисон пролезает на середину кровати. Он никогда в своей жизни, если ее можно такой назвать, не употреблял сам. Только если ему подсовывали, когда он брал еду с рук, или под алкоголем, наутро мучаясь от прекрасной комбинации. То, что он «наркоту толкает», звучит даже немного обидно. Джисон подгибает под себя колени, когда, слегка раздвинув ноги, садится задницей на черную простыню, просовывает палец под резинку трусов, делая так, как обычно. Ничего нового, но отчего-то неловко. Минхо смотрит только в глаза, блять. – А люди говорят, что толкаешь, – он пожимает плечами и все же отводит взгляд на незашторенное окно, где виднеются фонарные столбы и отблески звезд. Свет, идущий из коридора, ложится полосой на обнаженные бедра. – Я лучше поверю им, чем тому, кто трахался с первым попавшимся мужиком, находясь при этом в отношениях, – справедливо. Джисон спускает край трусов и приподнимается, чтобы стянуть их ровно до середины бедер. Кожа продавливается под тесной тканью. – Или что, у тебя найдутся на это оправдания? – взгляд вниз. Джисон касается кончиками пальцев живота и ведет ниже. – Или оправдания на то, что ты даже денег не берешь за свои услуги? Или что сам себя предлагаешь и подставляешься, будто тебе давно на это все плевать? Неужели нравится, когда с тобой обращаются, как с отбросом, грязной шлюхой, которой все равно на то, кто перед ней? – он внимательно следит за тем, как пальцы касаются мягкого члена. Язык мажет по губам. Глаза в глаза. Джисон затаивает дыхание и слегка выгибается, разводит грубо сжатые бедра чуть шире, опираясь на руку сзади. Сердце гулко бьется в ушах, отдается содроганием в груди и разгоняет мягко-розовый по щекам. В темноте поблескивает чужой, такой пленительный взгляд. Палец мажет по головке и водит круговыми движениями, ведет вниз, к основанию, снова выше, почти приятно и ласково. Джисон совсем немного, едва заметно дергается вперед, чувствуя, как член начинает наливаться нежной кровью, приоткрывает рот в немом стоне, втягивает живот, сглатывая слюну. Бедра горят. Минхо звучно выдыхает. – Нет, – получается слишком тихо. Джисон бросает взгляд вниз на долю секунды, смазывает каплю предэякулята двумя пальцами и ведет ими по головке. – Не нравится, – ладонь широко ведет по горячей плоти. – Думаешь, все это – добровольно? – смешок срывается прежде, чем он успевает о нем подумать. Член дергается в руке, кровь приливает к шее. Минхо цепляется взглядом за каждый вздрог, и что-то меняется в выражении его лица, когда он размыкает губы, чтобы сделать вдох, и по-кошачьи прищуривается. Ткань трусов трещит, когда бедра разводятся чуть шире, естественная смазка капает на одеяло и растирается ладонью, оторвавшейся от розового члена, по тазобедренной косточке и животу. Есть нечто заводящее в том, как именно смотрит на него Минхо. В том, как он ослабляет галстук и расстегивает верхнюю пуговицу, в том, как виднеется очертание бугра на его брюках. – Хочешь сказать, тебя заставили? – не верит. Джисон ловит себя на мысли о том, что хочет прикоснуться к нему, прижаться щекой к бедру, провести языком, показать, что вот он, здесь, и он весь в его распоряжении. Стон срывается тихим звуком и неуместно, так неправильно повисает в тишине. Джисон вдавливает пальцы в ребра и скручивает сосок, снова дергается, чувствуя слишком много всего. – Знаешь, – ему приходится коротко прокашляться. – Чан был расстроен, когда после всех его слов ты продолжал вести себя так, будто они не имели для тебя никакого значения. Сердце в неожиданности замирает. – Что? – удивление раскатывается на нагретом лице. – Этот чудак, который разговаривал со мной на протяжении трех часов и пытался меня вразумить, – твой друг? Ты издеваешься? – наверное, он переборщил, потому что Минхо хмурится. – Лучше было бы, если он тебя взял так же, как и все остальные? – недовольство сверкает мимолетной вспышкой и угасает в вопящей презрительности. Минхо закусывает губу и следит за тем, как чужая рука снова оказывается на