Погода молодости.

Он находит кассеты, пока пакует вещи для переезда в Оттаву. Они в тумбочке его кабинета, рядом с кучей юридических бумажек с его первого года в команде, которые он не понимает, откуда они взялись, да и не понимает до сих пор. Слова вроде «взаимное согласие», «возмещение убытков» и «форс мажор». Кассеты же, наоборот, подписаны на привычном ему русском языке: название игры и дата. И все они на VHS. Илье следует отдать их. У него больше нет VCR. Нет с тех пор, когда он переехал в Штаты, и даже если бы было, он больше ничему не может научиться из этих записей. Это ничем не примечательные игры, в которых участвует неопытный подросток Илья, а за камерой звучит голос его отца, который разбирает каждую ошибку Ильи и говорит, что ему нужно сделать, чтобы сыграть лучше. Илья должен их выбросить. Должен. Но вместо этого он пакует их в коробку рядом с несколькими фотографиями его матери, которые у него остались. Он подписывает их на английском своим детским почерком: «ОСТОРОЖНО—НЕ СЛОМАТЬ» — В Оттаве Шейн предлагает Илье помочь с распаковкой вещей, но Илья уже видел составленный Шейном график на осень и выделенные разными цветами блоки свободного времени, когда они могут заниматься сексом, и, таких блоков, к сожалению, мало. И Илья не готов отказаться от этого ради такой глупости, как распаковка геля для душа. Конечно, у Ильи тоже не было интереса распаковывать гель для душа, так что, в конце концов, большинство коробок просто находятся по всей квартире, как очень большие и очень уродливые детские кубики. Помогает хотя бы то, что ему не нужно беспокоиться об одежде: у него полностью новый гардероб в Кентаврах и новая одежда для свободного времени тоже. Адидас отказался от Ильи после того, как он перешел в другую команду — ну, выкупили контракт, хотя для Ильи это одно и то же. «Затягиваем пояса и хотим сосредоточиться на высококлассных спортсменах» — говорили они. «Другими словами, мы не хотим, чтобы нас ассоциировали с ужасной командой где-то в глуши в Канаде. Удачи.» Все нормально. Агент Ильи сказал ему этого ожидать. Он не сильно-то поверил ей, но его хотя бы предупредили. И дело не в том, что ему нужны деньги. Он будет зарабатывать 11 миллионов долларов за год в Оттаве. Единственная коробка, которую Илья распаковывает сразу же, или, по крайней мере, оставляет на видном месте для удобства — это кассеты. Он думал взять только фотографии своей матери, но, когда он открыл коробку, он решил рассортировать кассеты тоже. Он сортирует их в хронологическом порядке. Самая ближайшая дата — 2010; самая ранняя из октября 2003, прямо перед тем, как умерла его мама. Илья теребит в руках этикетку, пытаясь вспомнить была ли она на той игре. Она почти никогда не приходила посмотреть, как он играет — ближе к концу у нее редко были силы даже покинуть квартиру, да и отцу Ильи никогда это не нравилось: она теснилась с десятками других людей, десятками других мужчин, которые могли наклониться над ней, дышать на нее, смотреть на нее. Даже если она была полностью прикрыта. Даже если она их игнорировала. Все еще. Есть шанс, что она была там, а если она была, есть шанс, что она заснята на кассете. Ее голос, бормочущий что-то отцу Ильи; уголок ее шубы, который то появляется, то исчезает в кадре. Он представляет себе ее размытое лицо или хриплый голос, зовущий: «Давай, Илюша!», и у Ильи так быстро подступает ком к горлу, что он чуть не задыхается. Он не думает об этом слишком много: он заходит на eBay и заказывает первый VCR, которое он увидел. Час спустя он понимает, что прикрепил свой старый адрес в Бостоне, так что он заказывает еще одну. В этот раз он убеждается, что прикрепил правильный адрес. Он даже дополнительно проверил код в Гугл Картах. Просто, чтобы убедиться. У него все еще странные ощущения, что это его дом. Этот странный алфавит; эти странные номера. «Я теперь живу здесь», говорит он сам себе и нажимает на кнопку оплаты. — Кентавры не плохие игроки. Они просто недисциплинированные. А почему они должны быть? Они самая уебская команда в лиге уже почти 10 лет. Если они побеждают, это приятный сюрприз. Если они проигрывают, все этого ожидали. Но они хорошие ребята, кстати, вот почему Илье особенно хуево, когда ему приходиться придираться. Его первая тренировка с командой была ебучим кошмаром: тренер начал тренировку тем, что представил Илью всем, и они выглядели шокировано, когда Илья пытается запомнить их имена, а потом Илья устраивает им 15-минутную тренировочную игру, чтобы посмотреть их на льду. Это было ужасно. Плохие пасы приводят к постоянным штрафам за проброс шайбы, небрежные замены на скамье запасных оставляют огромные дыры в защите. Игроки не умеют распознавать эти дыры и использовать их в свою пользу. Даже вратарь сосет — его отрезки для бросков вдвое короче, чем должны быть, а это значит, что он пропускает вдвое больше сейвов. После тренировки игроки выстроились перед ним, краснолицые и потные, улыбающиеся так, словно они ожидают, что их вот-вот похвалят. Илья говорит им об ужасном катании. — Как прошла первая тренировка? — спрашивает Шейн в тот же вечер по телефону, пока они оба готовят ужин. Илья делает рамен, потому что его живот все еще не отошел от этого катания. Он вышел на лёд последним, с разницей в десять минут, но продолжал играть, пока почти не упал замертво, потому что справедливо, чтобы все работали одинаково усердно. Остальные в команде сидели на скамье запасных и наблюдали за ним. В раздевалке было тихо. — Нормально, — говорит Илья, потому что Шейн его соперник и не должен слышать недостатки команды Ильи и, все еще, если он пожалуется хоть на что-то, Шейн, вероятнее всего, просто напомнит ему, что они этого и ожидали, а это не то, чего хочет Илья прямо сейчас. Сейчас он хочет услышать: «я скучаю по твоему члену» или «я нуждался в тебе в моем рту вчера» или, может быть, даже «я тебя люблю» — Окей, — говорит Шейн, — Что ты готовишь? Там есть овощи? Илья смотрит вниз на бежевую миску со спагетти. — Да, — врет он. Шейн вздыхает: — Илья. — Шейн. — Добавь немного овощей, чтобы не умереть от цинги. Илья закатывает глаза: — Так драматично… Но он высыпает в кастрюлю кучу замороженного гороха, и что-то теплое в его желудке убирает чувство тревоги. — Когда Илья возвращается домой с третьей тренировке с Кентаврами, он находит на своем крыльце только доставленный VCR. Он осторожно распаковывает его, опасаясь потерянных и отвалившихся в транспортировке деталей, но беспокоился он зря: эта Американская модель изящная, компактная, надежная. Гораздо лучше, чем была у него когда-либо. У него заняло пятнадцать минут, чтобы разобраться, куда, блять, подключить его к своему телевизору, а потом еще пятнадцать, чтобы понять, к какому HDMI каналу он подключен. Наконец, он сует кассету из 2003 и нажимает на проигрыш. Это не очень хорошая игра, Илья сразу это может сказать. Конечно, плохая — его команда полна двенадцатилетками — но это особенно плохо, даже для этого. Они играют против команды из Санкт-Петербурга, у которой очень сильные защитники, которые определенно слишком большие для этой возрастной категории, и команда Ильи не может нанести ни одного броска, будучи не сбитым на льду. Дважды Илья падает, сильно ударяясь головой, сейчас бы ему потребовалась срочная проверка на сотрясение, но в записи он лишь встает, пошатываясь, и продолжает играть, только с криками отца за камерой, что Илья не должен быть трусом и плаксой. И это самое большое впечатление от видео: не он сам, а его отец. Его голос так близко, что почти ощущается, словно он стоит рядом с Ильей и тяжело дышит в его ухо. «Ты пропустил хороший пас,» говорит он; «если бы ты был на две секунды позже, ты бы проебал свою защиту» или «Это был небрежный удар для человека, который должен владеть клюшкой в идеале» или «Это был отвратительный гол». Все как обычно. Но что больше всего удивило — это комплименты. В памяти Ильи эти кассеты включали в себя только критику. Но сейчас Илья видит, как ему удается захватить бросок вражеской команды, и его отец говорит ему: «Отлично.». Илья кидает шайбу длинным силовым приемом в верхний правый угол ворот, и его отец говорит: «хорошая работа, чистый гол» Похвала от отца бьет по нему так же, как и всегда, похожая на удар сигареты после долгого воздержания: клубится в легких, теплый туман в его груди. Илья почти удивлен, когда звучит свисток, и игра — и видео — кончаются. Ощущается, словно все это длилось меньше часа. Так, как время проходит, когда он играет. Илья наклоняется над картонной коробкой. Там больше нет записей до смерти его матери, но теперь ему интересно. Он берет следующую по старшинству газету — Март 2004 — и вставляет ее в VCR. — Илья и Шейн должны были увидеться на игре только ближе к Хэллоуину, но ко второй недели октября, Илья из кожи вон лез из-за долгого ожидания. Одним вечером он рано уходит с тренировки и понимает, что если он поедет прямо к Монреалю без остановки домой, он может провести целых три часа с Шейном до того, как ему придется уехать обратно. Илья ждет снаружи катка для тренировок Метро, когда Шейн появляется: его волосы мокрые после душа, спортивная сумка висит на его плече. Он вздрагивает, увидев машину Ильи — ярко-оранжевую и бросающуюся в глаза, а когда Илья опускает окно, чтобы помахать, Шейн шипит: — Подними обратно, блять! Езжай, пока никто не увидел нас, — говорит Шейн, как только он садится в машину. Он ждет, пока они не проедут несколько кварталов, чтобы сказать, — Ты не должен был этого делать. Илья закатывает глаза. — Умоляю тебя, Холландер. Успокойся. Никто не знает, как выглядит моя машина. — Как ты думаешь, у скольких людей есть ебучий Корвет?— говорит Шейн, — У людей, с которыми я общаюсь? — И что!