Strawberry Cyanide

Она появилась в "Неверморе" в первый день учебного года, ворвавшись в жизнь брюнетки, как вирус — яркий, громкий и неизлечимый. Уэнсдей Аддамс сидела за пишущей машинкой в общежитии «Офелия Холл», пытаясь описать очередную сцену убийства, когда услышала стук в дверь. Это был не обычное вежливое стучание, а настойчивый, ритмичный стук костяшками, по своей смелости свойственный только одному человеку. — Уэнсдей! Ты опять тут хоронишь себя заживо? У нас через час киновечер! — она ворвалась без приглашения, заставив писательницу дернуться и напечатать букву «ь» вместо «т» в слове «труп». Энид Синклер была её полной противоположностью. Радужная, как последствия химического взрыва на фабрике игрушек. Радостный щенок, который, кажется, ставил перед собой цель вытащить Аддамс, мрачного паука, на свет. Она стала появляться в текстах Уэнсдей случайно. Сначала как деталь: «Ярко-розовый отпечаток ладони на серой стене склепа». Потом как реплика в диалоге. А потом брюнетка поймала себя на мысли, что описывает запах её шампуня (клубника и ещё какая-то тошнотворная сладость) в сцене, где детектив идет по следу убийцы. В реальности она была невыносима. — Ты когда-нибудь улыбнешься? — спросила однажды Синклер, сидя на подоконнике их комнаты и болтая ногами в нелепых разноцветных гольфах. Её глаза блестели так, будто она знала ответ заранее и он её забавлял. — Только если увижу твоё падение с большой высоты, — ответила Аддамс, не отрываясь от печатной машинки. — Обещаешь? — рассмеялась Энид, и этот смех непонятно кольнул где-то в районе грудной клетки брюнетки. Возможно, начинался плеврит. Писательница изучала её. Записывала в блокнот, как менялся цвет её глаз в зависимости от фазы луны, как с приближением полнолуния в них появлялся золотой блеск. Как она жестикулировала, рассказывая о ссорах с матерью. Как её глаза загорались, когда речь заходила о сериалах, которые Уэнсдей находила интеллектуальным мусором. Для её романа Синклер была идеальным образом — воплощением света, на который слетаются мотыльки, чтобы сгореть. Брюнетка дала это имя героине второго плана. Но она упорно лезла в главные. Вчера случилось странное. Закончив главу, где героиня — блондинка с улыбкой, способной осветить склеп — спасала детектива от эмоционального кризиса, Аддамс отложила листы и почувствовала нечто чужеродное. Тишина в комнате была какой-то... пустой. Она посмотрела на подоконник. Там никого не было. В коридоре не слышно быстрого цоканья каблуков, усыпанных блестками. В груди не возникало привычного раздражения от вторжения. Ворон спустилась в общую гостиную. На диванах сидели студенты: Бьянка красила ногти в черный, а Юджин Оттингер смотрел что-то про пчёл. — Где Энид? — спросила писательница таким тоном, будто интересовалась местом захоронения особо опасного преступника. Пчеловод поднял на неё непонимающие глаза: — Энид? У нас в школе нет никакой Энид. Может, новенькая? Хотя не похоже — в списках такой нет. Уэнсдей замерла. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Это было физически ощутимо — холодная пустота в груди. Аддамс проверила списки студентов. Пусто. Архив Невермора — ни одной записи. Школьное досье за десять лет — тишина. Никаких следов радужных волос, глупых улыбок и попыток «вывести Уэнсдей Аддамс в люди». Энид Синклер не существовало. Никогда. В ту ночь ворон не спала. Писательница сидела за машинкой и перечитывала свой роман. Сто тридцать семь страниц. На пятидесяти двух из них, в том или ином виде, присутствовала она — идеальная, живая, невыносимо яркая. Брюнетка откинулась на спинку стула. Взгляд упал на стеклянную банку, где она хранила улики по делу — части человеческой руки, оставшиеся с места преступления. Теперь вместо них там лежал радужный браслет-пружинка. Уэнсдей моргнула. Радужная пружинка дрогнула, словно растворяясь, и через секунду на её месте лежали серые омертвевшие фаланги. Предметы из её мира остались. Исчезло только то, что принадлежало ей. Этому радужному бедствию. И тогда девушка поняла. Она, Уэнсдей Аддамс, потомок рода, который видит призраков и общается с потусторонним миром, создала призрака сама. Своим воображением. Своей проклятой потребностью в цвете, которую девушка так старательно в себе душила. Она выдумала её. Потому что её мир, состоящий из трупных пятен, цианида и чёрно-белых тонов, оказался слишком пресен даже для неё самой. Потому что в глубине души, в том самом месте, где, по словам матери, должно биться сердце, поселилась тоска по тому, что Уэнсдей презирала больше всего — по жизни. Ворон выдумала её, чтобы было с кем спорить. Чтобы было кого молча ненавидеть за оптимизм. Чтобы было кого, как выясняется, спасать в своих историях. И, кажется, чтобы было в кого влюбиться. — Поздравляю, Аддамс, — прошептала брюнетка в тишине комнаты. — Ты создала идеальное преступление. Ты убила собственную музу тем, что впустила её в своё сердце. Потому что она там и так всегда была. Писательница снова села за машинку. Вставила новый лист. Роман был закончен, но история — нет. Пальцы замерли над клавишами. Она хотела написать о распаде личности. О галлюцинациях. О том, как опасно писателю слишком сильно любить своих персонажей. Но вместо этого ворон выстучала: «Она появилась в Неверморе в первый день учебного года, ворвавшись в мою жизнь, как вирус — яркий, громкий и неизлечимый. И будь я проклята, если позволю этому вирусу исчезнуть бесследно». За спиной Уэнсдей, на подоконнике, на долю секунды мелькнул неоновый отсвет. Когда она обернулась, там было пусто. Но легкий аромат клубники всё еще витал в воздухе. Девушка улыбнулась. Впервые за долгое время. Улыбка вышла кривой, мрачной, но даже немного счастливой. В конце концов, если ты гений — твои галлюцинации хотя бы пахнут приятно.