члене, опускается взглядом на стиснутые тканью бедра, снова наверх, туда, где зияют бездны. – Сними, – ему не нужно указывать, чтобы Джисон понял. Продавленная кожа горит красными следами и цветет вместе с фиолетовым на внутренней стороне бедер, заставляет поморщиться и рвано выдохнуть. Джисон избавляется от лишней ткани и поднимает глаза, сталкивается с чужими и находит в них горячий, почти нежный голод. Колпачок смазки щелкает. – Это просто было необычно, – жидкость растекается по пальцам и размазывается по коже, стекает с налитого члена, мажет по пояснице, когда рука заводится за спину. Почти неудобно. – Никто еще не вызывал меня для того, чтобы пытаться мне что-то доказать, – приходится приподняться, чтобы мазнуть смазкой по колечку мышц. – Особенно незнакомый человек. – Ты забыл его? – Минхо вскидывает бровь и наклоняет голову набок. Привычный жест, который Джисон возненавидел за все время, что общается с Сынмином. Пальцы толкаются внутрь. – Ты у него брал в долг, Джисон. Что-то резко взрывается, когда Минхо зовет по имени. Сердце повсюду. – Ясно, – приходится изогнуться, чтобы вогнать пальцы глубже. – Я хоть вернул? – громкий выдох. Джисон запрокидывает голову назад и скулит, когда от нелепого положения становится больно. Бедра дрожат. – Нет, – Минхо снова морщится, и Джисон почти не замечает этого, ломаясь бровями и чувствами. – Джисон, – он опять зовет по имени, он вновь к себе привязывает, и ему не остается ничего кроме того, чтобы подчиниться и поднять на него мутные глаза. Член пульсирует. – По-другому, – плевать даже, что именно он имел в виду. Джисон понимает его, ощущает каждое желание, видит, как Минхо ведет от его вида, потому что он пытается сделать все, чтобы он им насладился. Это его работа, это то, в чем ему нельзя ошибаться, и Джисон задыхается в стоне, когда меняет положение и заводит руку спереди, почти сводит ноги вместе в пленительном унижении, вбивается мокрыми пальцами, впиваясь в одеяло сзади. Ему хорошо, почти приятно от того, кто именно на него смотрит, его воспламеняет только одна мысль о том, что Минхо следит за каждым его движением, что Минхо хочет его. Сменить угол не получается, чтобы коснуться желаемого. Пальцы раздвигаются внутри, рвется горячий выдох. – Почему ты вернулся? – Джисон не договаривает слишком откровенное «в мою жизнь», но хочет сказать именно это. Глаза врезаются в те, что прожигают его горящим желанием, и снизу начинает сладко тянуть. – Разве мы не решили, что все кончено? – смазка стекает с ануса вниз, прямо на ткань, грязно липнет к бедрам и мажется по члену, когда он вынимает пальцы и касается головки. Удовольствие накрывает тихим стоном. – Замолчи, – Минхо сжимает зубы и стискивает в руке подлокотник, внимательно следит за тем, как выгибается шея с сердцевидным яблоком, как раскрывается влажный рот, как блестит смазка в свете уличных фонарей, тянущихся из окна, и в полоске из коридора. Джисон повинуется, снова вгоняет в себя пальцы, насаживается почти грубо, зная, что Минхо в том, что сейчас видит, задыхается, стонет слишком громко и слишком раскрепощенно, задевая чувствительную точку. Член дергается в наслаждении; спина взмокает. Ему хочется, чтобы Минхо прикоснулся, потрогал, прижал и поцеловал, чтобы наполнил его собой и взял так, как хочет он, чтобы его распяло и расщепило на осколки, чтобы он больше никогда не почувствовал пустоты, исчезнувшей во мгновение, длящееся чересчур долго. Рука ноет от неудобного положения, намокают бездушные глаза. Минхо смотрит на него почти жадно, когда зовет к себе. Минхо расстегивает ширинку и испускает тяжелый вздох. Темнота пожирает разум. Колени шоркают по ковру, разъезжаются, стоит ему оказаться около ног и вжаться лицом в бедро. Так, как хотелось. Так, что Минхо зарывается пальцами в волосы и гладит по голове, шепчет тихое и нежное «умница», спускаясь на его теплую щеку. Он мягкий в касаниях, расплавленный и властный, такой, какого хочется вобрать в себя полностью и никогда не