— говорит Илья, — Мы общаемся. Мы друзья. Друзья могут ездить друг с другом в машине. — Друзья едут два часа после тренировки, чтобы увидеть друга на одну ночь? — Друзья, которые вместе руководят благотворительностью, могут ехать два часа, чтобы встретиться и обсудить благотворительность, да, — фыркает Илья. Шейн делает глубокий вдох. — Хорошо, — наконец-то говорит он, — ты прав. Извини. Я просто… Я не ожидал увидеть тебя — Я знаю, — говорит Илья, поворачивая к району Шейна, — это был сюрприз. — Может, не надо больше сюрпризов, — тихо говорит Шейн. Илья старается не показывать, насколько это больно, но его невозмутимое лицо может дрожать, потому что Шейн берет его за руку, мозолистую и большую. Это их первый физический контакт за три недели. Илье хочется прижаться к его ладони лицом, как кошка. Он сопротивляется этим мыслям. — Эй, — подал голос Шейн, — Я не это имел в виду. Это был хороший сюрприз. Просто… я не очень хорошо отношусь к сюрпризам. Вот и всё. Илья вздыхает. — Окей. В следующий раз я тебя предупрежу. — Д-а-а-а… — протягивает Шейн, очевидно расслабившийся,— И… я правда счастлив увидеть тебя. Я очень по тебе скучал. Илья паркуется около дома Шейна. — Правда?— спрашивает он, явно пытаясь что-то выяснить и будучи слишком слабым, чтобы обращать на это внимания. Шейн улыбается ему. Он красив всегда, но особенно, когда он улыбается. — Да. Очень сильно. — О, какая жалость. Я не скучал по тебе ни капли. Шейн закатывает глаза, убирая руку с лица Ильи. — Да, ты точно по мне не скучал. Ты просто случайно оказался в моем районе. — Да, — соглашается Илья, — У меня заканчивались бублики и я вспомнил, о, точно, мой парень живет где-то тут, да? — Ты ненавидишь Монреальские бублики, — говорит Шейн, вылезая из машины. — Их дырки слишком большие, Шейн! — Илья следует за ним к входной двери, — Я больше предпочитаю дырки узкие и мокрые и— — Ты такой засранец, — говорит Шейн, но он улыбается и проталкивает Илью через дверь, так что у Ильи не было и шанса, чтобы сказать что-то еще. — Илья начал смотреть кассеты в хронологическом порядке. Это была интересная разминка для мозга: сопоставлять воспоминания с настоящим. В основном, его воспоминания об играх достаточно расплывчаты, но по мере просмотра они проясняются: в середине первого периода он вспоминает, что остановил шайбу коленом, как защитник ударил по этой шайбе. Или он смотрит всю игру, и той ночью, пока он пытается заснуть, он вспоминает обрывки того матча: например, товарищ по команде попросил помочь ему потренировать бросок, или что тренер сжал его ягодицы во время второго периода. А еще ему кажется, что он помнит игры, но записи доказывают обратное. Ему трудно сказать, воспоминания правда ошибочные — или это они случались, просто на другом катке, в другую дату, а может он их вовсе придумал полностью. Он находит запись особо важной для него игры, когда ему было пятнадцать. Он хорошо помнит ее, потому что она была в Пекине — в городе, в котором он никогда раньше не бывал и не был с тех пор. Перед игрой тренер повел их в ресторан и по ошибке заказал куриные лапки вместо куриных ножек. Никто из мальчиков не хотел их есть, но тренер ударил по столу так, что мальчики всё-таки это сделали. Илья помнит соленый, жирный вкус кожи куриной лапки, как когти царапали ему щеку, пока он жевал. Он запомнил, как забил свой первый хет-трик, его первый хет-трик на таком уровне соревнований. Он помнит, как другие мальчики окружили его, давясь завистью, хотя скрывали ее за радостными возгласами. Он помнит, как тренер восторженно похлопал его по плечу с возгласом: «Сила куриных ножек» Однако, когда он пересматривает запись, оказывается, что он забил всего два гола. Два гола и две передачи, что само по себе хороший результат, но это не то, на что он рассчитывал. Когда же он сделал хет-трик?.. Тренер действительно говорил про это или он это выдумал?.. В конце третьего периода Илья едва не забивает гол. Так близко, но так далеко. «Неуверенность в себе», сказал отец Ильи на записи. «В такие моменты ты должен выбирать между левым и правым флангом, ты не должен быть трусом. Если бы ты проявил инициативу, ты бы забил. У тебя бы был хет-трик.» — Сезон у Кентавров начался с четырех проигрышей подряд. Затем они выигрывают у Калгари с минимальным преимуществом: Илья совершил отчаянный прорыв в овертайме. После этого Кентавры проиграли еще пять матчей. Это не самое многообещающее начало. К началу ноября это была единственная их выигранная игра. Спортивные комментаторы вовсю обсуждают это: «Похоже, что риск, на который они пошли, когда взяли Розанова, не оправдался, и Розанов оказывается переоцененным приобретением, не способным сплотить команду, и, возможно, Розанову не удастся добиться успеха за пределами «Бостон Рэйдерс»». Неважно, что прошел всего месяц. Неважно, что Илья всего лишь один, который может сделать ограниченные вещи на льду. Неважно, что вратарь Оттавы пропускает больше голов, чем отражает. Неважно, что Илья забивает половину голов Кентавров. Неважно, что Илья выжимает из ребят все силы на тренировках. Чаще всего Илья оказывается в конференц-зале после игр. Конечно, он ведь капитан, да даже если бы не был, он самое узнаваемое лицо в команде. Вначале было много вопросов о стремлении Ильи в отношении команды, о его планах. Но через несколько недель вопросы становились всё мрачнее. — Мистер Розанов,— спрашивает один репортер, после десятого проигрыша Кентавров за сезон: 5-2 против Филадельфии,— Очевидно, что этот сезон складывается не так, как ожидали фанаты. Вы можете сказать, как Вы поменяете Вашу стратегию, чтобы исправить положение? Илья ненавидит заучивать ответы для прессы, но у него не так много выбора в последнее время. — Мы анализируем каждый аспект нашей игры, чтобы понять, где мы можем быть лучше,— послушно говорит он. Шейн помог ему с этими фразами, когда они писали заявление о Фонде несколько месяцев назад, потому что они знали, что Оттава будет ужасна. Они были готовы. Реальность все еще сложно переварить. — И включает ли это в себя ваше выступление? — спрашивает репортер, прежде чем PR-менеджер успевает спросить кого-то еще. — Один вопрос на одного человека, — говорит PR-менеджер, но Илья машет рукой в воздухе. У него и на это есть ответ. — Я не застрахован от критики, — говорит он,— Если есть способы, которыми я могу лучше работать на благо своей команды, я сделаю это. Когда он наконец возвращается в раздевалку, всех уже нет, кроме Буда. Тот сидит напротив своей кабинки, уже переодевшись из своей формы, с зашнурованными кроссовками, и листает что-то в телефоне. Он поднимает глаза, когда входит Илья, и улыбается — Пресса как всегда веселая?— спрашивает он. Илья ожидал холодного отношения от Будда, когда тот присоединился к команде. Буд провел с «Кентаврами» столько лет и был капитаном в придачу. А потом его без раздумий заменили Ильей. Конечно, это часть игры, и этого следовало ожидать, но Илья считает, что это должно быть неприятно. Но Буд всегда был очень приветлив. Тихий, да, но тихий в том смысле, что он отступает и позволяет Илье делать всё по-своему. Иногда молодым игрокам не нравятся указания Ильи, но когда они видят, что Буд безропотно следует правилам, они неизменно тоже начинают их выполнять. — Ты же знаешь, как это бывает», — говорит Илья,— Ты чего-то здесь ждёшь? Улыбка Будa спадает, но тут же возвращается, как ни в чём не бывало. — Думал, подожду тебя, — говорит он,— Проявление солидарности, понимаешь? Буд — хороший человек. Лучше Ильи; может быть, даже лучший капитан. Эта мысль не приходила Илье в голову много лет. Он был хорошим капитаном Бостона, и он это знал, но в последнее время он задавался вопросом, не было ли это скорее результатом обстоятельств, чем мастерства. Он хорошо знал этих ребят ещё до того, как получил капитанскую повязку. Они были друзьями. Более того, они были похожи. Его стиль игры хорошо подходил Бостону: агрессия, подначивания, стремление балансировать на грани правил. Именно поэтому его выбрали на драфте вместо Холландера, хотя по всем объективным меркам они были более или менее равны на льду. Оттава не так хорошо подходит Илье. Это тихая команда; они предпочитают оставаться незаметными. Они не много подначивают и не дерутся. Это команда неудачников, в которой Илья никогда бы не захотел оказаться, если бы не географическое расположение команды. Возможно, он просто не способен руководить такой командой. Возможно, он на шаг назад, несмотря на свою солидную зарплату. — Надо бы как-нибудь поговорить о ребятах,— говорит Илья, когда они направляются к парковке, их ботинки цокают по начищенной плитке,— хотел узнать твои идеи. — Если бы мои идеи сработали, мы бы побеждали много лет назад,— говорит Буд. Илья наклоняет голову. — Возможно. Но ты знаешь команду лучше меня. Ты знаешь, что нужно этим ребятам. Он пожимает плечами. — Я просто знаю механику процесса. Гораздо важнее знать людей. Буд долго смотрит на него. — Ты тоже мог бы знать людей, — говорит он, а затем добавляет,— Ты узнаешь. Просто нужно время. Илья улыбается ему — своей обычной улыбкой, сверкая зубами. —Конечно, — говорит он,— а пока я буду полагаться на твой опыт». — Илья по-прежнему следит за всеми игроками Бостона в социальных сетях, поэтому он постоянно видит их победы: видео идеальных бросков, великолепных сейвов, аплодисменты товарищей по команде после разгрома Нью-Йорка, Тампы, Монреаля. Обычно кто-то также делится видео с вечеринки после матчей, почти всегда в каком-нибудь темном клубе со слишком громкой музыкой и слишком большим количеством шотов. Илья смотрит истории, но очень осторожно не пересматривает их. Не отвечает. Не отправляет никому сообщений. Они не поняли, когда он сказал, что уходит — они почувствовали себя преданными. И почему бы им не почувствовать себя преданными? Илья отказался от всякой преданности им. Даже нарушил ее, настолько опьяненный любовью, что это казалось легким. Это было легко. А друг, который легко тебя бросает, — это не настоящий друг, думает Илья. Во всяком случае, не хороший. Илья выработал новую привычку — смотреть хотя бы одну видеозапись каждый день. Это хорошо — напоминает ему о том, откуда он родом, каким ужасным он был раньше и как он стал лучше. Это дает ему идеи, как сделать Кентавров лучше. Это также усмиряет его. Легко стать самонадеянным в такой команде, где ты явно лучший. То, что никто другой не может угнаться за Ильей, не дает ему оправдания для лени. Он бегает и слышит в голове голос отца, требующего, чтобы он работал усерднее. Он делает круги по катку и повторяет про себя: «Не будь блядски ленивым», пока у него не заболят ноги. К концу ноября Илья посмотрел все кассеты из коробки, поэтому он начинает их заново. На этот раз он не слишком строго придерживается хронологии, просто позволяет судьбе выбирать, что он будет смотреть в тот или иной вечер. Иногда он засовывает руку внутрь и перебирает кассеты, и когда он вытаскивает кассету, на ней оказывается фотография его матери. Фотографии, которые скользили по комнате во время переезда. Вероятно, это не очень хорошо для фотографий, но ему нравится их видеть. Обрывки воспоминаний о матери, мелькающие перед глазами, будто она здоровается. Однажды она сказала ему, что всегда будет с ним. Это было незадолго до ее смерти, и, оглядываясь назад, Илья понимает, что это было — она пыталась подготовить его к своему уходу. Но в тот момент это казалось просто банальной фразой, которую говорят все матери. «Я всегда буду с тобой», — сказала она, постукивая его по груди. «Прямо здесь, в твоем сердце. В твоем большом-большом сердце». Она всегда говорила, что его сердце слишком велико для него. Когда он плакал, и отец злился, когда он видел бездомных на улицах и грустил. «Твое сердце слишком велико для тебя, Илюша. Тебе придется повзрослеть». — Позже, оглядываясь назад, он поймет, что именно тогда все начало идти наперекосяк. Конечно, тогда он этого не осознавал. Тогда он с трудом вставал с постели, с трудом шел на тренировки и с трудом добирался до кухни, чтобы съесть ебучий рис. Тогда он лежал без сна по ночам, уставившись в потолок, постоянно смотрел в телефон в поисках сообщений от Шейна и чувствовал себя скользким камнем на дне озера, когда сообщений не было. Тогда он говорил себе, что все это нормально. Так и должно быть. Все будет хорошо, правда, все будет хорошо, если он просто доживет до весны. Шейн всегда любил, когда ему говорили, что он хорош в сексе, но в последнее время Илья тоже этого хочет. Илья, трахая Шейна, склонился над диваном, трахая его на коленях в душе, прижавшись к нему так близко в постели, что не оставалось места для воздуха: Илья видит эту прекрасную, влажную от пота кожу, чувствует запах Шейна и секса вокруг себя и думает: скажи мне, что я хорош. Скажи мне, что я хорош для тебя. В конце концов, он больше не может сдерживаться. Трахая Шейна сзади на чистых простынях, прижав лоб к позвоночнику Шейна, Илья говорит: — Скажи мне, что тебе нравится. — Что? — Шейн отвлекается, перебирая пальцами простыни, его кожа розовая, как закат. — Скажи мне, что ты чувствуешь, — повторяет Илья, потому что теперь уже слишком поздно остановиться,—Тебе это нравится? Скажи мне, что тебе это нравится… — Это чертовски хорошо, — говорит Шейн,— Ты так добр ко мне, такой идеальный, Илья, Илья, Илья… После этого Илья лежит, положив голову на грудь Шейна, и думает, действительно ли Шейн это имел в виду. Вероятно, в тот момент он сказал бы что угодно, лишь бы Илья был счастлив. Чтобы Илья продолжал заниматься с ним сексом. Конечно, Илья не идеален. Есть вещи, в которых он может стать лучше. Способы, которыми он может стать лучше. Ему просто придётся самому во всём этом разобраться. — В твоей большой голове полно мыслей, — дразнит Шейн, перебирая пальцами волосы Ильи, и Илья улыбается и целует Шейна в грудь, потому что это одна из них: не беспокоить Шейна его переживаниями. Не заставляй его нервничать. — Просто думаю о твоей идеальной заднице,— говорит он, и Шейн смеётся и встаёт, чтобы принять душ, задерживая пальцы на подбородке Ильи. — Отец Светланы умер незадолго до Рождества, и Илья летит в Бостон на американские похороны. Из-за этого он пропускает две тренировки и игру, но ему кажется, что это самое меньшее, что он может сделать после того, что она сделала для него, когда умер его отец. Конечно, это не совсем то же самое. Илья должен был это предвидеть. Когда он приезжает к Светлане домой, там уже находится её новая девушка — Меган, которая складывает пельмени на посыпанной мукой столешнице. Она улыбается Илье, её рыжие волосы развеваются вокруг её румяных щёк. Она действительно красивая. У неё даже есть веснушки, хотя у неё они более заметны, чем у Шейна. Они со Светланой хорошо смотрятся вместе, Илья уже это видит. Они познакомились в клубе вскоре после того, как Илья уехал из Бостона. Светлана пролила свой напиток на ноги Меган и купила ей новые туфли Джимми Чу, чтобы загладить вину. — Илья,— говорит она,— Так приятно наконец-то познакомиться с тобой. Даже при таких обстоятельствах. Илья одаривает её своей самой лучшей улыбкой. — Знаменитая Меган,— говорит он,— Следовало знать, что я испорчу Светлану для всех мужчин. Светлана закатывает глаза и толкает его в плечо, но Меган не смеется и даже не улыбается. Ошибка. Илья поправляет: — Светлана много о тебе рассказывала. Ты ирландка, да? По крайней мере, все иностранцы любят посочувствовать друг другу из-за того, что они иностранцы. — Моя бабушка из Ирландии,— говорит Меган,— Я американка. Ошибка номер два. Илье, наверное, следовало бы попробовать что-нибудь другое, чтобы начать разговор, но пусть подаст на него в суд, у него была долгая неделя хоккейных матчей и трехчасовой перелет в двух рядах от кричащего ребенка; вместо этого он поворачивается к Светлане. — Как ты?— спрашивает он ее по-русски. — Все хорошо, — отвечает она по-английски. Взгляд Ильи скользит по Меган. Она не смотрит на них, но ее плечи, движение бедер, означают, что она слушает. — Мне позвонить твоему брату?— спрашивает он,— Или поговорить с кем-нибудь об услуге… — Всё в порядке,— перебивает Светлана,— Мы с Меган всё уладили. Почему бы тебе не пойти и не положить свои вещи в гостевую комнату? В той, что рядом с прачечной, чистое постельное бельё. Илья никогда раньше не спал в гостевых комнатах Светланы. Сначала он открывает не ту дверь, ему приходится возвращаться назад из стерильной маленькой белой ванной. Он бросает чемодан у изножья кровати и подпрыгивает на матрасе. Он жёсткий. Шейну это понравится — автоматически думает Илья— а потом вспоминает. Из кухни Светланы доносится тихое, тёплое бормотание голосов, лёгкий звон кастрюль и сковородок. На плите готовится что-то солёное и тёплое, что-то, что напоминает ему о доме. — На поминках Меган сидит рядом со Светланой, Илья — рядом с Меган. Звучат длинные речи на русском языке, бокалы с водкой подняты вверх, пока даже мускулистые руки Ильи не начинают болеть. Он ждет небольших перерывов, чтобы склонить голову и быстро перевести что-нибудь на ухо Меган: он только что рассказал историю о том, как Сергей сломал челюсть на тренировке, или цитировал длинное и печальное русское стихотворение о умирающем медведе. После этого они возвращаются в пентхаус, где жил отец Светланы, и на нем уже видны следы пальцев жадных родственников. Пустое место на каминной полке, почти пустой шкаф для верхней одежды. Половина присутствующих — родственники; другая половина — бывшие хоккеисты, пузатые от лени, с сигарами, свисающими из пальцев. — В последнее время ты играешь отвратительно,— говорит кто-то Илье, и Илье приходится несколько долгих секунд прищуриться, прежде чем он понимает, что это Степан Виноградов, который три года играл за Бостон во время командования Сергея. Он всегда был слишком медлителен в разворотах и ​​имел склонность зарабатывать штрафы за проброс. В лучшем случае защитник среднего уровня. — Если хочешь сыграть против меня, можешь попробовать,— говорит Илья, оглядывая толпу в поисках Светланы. Виноградов фыркает, отпивая водку. — Дело не только в твоей команде,— говорит он,— То есть, это дерьмовая команда. Совершенно дерьмовое решение уйти из Бостона. Но ты тоже становишься хуже. Играешь как педик, боишься шайбы. — Единственное, чего я боюсь, это того, что однажды я буду таким же старым и уродливым, как ты,— говорит Илья.