отпускать, почувствать, как он растворяется внутри, как ощущаются его приоткрытые губы, как двигаются внутри его недлинные пальцы. Джисон до сих пор помнит, что ладошка Минхо чуть меньше, чем у него. Помнит, как мягко он целовался. Помнит, сколько всего было вложено в каждое его слово. Он трется щекой о бедро и разбивается на части, косит на него глаза, захлебываясь в обожании. Обожание. Минхо называет его очаровательным. Он жмется губами к истекающему члену, скрытому под тканью, лижет мокрое место, проезжаясь по горячей головке, и Минхо скулит над ним, сжимает волосы у корней, дышит через раз, натягивась самообладанием и неосторожно дергая за пушистые пряди. Ему хочется больше, и Джисон видит это, читает по тому, как Минхо тихо стонет, как вздрагивает его член, и как он извиняется, снова поглаживая по голове. Он мягкий и почти невинный, он хлопает длинными ресницами и издает чарующий звук, когда Джисон приспускает его трусы и мажет губами по основанию члена, толкается вперед, как только головка оказывается у него во рту. Джисон помогает себе руками, чтобы не упасть на ноющих коленях, впивается в бедро, широко лижет пульсирующую плоть, насаживается глубже, ощущая, как слюна смешивается с предэякулятом. Минхо несдержанно, стыдно стонет, ломается вдохом, когда снова тянет за волосы и, не говоря ни слова, лишь взглядом просит отстраниться. Ему слишком много, Джисона чересчур много, и Минхо гладит его по щеке, переводя дыхание. Член пульсирует и продолжает грязно истекать, капает на пол, жмется к губам, стоит Джисону снова к нему примкнуть. Он собирает каждую каплю, обводит языком венки, доходит до яиц и дрожаще вдыхает, касаясь себя лишь кончиками пальцев. Джисон знает, что хорош, видит это по реакции, по тому, как Минхо прикусывает губу и рефлекторно раздвигает ноги пошире. Слышит это, когда посасывает головку, и Минхо часто дышит, поглаживая его и замечая, как Джисон трогает себя. – Убери руку, – задыхаясь. Минхо ловит его расширенные зрачки. – Милый, – нежно. Джисон повинуется и опирается той рукой, что только что трогал член, о его бедро, сжимает до томного вздоха сверху, снова опускается до самого лобка, чувствуя, как головка упирается в стенки горла. Минхо стонет, теряется в ощущении, вновь дергает за волосы, будто бы вот-вот отпустит себя и изольется, и Джисон не против того, чтобы он кончил ему на язык, но Минхо почему-то не хочет и почему-то тянет его повыше к себе. Джисон оказывается у него на коленях, голый и податливый, он сталкивается с ним членами и тихо шипит, поднимает глаза, жмется ближе, грудью к грудью, когда Минхо прикасается к его губам. Он никогда никому не позволял себя целовать, не разрешал даже просто прижиматься к губам, но Минхо можно. Можно целовать так, словно Джисон драгоценность, хрупкое и самое любимое создание. Минхо сминает его губы до щемящего трепета правильно, приоткрывает рот, позволяя языку проникнуть внутрь и обвести ряд зубов. Джисон на нем задыхается, вздрагивает всем телом и несдержанно стонет, когда Минхо, погладив его по выгнутой пояснице, вводит внутрь него пальцы. Член снова истекает, его вновь прошибает, потому что Минхо находит простату слишком быстро, давя на нее кончиками пальцев. Ему приятно и хорошо, он разрывает поцелуй и тянется к шее, кусает, зализывает, задыхается, стоит руке начать двигаться быстрее. Минхо прижимает его к себе и зарывается носом в висок, шепчет на ухо похвалу, ласково, до приторного мягкого говорит, что он милый. Джисон не хочет кончать, но Минхо внутри него становится быстрее, он отрывается от шеи, чтобы, мазнув губами по щеке, попросить остановиться. Он дышит глубоко и жадно, он весь горит и опускает взгляд вниз, на ноющий и набухший член. Минхо покрывает поцелуями все его лицо. Прохладное постельное белье сплетается контрастом с горячей кожей. Минхо выливает слишком много смазки, словно хочет позаботиться и не причинить ему боли, хотя, Джисон уверен, ему просто нравится вот так, чтобы мокро и липко. Он мог бы