— Извини. Светлана стоит на балконе, глядя на горизонт, в руке у неё пустой стакан. Илья берёт его у неё и наливает себе свой наполовину полный. — Спасибо,— говорит она, не поворачиваясь к нему. — Ещё два дня, и они все исчезнут,— говорит он. Она легонько толкает его плечом. — Да,— говорит она,— Исчезнут. Илье требуется мгновение, чтобы понять, что у неё хриплый голос, и, посмотрев на неё, он видит, что она плачет. — Света,— начинает он,— Что… — Лана? Илья поворачивает голову, и в дверях стоит Меган, её замешательство сменяется сочувствием, пока он наблюдает за ней. — О, Лана…— вздыхает она и обнимает свою девушку. Он был прав: они действительно хорошо смотрятся вместе. Стройные бёдра Светланы, широкие плечи Меган, сияние города над ними. Светлана уткнулась лицом в шею Меган, одной рукой крепко обхватив ее талию, а другой вцепившись в водку, словно не могла отпустить ее даже сейчас. — Илье стали сниться повторяющиеся сны, в которых он обнимает Шейна или он его обнимает. Ничего больше — это никогда не сексуальный подтекст, и во снах, если они и говорят, то о глупых вещах, которые Илья не понимает или не помнит. В центре снов всегда — их прикосновения. Мягкие волосы Шейна под ладонью Ильи, пальцы Шейна на затылке Ильи, их обнажённые и тёплые груди. Во снах Илья всегда чувствует себя очень спокойно. Вот мы и здесь,— думает он с удовлетворением,— Столько месяцев я скучал по тебе, и наконец-то я там, где должен быть. Ему приснился сон в доме Светланы, в ночь после похорон. Он просыпается и на секунду не понимает, где находится. Потом вспоминает. Он тайком выходит на заднюю террасу. Там стоят два новых кресла, которых Илья никогда раньше не видел: плетёные, с водонепроницаемыми подушками. Илья игнорирует их, склонившись над перилами, как всегда, с сигаретой в одной руке и зажигалкой в ​​другой. Он наблюдает, как облака плывут над луной, словно волны, накатывающие на валун на пляже. Когда Илья возвращается в свою квартиру — свою квартиру со всеми её аккуратными коричневыми коробками — он сдаётся. Он звонит по первому попавшемуся номеру в Google, чтобы вызвать профессиональных грузчиков, и в течение недели все его вещи распаковывают. Всё хорошо. По крайней мере, коробки убираются. Но ещё несколько недель после этого он продолжает находить свои вещи, спрятанные в странных местах, или вообще не находит их. Кассеты, по крайней мере, легко найти. Аккуратно выстроенные на полке под телевизором, корешки с подписями выставлены на всеобщее обозрение, чтобы Илья помнил посмотреть их, когда забудет. «Небрежный пас», — говорит отец Ильи однажды вечером. «Отвратительный бросок», — на следующий. «Ты катаешься как педик. Ты катаешься как олень, который никогда не видел льда. Ты катаешься как американец. Ты катаешься так, что мне стыдно за тебя.» Реже: «Отличная работа. Красивый гол.» Это почти как снова стать ребёнком: впервые за много лет голос отца — последнее, что Илья слышит каждую ночь перед сном. Праздники в Оттаве интересны. Шейн и Илья впервые в жизни проводят вместе американское Рождество, и это так прекрасно: три полных дня с Шейном и людьми, которых он любит, еда, объятия под тёплым одеялом, камин на заднем плане. На Новый год им приходится расстаться. Это нормально. В этом году Илья провёл с Шейном гораздо меньше времени, чем он предполагал, когда переехал в Оттаву, но это тоже нормально. Он должен был этого ожидать. Шейн звонит Илье через час после полуночи в первый день года, и Илья целует экран своего телефона вместо лица Шейна, потому что это смешит Шейна. На русское Рождество у них даже нет времени на телефонный звонок, но Шейн отправляет Илье длинное сообщение, в котором рассказывает, как сильно он его любит. Светлана дома в России — она присылает Илье фотографию своего русского праздничного застолья. Илья тоже общался с ней гораздо меньше, чем ожидал, но у неё появилась новая девушка. Конечно, она занята. За праздники Кентавры немного улучшили свои результаты, может быть, случайно, а может быть, благодаря советам Буда, но они всё ещё теряют больше, чем выигрывают. Илья настолько поглощен этим — планированием, тренировками и интригами — что почти забывает о Дне святого Валентина. Глупый американский праздник. Обычно ему о нём напоминает всё это розовое и красное, но прошло уже много времени с тех пор, как он куда-либо выходил, кроме ледового катка или аэропорта. Он задаётся вопросом, примет ли Шейн от него подарок. Ничего показного и ничего с именем Ильи — слишком очевидно, — но, может быть, ему удастся отделаться чем-то незначительным. Илья проверяет расписание, и оказывается, что Шейн в Нью-Йорке на выездной матч в День святого Валентина, поэтому Илья решает всё упростить. Букет роз, который он согласовывает с Юной, чтобы его доставили в номер Шейна в отеле. Открытку он оставляет пустой. В тот вечер Шейн звонит Илье из отеля, румяный и улыбающийся. — Тебе не нужно было этого делать,— говорит он, и Илья наслаждается трепетом его ресниц. — Я хотел, — говорит Илья,— Это твой первый настоящий День святого Валентина, да? Он особенный. Но Шейн хмурится. — Я ничего тебе не подарил. Илья пожимает плечами. — Ничего страшного. Я и так знаю, что я лучший парень. Шейн закатывает глаза так сильно, что этого достаточно. чтобы запугать мировых лидеров, Илья уверен, даже если он никогда этого не проверял. — Ты такой придурок. Как я мог влюбиться в такого придурка? — Я спрашиваю себя каждый день, — говорит Илья легким и дразнящим тоном, и это работает: Шейн понятия не имеет, что Илья говорит серьезно. — Засранец,— заявляет Шейн, и Илья вытягивает губы в отдаленном поцелуе. — — Ты в порядке?— спрашивает его Шейн однажды вечером по FaceTime. Вполне резонный вопрос. Они разговаривают по телефону уже полчаса, и Илья не сказал ничего, кроме нескольких слов, в основном позволяя Шейну заполнять тишину своими жалобами на глупых новичков, которые пропускают комендантский час перед играми. Илья сидит на диване и слушает Шейна, без особого энтузиазма ковыряя в миске еды на вынос. У него в видеомагнитофоне стоит кассета, ожидающая, когда он нажмет кнопку воспроизведения. — Я в порядке, — говорит Илья. — Просто устал. — Могу ли я чем-нибудь помочь? Шейн такой милый. Такой искренний. И Илья знает, что если бы он рассказал Шейну о своих проблемах в последнее время, Шейн с радостью бы помог. Он бы составил таблицу психотерапевтов в районе Оттавы, имеющих опыт работы со знаменитостями. Он бы заменил утреннее сообщение на утренний звонок, чтобы убедиться, что Илья встал с постели. Он бы чаще посылал к нему родителей, заказывал бы доставку цветов наугад и выделял бы несколько часов в воскресенье днем, чтобы прийти и порадовать Илью в прихожей. Но Илья также знает, что у Шейна есть свои пределы. Что произойдет, когда Илье что-то понадобится, а у Шейна тренировка? Когда Шейн будет в разъездах, и не будет возможности позвонить Илье, не вызвав подозрений? Когда команда захочет пригласить Шейна выпить после победы, а у Шейна не будет уважительной причины, чтобы сбежать, и вместо того, чтобы навестить Илью, он окажется в баре, на домашней вечеринке, где угодно, только не в объятиях Ильи? Илья знает, что Шейн любит его. Но он почти уверен, что Шейн боится признаться в своих чувствах. Если дело дойдет до этого — ну что ж. Илья знает, как все обернется. И это нормально. Это не проблема. Вполне нормально, что для Шейна Илья не является главным приоритетом в жизни. Но это также означает, что Илья не может полагаться на Шейна по-настоящему. Было бы слишком тяжело ожидать помощи и не получить её. Слишком опасно. Как нырять в озеро, не видя дна: Илья не уверен, что дно не поднимется и не ударит его, поэтому он вообще не ныряет. — Нет,— говорит Илья Шейну сейчас. На нём очки, брови слегка нахмурены. Он такой красивый, что у Ильи болит в груди,— Спасибо. Мне просто нужно поспать. — Дэвид и Юна взяли за привычку приходить к Илье на пятничные ужины. Они называют их «семейными пятничными ужинами», потому что тоже скучают по Шейну. Иногда они заказывают еду на дом, но обычно Дэвид сам заходит на кухню к Илье и готовит им что-нибудь невероятно вкусное, а Илья тщательно и неровно нарезает морковь. Однажды, в конце марта, Илья забывает, что они придут. Глупо… он должен помнить. В последнее время он просто чувствует себя вялым. Вероятно, усталость после окончания сезона, из-за которой он думает, что хорошо, что у Кентавров нет шансов в плей-офф. Он бы просто опозорился на льду. Он возвращается домой с тренировки и, как всегда по привычке, наугад вставляет кассету в видеомагнитофон и нажимает кнопку воспроизведения. Это одна из последних кассет, оставшихся у него от отца, на которой записана одна из первых игр Ильи за Бостон. Голос отца на этой кассете хриплее, чем на большинстве других, и он заикается сильнее, чем раньше, спотыкаясь на произношении простых глаголов. Илья засыпает на диване вскоре после начала игры, а кассета всё ещё играет на заднем плане. Вероятно, это и стало причиной. Илья всё ещё полусонный, когда слышит шарканье ног в доме, и голос отца говорит: «Ты был небрежен, твоя классическая лень — пас вместо броска», и когда большая рука ложится ему на плечо, он не успевает осознать, что отец мертв, что он никогда бы не стал мягко будить Илью, что Илья никогда бы не позволил себе заснуть на диване в доме отца в Москве. Он чувствует руку на себе и так сильно вздрагивает, что падает с дивана. Он падает прямо лицом вниз и тут же чувствует, как что-то лопнуло у него в носу. Его лицо мокрое; он облизывает губы и чувствует вкус крови. — Боже, Илья,— раздается голос над ним. Голос тихий и мягкий, с характерным для канадцев неправильным произношением его имени,— Прости, я не хотел тебя напугать. — Всё в порядке,— хрипло сказал Илья, поднимаясь. — Дай мне принести тебе полотенце,— сказал он и исчез. Илья осторожно потрогал нос. Он не сломан — он уже знал, каково это. Просто носовое кровотечение. Когда Дэвид вернулся с кухонным полотенцем, Илья даже не стал комментировать тот факт, что это любимая клетчатая ткань Шейна, а просто прижал его к лицу, пытаясь остановить кровотечение. — Я только что пришёл, — сказал Дэвид,— Я просто хотел разбудить тебя, чтобы мы могли начать готовить ужин. Илья кивнул. — Да-да, это моя вина. Забыл, что Вы придете. Заснул. Извини. — Нет, всё в порядке, боже мой, — сказал Дэвид. Он склонился над плечом Ильи, словно боясь, что носовое кровотечение в любой момент перерастет в фонтанирующее артериальное кровотечение. Илья сильно надавил на нос и запрокинул голову назад, сосредоточившись на том, чтобы остановить поток – настолько сосредоточенно, что ему даже в голову не пришло поставить телевизор на паузу, который все еще работает на заднем плане. — Это… это твоя старая игра? Черт. —Да,— говорит Илья, голос его заложен и приглушен полотенцем. Он глупо надеется, что этого будет достаточно, но, конечно, нет. Это Дэвид. Он сидит на подлокотнике дивана, все еще не отрывая взгляда от телевизора. — А это… комментатор или что-то в этом роде? — Мой отец,— коротко отвечает Илья,— Ему нравилось… давать комментарии к моим играм. Они смотрят вместе несколько мгновений, Илья продолжает оказывать давление. Илья на льду, играет на правом фланге. Они несколько раз пытались его обыграть в его первый год в лиге. Илья получает шайбу, обходит защитника и выходит один на один. Илья готовится к броску, когда защитник врезается в него сзади, сильно ударяя клюшкой. На экране Илья сгибается от боли. — Тебе нужно научиться справляться с болью,— упрекает отец Ильи,— Ты такой избалованный, Илья, что не можешь упасть, когда тебе больно. Если бы ты не был таким слабым, ты мог бы забить. — Что, никакого штрафа? — спрашивает Дэвид, стоящий рядом. Илье требуется мгновение, чтобы понять, что он говорит о том же самом приеме, что и отец Ильи. Глаза Ильи щиплют и горят. Должно быть, это пульсирующая боль в носу. Он осторожно опускает полотенце с носа, и кровь не начинает течь снова. — Хорошо, — говорит он. — Думаю, теперь всё в порядке. Вам нужна помощь на кухне? — Хм? О, нет,— почти неохотно Давид отворачивается от телевизора,— я справлюсь. Ты просто сиди здесь и расслабься, хорошо? Скажи мне, если у тебя снова начнёт идти кровь из носа. Он протягивает руку, словно хочет похлопать Илью по плечу, но останавливается, его рука зависает в воздухе, как потерянная птица. — Я, э-э, пойду займусь этим, — говорит Дэвид, а Илья сидит со своим дурацким носом и ненавидит себя, ненавидит это, ненавидит всё. — Ужин проходит хорошо. Тихо, но хорошо. Юна, придя, нежно гладит лицо Ильи и читает ему длинную лекцию о том, как правильно прикладывать лед и как заклеить нос пластырем, чтобы дышать, несмотря на воспаление, во время игр на следующей неделе. Дэвид ставит рядом с тарелкой Ильи дополнительную миску базилика, он знает, что тот любит его в карри. После этого Илья принимает душ, готовится ко сну и звонит Шейну. Он ожидает, что Дэвид уже рассказал Шейну о случившемся: родители Шейна всегда так стремятся сообщить сыну о травмах Ильи. Приятным сюрпризом становится то, что он этого не сделал. Приятным сюрпризом, но все же сюрпризом. Возможно, поэтому он так не готов ответить Шейну, когда подключается FaceTime, и Шейн, взглянув на него, спрашивает: — Что случилось с твоим лицом? Жаль. Шейн в своих сексуальных очках для чтения; Илья предпочел бы поговорить о них, о своем члене и о тугом отверстии Шейна, чем о глупом синяке. — Я проиграл бой Буду, — решает Илья, полагая, что шутливая отговорка — самый простой способ сменить тему. Он ошибается. Шейн просто закатывает глаза, глядя на Илью, и что же с ним теперь не так, что это за постоянное чувство стянутости в животе, что это закатывание глаз больше не вызывает у него приятного тепла, а вместо этого заставляет желудок скручиваться? — Серьезно, что это было? — Я серьезно,— настаивает Илья,— Надоело! У него очень сильный джеб. Он тайно ниндзя! — Ммм. И что ты сказал, чтобы так разозлить ниндзя в этом воображаемом мире? — А, я ничего не говорю. Я невиновен. Но его мама наконец-то рассказала ему о нашем романе, и… — Придурок,— Шейн закатывает глаза,— Даже не шути об этом. И Илья просто не может удержаться от того, чтобы вывести Шейна из себя, особенно когда тот делает такое лицо, когда у него в животе что-то такое сдавливает, от чего он никак не может избавиться. — Что? Это не шутка. Я очень хорошо и очень часто трахаю мать Буда. — Илья, серьёзно, — огрызается Шейн. — Что? Тебя это беспокоит, Холландер? — Меня беспокоит, что мой парень постоянно шутит о сексе с другими людьми? Да, немного. — Значит, ты думаешь, я бы тебе изменил? — Нет,— начинает Шейн,— Нет, это… не смей, блять, переворачивать всё с ног на голову, дело не в том, что, как мне кажется, ты мог бы сделать. — Нет, дело просто в том, могу ли я шутить или нет,— говорит Илья,— Что дальше? Ты решишь, когда я смогу говорить по-русски? С кем я смогу разговаривать? Можно ли мне весело пообедать с друзьями или только если это будет серьезно? — Я, блять, этого делать не буду,— говорит Шейн и кладет трубку. Гнев Ильи длится около двух минут, прежде чем ужасное чувство в животе пересиливает огонь в груди, и он понимает, что всё испортил. Тотчас же он пытается перезвонить Шейну. Но Шейн не отвечает. И после второго звонка тоже. После третьего звонка телефон Ильи издает звуковой сигнал, и сердце замирает в горле, прежде чем он успевает прочитать сообщение. Джейн Мне нужна передышка. Я позвоню тебе, когда буду готов поговорить. Илья в последнее время старается меньше пить. Берег свою печень, свою жизнь. «Было бы ужасно, если бы ты пережил весь этот хоккей и умер от цирроза в 45», — сказал ему однажды Шейн. Сигареты, Бостон, любой шанс выиграть что-нибудь в течение следующего чёртового десятилетия: Илья многим пожертвовал ради Шейна. Что такое ещё одна? Теперь он достаёт бутылку из морозилки и решает напиться до беспамятства. — В коробке есть одна кассета без подписи. Илья, во всяком случае, помнит, что это: Турнир U17 4Nations, 2007, Пиештяны, Словакия. Россия играла против Чехии и проиграла 4:3, что стало большим сюрпризом. Илья забил два из трёх голов России в той игре, но у него было и два серьёзных промаха: удар с бэкхенда, который пролетел чуть мимо ворот, и попытка броска с размаха, в которой он, к своему унижению, вообще промахнулся. Отец Ильи, как и все остальные, дал ему эту запись через несколько дней после игры, с чёткой белой этикеткой. Илья посмотрел запись, как и любую другую, или, по крайней мере, попытался. Он дошёл до начала третьего периода и неудачного броска с размаха, когда отец Ильи сказал: «Смотри, это просто небрежность, это полное отсутствие самоотдачи и мастерства. Боже, тебе повезло, что твоей матери нет здесь, чтобы это увидеть, ей бы было так стыдно за тебя». Илья вырвал запись из видеомагнитофона и швырнул её в стену, но эти дурацкие кассеты оказались живучими; она не сломалась. В конце концов, он соскребал этикетку своими ногтями и спрятал её под остальными предметами своей коллекции, но так и не вставил её обратно в видеомагнитофон, чтобы досмотреть, и больше никогда её не смотрел. Теперь он вставляет её в свой купленный магнитофон, увеличивает громкость. Видит себя в плохом разрешении на своём огромном телевизоре. Эти худые бёдра, то, как он спотыкается, когда его кто-то останавливает, отсутствие веса, чтобы его поддержать. То, как его взгляд постоянно скользит по скамейке запасных, по тренеру, по товарищам по команде. Небрежно пришитая буква «С» на его форме. Теперь у него есть всё, чего он когда-либо мог желать. Особняк, о котором он мечтал, десятки девушек, готовых переспать с ним в любой момент, большая бутылка хорошей русской водки, которая неуклонно опустошается у него в руке. Кубок Стэнли в трофейной комнате. Приз Конна Смайта. Приз Харта. Лига, полная парней, которые целовали бы ему ноги каждый день, если бы думали, что это принесёт им хотя бы немного его таланта. «Боже, тебе повезло, что твоей матери здесь нет, чтобы это увидеть», — говорит отец Ильи, пока маленький худенький Илья, опустив голову, возвращается на скамейку запасных. «Ей было бы так стыдно за тебя». Илья перематывает, перематывает, перематывает, перематывает. Перематывает. Перематывает. — Он столько раз говорил себе, что никогда не сделает того, что сделала его мать. В двенадцать, в ярости, рыдая над ее могилой, в пятнадцать, в ужасе, все еще просыпаясь от кошмаров, в которых ее рука безвольно свисала с края кровати, в семнадцать, на которого кричат, а его рука в повязке, и никого нет рядом. Он никогда не сделает ничего подобного. Он никогда не оставит тех, кого любит. А потом семнадцать превратилось в восемнадцать, в девятнадцать, и он по-новому понял, что значит быть совершенно одиноким. Двадцать, двадцать один, двадцать два… Ужасное, мучительное чувство в груди каждый раз, когда он видел, как Шейн опускает голову, чтобы скрыть румянец, то же самое чувство, когда он смотрел, как Шейн надевает ботинки, чтобы выйти из гостиничного номера Ильи. Двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять, рукопожатия с товарищами по команде, танцы с девушками в клубах, и все, что он говорит, звучит так пусто, ощущается так пусто, что он едва может это вынести. Двадцать шесть, Шейн с Роуз Ландри, и Илья задумывается об этом, возможно, впервые по-настоящему. Кто-нибудь действительно будет против? Кто-нибудь действительно заметит? Теперь у него есть Шейн. Светлана, всё ещё, хотя её стало немного меньше, чем он привык. Родители Шейна, в меньшей степени, и, конечно, все Кентавры, но никто из них — ничто из этого не кажется постоянным. Ничто из этого не кажется неизгладимым. Шейн будет какое-то время грустить, думает он, чувствовать вину за то, как всё распалось и угасло перед концом, но он пойдёт дальше. Найдёт кого-нибудь получше, может быть. Найдёт кого-нибудь добрее, внимательнее и трудолюбивее. Кого-нибудь, ради кого ему не придётся так много жертвовать. Может быть, он встретит их на одном из своих занятий йогой или покупая гречку в том невероятно дорогом продуктовом магазине, куда он ходит в центре Монреаля. Илья так ясно это представляет. У них будет много общего, у Шейна и этого нового парня. Он мог бы быть физиотерапевтом или диетологом, может быть, медбратом, человеком, стремящимся к работе в сложной области и обладающим базовым пониманием того, чему подвергает свой организм Шейн каждый день. Они бы обменивались советами по энергосберегающим режимам сушки и низкокалорийному хлебу, а по вечерам обсуждали бы хоккей за бокалом имбирного эля. И когда Шейн говорил что-то вроде: «Я не могу есть углеводы, поэтому не могу есть бутерброды до конца сезона» или «У меня часы запрограммированы