усмехнуться и назвать его дураком, но получается лишь выгнуться навстречу и выдохнуть тихое ругательство. Минхо его зацеловывает, в обожании, в немом поклонении изувеченному телу выцеловывает ребра и шею, вылизывает соски, спускается ниже, к самому пупку и тазобедренным костям. Джисон в нетерпеливости подрагивает под ним, и Минхо не может ничего с собой поделать. Продолжает любоваться и тонуть, пожирать каждый изгиб взглядом, касаться мокрого, нуждающегося во внимании члена. Джисон издает приятный, такой низкий звук, и Минхо понимает, что больше не может тянуть. Достает квадратик из кармана брюк и снимает их к чертовой матери, сдирает с себя ненужные трусы, раскатывает презерватив по члену, вновь выливая на него смазку. Он смотрит с обожанием, с восхищением обнаженным, раскрепощенным телом, и Джисон гнется чувствами и ощущениями, когда Минхо берет его под коленями и плавно, так нежно погружается внутрь. Он входит глубоко и размашисто, выбивает каждый громкий стон, целует шею, наклоняясь ниже и вгоняя член до упора, меняет угол, двигается-двигается-двигается. Минхо повсюду: во взгляде, в касаниях, в наслаждении. Он переходит на сводящий с ума ритм, попадает четко по комочку мышц несколько раз, и Джисон разваливается перед ним на части. Он слезится глазами, плачет, задыхаясь в стоне, тянется руками, вьется вокруг его шеи, желая больше и глубже, сильнее. Так, чтобы запомнилось надолго. Так, чтобы до больного тела и охрипшего голоса. И Минхо держится достаточно долго, стараясь входить лишь под тем углом, который нравится ему, рассыпавшемуся чуду, попадает по одному и тому же месту несколько раз, прежде чем Джисон всхлипывает и тихо кончает, брызгая каплями на живот и черное одеяло. Он позволяет ему догнать свой оргазм и весь сжимается, обнимает ногами за бедра, стонет в ухо, целует в шею, зная, как именно Минхо понравится. Джисон тонет в слезах, когда он вновь попадает по простате, течет остатками спермы из размякшего члена и не прекращает плакать, чувствуя как его начинают много-много целовать. Минхо кончает с тихим стоном, почти неслышно, и Джисон тянется к нему, когда он снимает презерватив и завязывает, прежде чем кинуть куда-то на пол. Он заботится о нем, вытирая его полотенцем, он спрашивает, хочет ли Джисон помыться, на что тот охотно соглашается, но только если Минхо будет рядом. Они целуются еще сотни раз в душе и по пути в кровать, и Джисон обнимает его во сне, потому что так правильно. Так необходимо. И его знают как человека, который когда-то имел принципы и рамки, который опустился настолько, что был грязным, униженным созданием, но не знают как мягкое, нежное очарование, которому нужна любовь. Джисон не уходит, проснувшись, и готовит с ним поздний завтрак, потому что они проснулись в обед. Целуется, пока они вместе смотрят фильм, ласкается, понимая, что Минхо даст ему все что угодно, а Джисон сделает то же в ответ. Он рассказывает ему о том, что произошло на самом деле, и Минхо не жалеет его и не осуждает. Он бросает работу и соглашается на переезд, о котором мечтал полжизни, он помогает матери, он посещает психиатра и лечит голову, потому что его все равно кроет прошлым и душит паникой. Его целует каждое утро его же бывший, которому он изменил два с половиной года назад, и Джисон понимает, что все-таки в него влюблен. Он дарит ему парные браслеты на деньги, заработанные на нормальной, приличной работе, он приглашает Сынмина в гости и узнает, что эти двое состояли в сговоре все время, а Джисон не догадывался. Джисона знают как самого лучшего и милого человека, и он с радостью в этой любви купается, позволяя целовать себя каждую минуту. Звезды рассыпаются на небе и дарят нежную улыбку. Минхо устраивает его к себе в офис и искренне радуется, когда Джисон постоянно крутится рядом с ним и украдкой целует за закрытой дверью в кабинет, лезет под стол, получает за это по макушке, потому что хватит, блин, вдруг кто-нибудь зайдет. И так правильно, так хорошо. Сердце жмется к сердцу.