так, чтобы вибрировать, когда я сижу больше 55 минут, чтобы никогда не проводить целый час в сидячем положении», парень кивал бы в знак согласия и поддерживал его, вместо того чтобы возражать, потому что он понимал бы лучше, чем Илья. Почему работа должна быть превыше всего. Шейну бы это в нём понравилось. Шейн бы его любил, и они были бы счастливы, и если бы захотели, они могли бы совершить каминг-аут, как это сделал Хантер, потому что не было бы риска депортации или отправки в ГУЛАГ, и не было бы риска, что кто-то возненавидит Шейна за его связь с Ильей. Это было бы проще. Шейн был бы счастливее. Плохая логика, он это знает. Он это знает. Но он не может перестать так думать. — В конце концов, Илья оказывается в ванной, с полупустой бутылкой водки в руке, и смотрит на свою аптечку. Там ибупрофен, парацетамол, противоаллергические препараты, назальный противоотечный препарат, антациды. А ещё лекарства, отпускаемые по рецепту. Полбутылки антибиотиков, которые Илья не допил после стоматологической процедуры. Три или четыре таблетки окси с того раза, когда ему в последний раз сильно досталось в игре. И — вот оно — полбутылки снотворного, год назад просроченного, но наверняка ещё годится для этого. Илья гуглит название лекарства и смертельную дозу. Он считает. Ему достаточно. Он некоторое время думает, глядя на бутылку, словно она вот-вот исчезнет. Делает глоток водки. Представляет себе белую руку матери, свисающую с края кровати. Затем он звонит Светлане. Илья сразу понимает, что она где-то на улице: на заднем плане играет музыка, достаточно громкая, чтобы её было трудно расслышать. — Света,— говорит он, прежде чем она успевает поздороваться,— Я думаю, я совершу что-то очень глупое. Он практически слышит, как она закатывает глаза, он так ясно это себе представляет. Глухой бас, пульсирующие красные огни, и она в стороне, в углу, в белом платье с открытой спиной, на каблуках, подчеркивающих изгиб ее ягодиц, прикрывая рукой телефон, чтобы лучше его слышать. — Ты всегда делаешь что-нибудь глупое, — смеется она,—Что на этот раз? —Я соревнуюсь взглядом с таблетками, — говорит Илья,— И я думаю, что таблетки могут победить». Света замолкает. Илья развлекается, пытаясь определить, в каком клубе она находится, по фоновой музыке. Не «Некто», там играют только песни, выпущенные до распада СССР. Это мог бы быть «Клуб Клементина», но в музыке есть что-то слишком агрессивное для их девичьей, кокетливой атмосферы. Значит, «Иконик». Должно быть. В воображении Ильи образ: теперь он видит Светлану, спрятавшуюся за старым заброшенным таксофоном, который стоит в углу «Иконика», под огромной уродливой карикатурой на какого-то давно умершего бостонского синоптика. Они со Светой раньше придумывали истории об этом человеке, когда были очень пьяны и слишком устали, чтобы пытаться соблазнить его. — Я еду в Оттаву. Илья закрывает глаза. — Не обязательно,— говорит он, но зачем еще он ей звонил? Чего еще он ожидал? Чтобы она посмеялась над ним и повесила трубку? Может быть, было бы проще. Может быть, тогда Илья мог бы задохнуться от таблеток и не чувствовать себя виноватым. Но Света никогда не была к нему снисходительна. — Подожди,— говорит Света. Слышны шаги, голоса, лязг большой металлической двери. Музыка резко обрывается. — Переключись на FaceTime. Илья принимает звонок. Она в переулке за баром. Он узнает его, потому что слишком часто перекуривает. Она выглядит прекрасно. Блестящие белые тени для век, которые она явно тщательно нанесла. Ее волосы заплетены в косы. — Покажи мне таблетки. Он поднимает бутылку. — Выкинь их в унитаз и смой. — Света… — Покажи мне. Он чувствует себя ребенком. Он переворачивает камеру, неуклюже снимает крышку с таблеток и снимает, как высыпает их в унитаз. — Смывай,— напоминает она ему, словно всерьёз думает, что он подберёт таблетки из унитаза и запихнет их себе в глотку, задыхаясь от рвоты. Может быть, и так бы и сделал. Он их смывает. — Хорошо. Теперь покажи мне остальную аптечку. Она заставляет его рассмотреть этикетки крупным планом и называет те, от которых хочет избавиться. Например, полупустая бутылочка парацетамола в порядке. Из переулка за модным клубом в Бостоне она наблюдает за ним в его жалкой маленькой ванной, как жалкий он смывает Зиртек, чтобы не покончить с собой. — Хорошо,— наконец говорит Света, решив, что оружие массового поражения пока нейтрализовано,— Илюша. Я буду у тебя дома через семь часов. — Не садись за руль пьяной,— автоматически говорит Илья. Черт, он так похож на Шейна. Как можно вычеркнуть из своей жизни человека, который так в тебя вплелся? Как слишком туго затянутая бечевка вокруг согнутого дерева: после определенного момента удаление причиняет больше боли, чем просто оставить его. — Не делай ничего глупого, пока я не приеду,— говорит Света, как всегда игнорируя его,— Я серьезно. Илья тяжело сглатывает. — Не буду, — говорит он. — Семь часов, Илюша. Постарайся хотя бы немного отдохнуть, пожалуйста. После того, как она повесила трубку, он лег в постель и послушно устроился, но не мог заснуть. Он смотрел в потолок. Семь часов: этого времени вполне достаточно, чтобы что-нибудь сделать. Он мог бы сходить в аптеку и купить еще таблеток. Черт, ему даже не нужно идти в аптеку — он мог бы спуститься вниз и взять один из своих кухонных ножей. Он мог бы повесить свой ремень на потолочный вентилятор. Он мог бы заткнуть выхлопную трубу своего Корвета. Но, конечно, если бы он сделал что-нибудь из этого, Светлана нашла бы его. Теперь это ей снилась бы белая мертвая кожа. — Он просыпается от того, что Светлана забирается к нему в постель. — Привет, Спящая красавица,— говорит она, прижимаясь к нему под мышкой и кладя голову ему на грудь. Илья уже не помнит голоса матери, по крайней мере, не очень, но когда он пытается его представить, он всегда звучит очень похоже на голос Светланы. Мелодичный; лёгкий; немного небрежный, с шероховатыми краями. Волосы Светланы щекочут подбородок Ильи, он закрывает глаза и позволяет слезам бесшумно стекать по лицу, пока Светлана тихо говорит с ним по-русски. — — Где Холландер?— спрашивает она его в какой-то момент. Сердце Ильи колотится в груди. — Злится на меня, — говорит он, и она тихонько мычит и меняет тему. — В конце концов, Илья просыпается, а кровать пуста. Он чувствует запах жарящегося бекона. Внизу Светлана разбивает яйца на сковороду, взбивая их лопаткой. Он замечает, что кухонных ножей нет. Если он проверит, то, вероятно, пропадет и многое другое. — Не так готовят хорошую яичницу,— говорит Илья, потому что он уже раз тридцать советовал ей сначала смешать ее в миске с молоком, а она все равно отказывается это делать. — Иди на хуй, ​​— предлагает она. Кофе, по крайней мере, хорош. Как и бекон, и тост, хотя Илье приходится намазывать его маслом обратной стороной ложки. — Итак,— говорит Светлана, садясь рядом с ним,— Мне нужно отправлять тебя в психиатрическую клинику? Илья протыкает слишком подрумяненную яичницу. — Нет,— хрипит он. — Ты уверен? — Если бы мне было настолько плохо, чтобы меня отправили в психиатрическую клинику, я бы тебе не звонил»,— говорит Илья, и Светлана издает звук, похожий на несогласие, но и не спорит. —Полагаю, никто об этом не знает,— говорит она. — Нет, я вчера вечером звонил в Page Six,— Илья закатывает глаза,— Что это за вопрос? — Вполне нормальный вопрос, учитывая, что у тебя есть парень. Вилка Ильи замирает над тарелкой. — Ты ему не скажешь. — Не скажу,— говорит Светлана, и он чувствует облегчение примерно на две секунды, прежде чем она добавляет,— Ты должен ему сказать. — Не-а. — Если ты ему не скажешь, скажу я. К сожалению, Илья по её виду понимает, что она говорит серьёзно. Тени для век размазаны вокруг глаз так, что она выглядит немного клоунской, но по позе губ, по линии челюсти — тут нет лжи. — Что я должен сказать? Привет, Шейн, просто хотел сообщить, что я чуть не покончил с собой, но Светлана смыла всю нашу аптечку, так что теперь всё в порядке, не волнуйся. Светлана закатывает глаза. — Так драматично,— тянет она,— Знаешь, есть способы сказать это так, чтобы не звучать как девочка-подросток? И даже если ты не хочешь ему этого говорить, ты должен хотя бы сказать ему остальное. — Что ещё? — Что ты грустишь,— говорит Светлана,— И тебе пиздецки одиноко. Глаза Ильи ужасно горят. — Первый блин всегда комом,— говорит Илья. — Илюша, мне жаль тебя расстраивать, но мы уже давно прошли стадию первого блина. Илья бросает на неё косой взгляд. — Второй блин?— пытается он сказать. Она выглядит так, будто изо всех сил старается не улыбаться. — Думаю, у тебя уже как минимум восемь. Илья притворно ахает, прижимая руку к груди. — Восемь? — спрашивает он,— Каким хуем? — Прошло восемь месяцев с тех пор, как ты сюда переехал, не так ли?— спрашивает Светлана, и она права. Восемь месяцев. Боже. Кажется, Илья здесь одновременно восемь минут и восемь лет. Он оглядывает свою кухню, стакан с деревянными лопатками, которыми он никогда не пользуется, ящики, полные бог знает чего. Он всё ещё не может понять, куда грузчики положили его ложку для мороженого. Он всё гнёт металлические ложки, пытаясь объесть свои жалкие маленькие порции мороженого Ben and Jerry’s. — Шесть блинчиков,— решает Илья,— Это моё последнее предложение. — О, мой малыш,— говорит Светлана, поглаживая его по щеке и поднимаясь, чтобы отнести тарелку к раковине,— это не переговоры. Это угроза. Светлана остаётся на четыре дня. Илья пытается уговорить её вернуться домой пораньше, но она начинает включать русскую металлическую музыку на полную громкость, когда он начинает говорить что-то, что ей не нравится. В основном, это ужасно раздражает, но ей это в основном удаётся. Когда она им довольна — когда Илья не кричит на неё за то, что она вытащила занавеску из его неиспользуемой гостевой ванной, и действительно тратит больше двух секунд на чтение списка психотерапевтов, которые она ему присылает, — она вознаграждает его, проигрывая альбом «Yellow submarine» по кругу. Они с Ильей много слушали этот альбом в детстве. У матери Ильи была старая пластинка с этим альбомом, «bone music» в подростковом возрасте, ещё со времён Советского Союза, которую она разрешила им тайком пронести в дом Светланы, где их с меньшей вероятностью могли бы отругать за то, что они проигрывают его по кругу на семейном проигрывателе. Любимой песней Светланы на альбоме всегда была заглавная композиция, но Илья предпочитал «Hey, Bulldog». Он никогда раньше не видел бульдогов в Москве и любил представлять, как они могут выглядеть. Ему нравилось тренировать свой английский акцент, когда они со Светланой кричали «Hey, Bulldog» под музыку «Beatles», и ему нравилась мелодичность слов «в тебе измеряется какое-то одиночество». Хотя прошло очень много времени, прежде чем он узнал, что означают эти слова. Именно эта песня играет, когда Шейн наконец звонит Илье по FaceTime. Илья так шокирован, увидев свой определитель номера, так отчаянно пытается ответить, прежде чем передумает, что не выключает звук перед ответом, и первое, что говорит ему Шейн, морща нос под своими красивыми очками в толстой оправе, это: — Разве это не очень старая музыка? Какой же он глупый хоккеист. Илья нежно улыбается, но потом вспоминает, что сейчас, наверное, не стоит так нежно улыбаться Шейну, и поспешно убирает это выражение лица. — Прости,— говорит он вместо ответа. Шейн вздыхает. — Нет, это ты прости. Я слишком остро отреагировал. Можешь говорить что хочешь. — Нет, мне не стоило этого говорить,— говорит Илья,— Это было глупо. И неправда. Шейн закатывает глаза. — Ну, я знаю. Он на мгновение задумывается, и Илья старается не чувствовать себя ужасно неловко. Он знает, что выглядит ужасно. Вчера Светлане пришлось затащить его в душ, и он даже не стал делать свою обычную прическу. Наверное, он выглядит немытым, уставшим. — Я скучал по тебе,— говорит Шейн вместо всего этого, и Илья тает, как лед в московское лето. — Я тоже по тебе скучал. Они разговаривают ещё несколько минут, прежде чем Шейну нужно идти на командное собрание, но всё в порядке, потому что Светлана там, на диване, ждёт его. — Ты ему сказал?— спрашивает она, и ему даже не нужно отвечать: выражения его лица достаточно. Она вздыхает, терпеливо, и бормочет что-то грубое о его члене по-русски, но всё равно приподнимает одеяло, лежащее у неё на коленях, молчаливо приглашая. Всё ещё здесь. Светлана всегда рядом. Это совершенно не в её характере, и Илья знает, что это работа, и он хотел бы знать правильные слова, чтобы сказать ей, как он её ценит, даже когда ему хочется её убить. Он идёт на тренировку, возвращается, и Светлана ждёт его с протеиновым коктейлем. Он идёт в спортзал побегать на беговой дорожке, и на полпути появляется Светлана и начинает валяться на велотренажёре, словно снимается в рекламе NordicTrack. Ночью Светлана спит в постели с Ильей, потому что он так и не удосужился купить матрас для гостевой комнаты, а также потому что не видит причин отказывать ей. Он совсем не испытывает к ней сексуальных чувств, уже давно, и это приятно. Просыпаться и слышать чье-то дыхание рядом. Чувствовать простыни и их тепло от чьего-то тела, кроме своего. Даже если это не то тело, которое он хотел бы видеть рядом. По крайней мере, это тот, кого он любит. В конце концов, она уходит, потому что у Ильи двухдневная поездка в Буффало, и она доверяет ему, что он не покончит с собой в командном отеле. Она не говорит Илье об этом прямо, но он знает. — Ты расскажешь Шейну,— говорит она ему, а он уклончиво хмыкает,— Ты расскажешь ему, или я расскажу. В аэропорту он обнимает её, вероятно, слишком долго, они вдвоем склоняются над приборной панелью его Корветта, настолько низко расположенной к земле, что она практически упирается в канаву. Она целует его в одну щеку, потом в другую. Он не плачет, потому что ему не из-за чего плакать. Светлана плачет, вероятно, используя это как психологический приём, чтобы сломить его. — Я люблю тебя, —говорит она ему,— Если тебе снова будет плохо, позвони мне. Я имею в виду, очень плохо. Вот так. Илья помогает ей вытащить сумки из багажника, как настоящий джентльмен. Он ждёт, пока она не пройдёт мимо терминала, прежде чем выехать. По дороге домой он едет очень медленно, очень осторожно. Если он сейчас попадёт в аварию, Светлана подумает, что это было сделано намеренно, и ему никогда не поверят в обратном. Даже мёртвым, думает он. Она найдёт способ преследовать его. Преследовать его в обратном порядке. Она утащит своё живое тело в ад, только чтобы пнуть его по яйцам. — Илья отправляется в свою поездку и ничего не говорит Шейну, возвращается из поездки и ничего не говорит Шейну, а потом у него три дня тренировок и домашних игр, и он опять ничего не говорит Шейну. В конце концов, только когда Шейн приходит к нему в гости, он узнает. Илья делает Шейну минет в прихожей, позволяет Шейну сделать минет ему на диване в гостиной, а затем так агрессивно занимается с ним сексом настолько, что Шейн повреждает что-то в подколенном сухожилии. — Блять,— говорит Шейн, хромая по комнате и пытаясь растянуть мышцу,— Мне нужен ибупрофен. Внезапно Илья вспоминает о пустой аптечке, и его энергия после секса мгновенно испаряется. — Ты что-нибудь взял с собой?— спрашивает он,—У меня нет. Шейн странно смотрит на него. — Ты профессиональный хоккеист, и у тебя нет ибупрофена? Илья пожимает плечами, тыкая пальцем ему в нос. —Я сильнее тебя, может быть. Шейн закатывает глаза. — Или глупее,— говорит он,— Хорошо, тогда тайленол. Я знаю, что у тебя есть тайленол, я видел его в прошлом месяце. Илья не знает, что ответить, поэтому молчит. Шейн, хромая, заходит в ванную, и Илья слышит звук открывающейся аптечки, а затем — тишина. Илья теребит пальцы в простынях. Наконец, он слышит щелчок закрывающейся аптечки. — Илья,— говорит Шейн из дверного проема ванной. — Почему твоя аптечка пустая? — Она не пустая,— говорит Илья, рассматривая простыни из египетского шелка плотностью 500 нитей, которые он купил, чтобы они сочетались с теми, что были у Шейна дома. Ему нравилась их гладкость, прохлада, и, что более важно, он знал, что Шейну они тоже нравились. — Там есть антациды. И парацетамол. — Да, и больше ничего,— говорит Шейн,— А куда делось все остальное? Илья поворачивает голову и смотрит на комод, чтобы не видеть Шейна. — Светлана их выбросила,— признается он. — Светлана…— говорит Шейн,— Светлана была здесь? — Да. — Светлана была здесь и выбросила твои лекарства…— говорит Шейн. Илья продолжает смотреть на комод. Это было неудачное место для поиска. Там висит фотография, где он и Шейн, единственная, которую Шейн разрешает ему хранить в доме, — фотография его, Шейна и еще полдюжины хоккеистов с прошлогоднего лагеря Фонда Ирины в Виннипеге. Шейн и Илья стоят по разные стороны кадра, но на них одинаковые бейсболки задом наперед. Оба улыбаются. — Илья,— говорит Шейн, и Илья понимает, что Шейн подошел и сел на край кровати,— Почему Светлана выбросила твои лекарства? Конечно, Шейну нужно, чтобы ему все объяснили. Илья никогда раньше не обижался на эту черту характера Шейна. — Как ты думаешь, почему, Шейн?— спрашивает он,— Она боялась, что я с ними сделаю! Долгая пауза. А потом: — Это то, что случилось с моим поясом? Из всех чертовых поводов для беспокойства. Илья фыркает, внезапно впадая в иррациональную ярость на Шейна за то, что тот не облегчил ситуацию, за то, что не понял, что именно произошло, без объяснений. — Твой пояс, серьезно? — Я просто заметил, что его нет, когда был в шкафу и… — Да, вот что случилось с твоим поясом,— огрызается Илья,— Ты это хочешь услышать? Да, я позвонил Светлане, когда был пьян, грустен и одинок, и сказал ей, что думаю о самоубийстве, и она заставила меня избавиться от таблеток. А потом она бросила свою девушку и приехала сюда из Бостона, чтобы выбросить твой пояс, и все мои пояса, и кухонные ножи, и, наверное, она бы заставила меня избавиться от наших чертовых галстуков и чертовых простыней, если бы ей пришла в голову такая мысль, потому что я и так достаточно жалок, чтобы даже со всем этим она мне не доверяла. Понятно? Теперь доволен? На первый взгляд, лицо Шейна совершенно бесстрастно. «Хоккейный робот» — так его иногда называют комментаторы. Бесчувственный, движимый данными, чистая логика на льду. Идиоты. Они никогда не видели, как лицо Шейна распахивается, когда он дрожит от оргазма в руках Ильи, неистовую страсть, стоящую за каждым толчком его коньков, блеск в его глазах, когда он по-настоящему расстроен — блеск, который сейчас у него в глазах. — Срань Господня, — говорит Шейн и закрывает лицо руками. Илья зажимает переносицу. — Чёрт. Это… Мне жаль. Я не хотел… — Что? — бормочет Шейн в ладони, почти истерично. — Ты не хотел убивать себя? Или не хотел когда-либо мне об этом рассказывать? Илья протягивает руку, колеблясь, и кладёт ладонь на плечо Шейна. Шейн никак не реагирует, но и не отшатывается. — Я не хотел рассказывать тебе так, — говорит он. Несколько долгих мгновений дыхание Шейна прерывисто вырывается в ладони. — Когда это было? — наконец спрашивает он голосом настолько ровным, что это не звучит как вопрос. — Неделю назад, — говорит Илья. — После нашей ссоры? Илья молчит. Наконец Шейн поднимает голову. Его глаза покраснели, лицо мокрое. Посмотри на это, шепчет разум Ильи. Посмотри, что ты с ним сделал. Ты просто не можешь перестать причинять ему боль, да? Не можешь перестать причинять боль никому. — То есть мы поругались один раз, и ты решил убить себя? — спрашивает он. — Одна глупая ссора — и всё, этого достаточно, чтобы выбросить всё это на ветер? Забавно: Илья иногда забывает, насколько они с Шейном разные. Конечно, на поверхности они отличаются. Тем, что едят на завтрак, как одеваются, музыкой, которую слушают или не слушают. Но в глубине души они всегда были одинаковы: их суть процветает в соревновании, в игре натяжений в их отношениях, в хоккее. На льду, в раздевалках, в их постели Илья может забыть об их различиях. А потом Шейн говорит что-то вроде этого, и это напоминает ему. Шейн никогда не хотел умереть. Шейн этого не понимает. И Илья рад этому, правда. Но иногда это ощущается как в первые дни иммигранта: попытка выучить местный язык, чтобы объяснить потребности, которые сформировались в чужой стране. — Дело было не в этом, — говорит он. — Просто неподходящее время. Это… Я не знаю. Кажется, в английском есть идиома насчёт верблюда. По-русски мы говорим «Переполненная чаша». Это была… одна вещь после многих других. Это вообще не было связано с тобой, на самом деле. — Ты никогда раньше мне ничего не говорил, — говорит Шейн. Илья беспомощно машет рукой в воздухе. — Что я должен был сказать, Шейн? Что я согласился на этот переезд, согласился на твой план, а теперь, когда я здесь, я несчастен? Я скучаю по своей команде, скучаю по друзьям, все живут дальше без меня? Я никого здесь не знаю. Кентавры — это люди по работе, коллеги, и всё. И я даже работу больше не могу любить, потому что мы полное дерьмо. Команда намного хуже, чем я думал, и я ничего не могу с этим поделать. Я просто там, как фигура, которую выставляют забить гол, а потом другая команда забивает, блядь, шесть, и это чертовски унизительно. Я бесполезен, блядь. Моя цель — она исчезла, и я не знаю, какого хрена я делаю, если нет цели. Я как заключённый в ГУЛАГе, который целыми днями разбивает камни молотками, а камни ни для чего не нужны и молотки ни для чего не нужны, и всё это бессмысленно, нахрен. Илья внезапно замолкает, судорожно вдыхая воздух. Шейн снова плачет. Илья должен понять, как перестать причинять ему боль. Илья должен понять, как всё исправить. — Я не знал, — говорит Шейн. — Почему ты мне не сказал? Илья внезапно чувствует сильную усталость. Он закрывает глаза. — Я думал, что смогу это пережить, — говорит он. — Думал, что смогу всё уладить, чтобы тебе не пришлось об этом волноваться. — Может, я хочу волноваться об этом, — говорит Шейн. Илья вздыхает. — Нет, не хочешь, Холландер. Шейн бьёт его, сильно, по животу. — Не говори мне, чего я хочу. Илья открывает глаза. — О, то есть ты хочешь жить в доме без ножей? Хочешь резать курицу ложкой? Хочешь следить за мной как за младенцем и расчёсывать мне волосы как ребёнку, когда я лежу в постели целый день? Хочешь быть рядом со мной, когда я потный и противный, потому что не хочу мыться? Хочешь прятать таблетки? — Да, — говорит Шейн. Сердце Ильи замирает, но он продолжает напор: — А когда кто-нибудь узнает? Что тогда, Шейн? У тебя есть предел. Я это знаю. Это нормально. Наверное, даже хорошо. Но предел есть. И я не могу… — Он тяжело сглатывает, переводит дыхание. — Я не могу на это рассчитывать. Зная, что это кончится. Ты понимаешь? Он снова смотрит на простыни. На эти грёбаные простыни. Когда Шейн уйдёт от него, он сожжёт эти простыни. Он сожжёт простыни и вернётся к тому, чтобы каждую ночь быть слишком разгорячённым и чесаться из-за своих пресных хлопковых «каких-там-нахуй» с плотностью нитей 200. — Илья, — говорит Шейн, и его собственные глаза блестят от слёз. — Я не перестану. — Ты не серьёзно, — хрипит Илья. — Ты не хочешь, чтобы кто-то знал. Если кто-то узнает… — Если ты думаешь, что мне важнее, чтобы люди думали, будто я натурал, чем то, жив ты или нет, то ты, блять, с ума сошёл. Илья резко оборачивается. — Что? Шейн сжимает челюсть. — Ты меня слышал, — говорит он. На его лице появляется решительное выражение, то же самое, что бывает в спортзале перед особо тяжёлой тренировкой или в игре перед особо сложным манёвром. Выражение, которое говорит, что он решил что-то сделать, и поэтому он это сделает, и никто не сможет его остановить, потому что он — Шейн, блядь, Холландер, лучший игрок НХЛ. Ну… второй лучший. — Кажется, тебе нельзя меня так называть, — ошеломлённо говорит Илья, и Шейн смеётся, сквозь слёзы. — Я так сильно тебя люблю, — говорит он, протягивая руки и беря лицо Ильи в ладони. — Я так чертовски сильно тебя люблю. У меня нет предела, когда речь о тебе, понял? Я бы… Я бы переехал в…в Бурунди, если бы тебе это было нужно. Я бы бросил хоккей. Ты понимаешь? Илья часто моргает. — Хорошо, — говорит он дрожащим голосом. Шейн целует его. Потом целует снова. Потом опять, словно не может остановиться. — Господи, Илья, — выдыхает он, касаясь губами его кожи. — Блять. Блять. Мы можем… можно я тебя обниму, ненадолго? Илья кивает. Это приятно: Шейн прижимается к спине Ильи, его рука лежит у Ильи на груди. Илья уже очень давно плохо спит, но здесь ему хорошо. Как будто был очень холодный день, и он только что забрался в очень тёплую постель. Неудивительно, наверное, что он быстро засыпает. — Когда Илья просыпается, проходит несколько часов, и кровать пуста. Он идёт на звук негромких голосов в гостиную, где Шейн сидит перед телевизором, и на экране играет одна из кассет Ильи. Эта, кажется, из 2006 года, Илья не уверен. Она из времени, когда он ещё не отточил свой щелчок, и он смотрит, как он небрежно бьёт по шайбе на выходе один на один с вратарём. Шайба залетает в ворота, но это скорее заслуга плохой игры вратаря, чем чего-то ещё. Ужасно, говорит на записи отец Ильи. Меня чуть не стошнило от этого зрелища. — Илья, — говорит Шейн. — Что это? Илья пожимает плечами, усаживаясь рядом с Шейном на диван. — Старая игра, — говорит он. Теперь он вспоминает: он смотрел её пару недель назад. Он будет в запасе следующие две минуты, а потом его снова выпустят, на этот раз правым нападающим вместо центрального. Он нанесёт два броска по воротам, но ни один не достигнет цели, и потом его снова заменят. — А тот, кто говорит? — Мой отец, — говорит Илья, наблюдая, как защитник его команды спотыкается о собственные ноги и шлёпается на лёд. Отец Ильи насмешливо фыркает. — Он делал их для меня, чтобы я улучшал свою игру. Анализ. Я знаю, твоя мать тоже так делала, но у вас, наверное, было DVD или что-то в этом роде, да? Богатые западные люди. — Илья, — снова говорит Шейн, и когда Илья смотрит на него, он с удивлением видит, что тот выглядит потрясённым. — То, что он говорит, — это ненормально. Илья моргает. — Ты его понимаешь? — Я понимаю достаточно. — Шейн машет пультом в сторону телевизора. — Это… кто, чёрт возьми, говорит такое своему собственному ребёнку? — Шейн, всё нормально, — говорит Илья. — Он просто… как это сказать… суровый? Жесткая любовь. — Это не жесткая любовь, если он просто оскорбляет тебя, — говорит Шейн. — Вау. Вау. Мне хочется ударить твоего мёртвого отца. Илья улыбается, но Шейн не шутит. Он хмуро смотрит на Илью, губы сжаты в тонкую линию, которую Илья видел всего один или два раза раньше — в повторах редких драк Шейна Холландера на льду. — Ты серьёзно, — понимает Илья. — Если бы я мог, я бы пошёл и ударил сейчас его надгробие, — говорит Шейн, и Илья не может сдержаться — он разражается смехом. — Прекрати, — грозит Шейн. — Я не шучу, — но на его губах уже появляется улыбка. — Шейн, — хихикает Илья. — Шейн, это так глупо. Ты сломаешь пальцы. Надгробие из мрамора. И он мёртв. — Ладно, тогда я хочу отбойным молотком раздолбать его надгробие, — говорит Шейн, отчего Илья смеётся ещё громче. — Шейн, — давится он смехом, — Шейн, пожалуйста, не говори, что хочешь отбойным молотком моего отца. — Это… фу, Илья, не будь мерзким, я хочу разбить его могилу на уродливые куски, а не… фу, Илья! Илья заливается смехом. Проходит много времени, прежде чем ему удаётся взять смех под контроль — он продолжает смотреть на Шейна в самый неподходящий момент, и выражение отвращения на его лице снова заставляет Илью смеяться. В конце концов ему удаётся успокоиться, но лёгкие саднит и ноет от переполнявших его чувств. Это глупо похоже на то состояние, когда пытаешься не заплакать, и, осознав это, он понимает, что у него на глазах слёзы. Господи. Он что, превратился в чёртов фонтан? Или его ночью прокляла ведьма? Шейн замечает это, конечно же, замечает, и мгновение спустя Шейн уже рядом, его рука обнимает плечи Ильи, одна нога перекинута через бедро Ильи. Сколько у Ильи было снов о таких моментах. Он всегда должен напоминать себе, когда происходит что-то реальное, что он не спит. — Как думаешь, это когда-нибудь перестанет так ощущаться? — спрашивает Илья. — Как? — Слишком сильно. Шейн мычит и молчит очень долго, но Илья не обижается; он знает, что Шейн просто думает. Думает, пока водит пальцами вверх и вниз по рёбрам Ильи, прикосновение лёгкое и успокаивающее, как когда Илья был ребёнком и мать перебирала его волосы. — Я думаю, что у тебя очень большое сердце, — наконец говорит Шейн. — И когда у тебя большое сердце, всё всегда ощущается очень сильно. У Шейна очень серьёзное лицо. Как у учёного, изучающего исторический манускрипт. Как у ребёнка, пытающегося понять, как держать своего новорождённого братика. Как у врача, склонившегося, чтобы наложить швы на открытую рану. — То есть я обречён навсегда, как ты это называешь, — говорит Илья. Шейн стукается с ним лбами. — Что ж, я люблю твоё большое сердце, — говорит Шейн. — Так что, да, я в каком-то смысле на это надеюсь. Прости, детка. Илья вздыхает, звук вырывается из него свистом, как ветер, свистящий между берёз. — Мой возлюбленный так жесток со мной, — говорит он, и он знает, что Шейн любит его, потому что тот не спорит с формулировкой, а просто смеётся и говорит: «Я знаю», — голосом сладким, как вишнёвое варенье.