Интеграл разбитого сердца

Pop Smoke — «Got It On Me»

***

Чан Ёджун смотрел на Чон Минука ровно три секунды. Этого времени хватило, чтобы вычислить траекторию. – Спорим, я обкончаю его за неделю? Компания за столом хмыкнула. Ким Сонмин, единственный бета в их тусовке, поправил очки, словно проверяя условия уравнения. – Этого? – он кивнул в сторону барной стойки, где Минук поправлял сбившуюся прядь вишневых волос. – Ёджун, ты альфа, но у него иммунитет к таким, как ты. Он вообще к альфам холоден. Рассчитай коэффициент. – Я и рассчитал. – Ёджун откинулся на спинку дивана, провел пальцем по ободку стакана. – Его сопротивление – величина мнимая. Произведение моей настойчивости и его одиночества даст положительный результат. – И что на кону? Ёджун улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз – там осталась ровная плоскость. – Тысяча. И твой «Ролекс». Если я его не осеменю до субботы. Сонмин поперхнулся виски. – Ты серьезно? Осеменить? Он же не какой-то там… – Он омега. Я альфа. – Ёджун пожал плечами с математической точностью. – Разность потенциалов создает ток. Физика, Сонмин, седьмой класс. – А если он влюбится? Пауза. Ёджун допил виски, поставил стакан на стол. Звук глухой, финальный. – Это не входит в условия задачи. Он поднялся, поправил манжеты рубашки, скрывающие запах – свой, альфачий, густой, как сироп. Черные волосы упали на лоб, когда он наклонил голову, разглядывая объект. Минук стоял у стойки, длинный, на три сантиметра выше Ёджуна, но сейчас, в свете барных ламп, казался меньше. Сжимал в пальцах трубочку, крутил ее, наблюдая за пузырьками в стакане с водой. Вишневый оттенок волос – химия, не природа, но Ёджуну было плевать. Его интересовала только одна химия: та, что произойдет, когда он войдет. Он подошел сбоку, нарушая личное пространство ровно настолько, чтобы зафиксировать реакцию. Минук дернулся. Поднял глаза. Их взгляды пересеклись. Ёджун отметил про себя: зрачок расширен на 2 миллиметра больше нормы. Страх? Интерес? Неважно. Главное – реакция есть. – Ты мне мешаешь, – сказал Минук. Голос сухой, как асфальт после дождя, но под ним – влажность. Ёджун умел читать эти графики. – Я только хотел спросить. – Ёджун наклонился ближе, позволяя запаху коснуться омеги. – Почему ты пьешь воду в баре, где подают виски? – Потому что не все здесь ищут, чем залить пустоту. Ёджун улыбнулся. Острый угол губ. – А что ищешь ты? Минук посмотрел на него долго. Секунды растянулись в минуты на субъективной шкале времени. – Не тебя. – Это очевидно. – Ёджун кивнул, словно соглашаясь с теоремой. – Вопрос в другом: найдешь ли ты то, что ищешь, если будешь стоять здесь один? – Я не один. – Один. – поправил Ёджун мягко, почти нежно. – В толпе можно быть одному. Это называется плотность населения, а не присутствие. Минук моргнул. Ёджун заметил: ресницы у него длинные, падают тенью на скулы. Красивая геометрия лица. Жаль, что она станет частью уравнения с известным ответом. – Ты всегда говоришь как учебник? – спросил Минук, и в голосе проскользнуло что-то похожее на интерес. Первая производная. – Только когда хочу, чтобы меня поняли правильно. – Ёджун протянул руку, коснулся трубочки в его стакане, повернул. – Я Чан Ёджун. И я докажу тебе, что одиночество решаемо. Минук фыркнул, но трубочку не забрал. – Амбициозно. – Это не амбиции. – Ёджун наклонился ближе, шепнул почти в губы: – Это аксиома.

***

Через три дня Минук уже знал, как пахнет Ёджун за минуту до поцелуя. Это был не запах – вектор. Направленное движение альфа-феромонов, которые огибали препятствия, просачивались сквозь одежду, оседали на коже плотным слоем. Они встретились у Минука дома. Ёджун принес вино, хотя оба знали – пить не будут. Вино стояло на столе, темное, как условия невысказанного пари, а они сидели на диване, разделенные расстоянием в ладонь. – Ты странный, – сказал Минук. – Ты не пытаешься. – Пытаюсь что? – Закончить начатое. Ёджун повернул голову. Черные волосы упали на глаза, но сквозь них Минук видел взгляд – прямой, как диаметр. – Я не начинал того, что нужно заканчивать. Я начинаю то, что нужно продолжить. Минук отвернулся к окну. Там горели огни города – чужие окна, чужие жизни, чужие уравнения счастья. – Ты врешь, – тихо сказал он. – Я чувствую. Ты что-то скрываешь. Ёджун молчал три секунды. Потом подвинулся ближе. – Я скрываю только одно. – Он коснулся пальцами подбородка Минука, повернул к себе. – Как сильно я хочу войти в тебя без защиты. Как сильно хочу оставить там след. Не временный. Постоянный. Минук замер. Сердце пропустило удар – сбой в системе. – Ты… с ума сошел? Мы знакомы три дня. – Времени достаточно, чтобы вычислить производную. – Ёджун провел большим пальцем по его нижней губе. – Твоя функция проста. Ты боишься близости, потому что однажды тебя уже делили на ноль. Минук дернулся, но Ёджун удержал. – Не уходи. Это не оскорбление. Это наблюдение. Я не буду делить тебя на ноль. Я буду умножать. – На что? – На себя. Поцелуй был первым нарушением всех правил. Ёджун целовал мягко, без давления, словно проверял плотность материала. Губы Минука пахли вишней – волосы, кожа, даже дыхание. Ёджун втянул этот запах, смешал со своим, темным, альфачьим, и почувствовал, как омега дрожит. Не от страха. От предвкушения. – Я не буду спешить, – прошептал Ёджун, разрывая поцелуй. – Сегодня только границы. Только касания. Ты почувствуешь меня через одежду. И ничего больше. Минук сглотнул. – Зачем? – Затем, что первый оргазм без проникновения – это доказательство теоремы. Что тебе не нужно впускать меня, чтобы почувствовать. Ёджун опустился на колени. Прямо на пол, перед диваном, где сидел Минук. Посмотрел снизу вверх – поза, в которой альфа оказывается редко. Минук замер, глядя на черную макушку, на идеальную линию плеч, на пальцы, которые легли ему на колени. – Можно? Минук кивнул. Ёджун расстегнул его джинсы медленно, пуговица за пуговицей. Не снимая, просто ослабил, дал доступ. Минук был уже влажным – омегачья природа не обманывала, реагировала на альфу быстрее разума. – Ты мокрый, – констатировал Ёджун без тени удивления. – Коэффициент трения снижен. Идеальные условия. Он провел ладонью поверх боксеров, чувствуя жар, влагу, напряжение. Минук выдохнул сквозь зубы. – Не трогай там. Прямо. – Я и не трогаю. – Ёджун улыбнулся. – Я трогаю здесь. Он накрыл ладонью пах Минука поверх ткани и замер. Тепло передавалось сквозь хлопок, сквозь джинсы, сквозь воздух между ними. – Закрой глаза, – сказал Ёджун. – И считай про себя. – Зачем? – Затем, что я буду останавливаться каждый раз, когда ты приблизишься к пику. Минук распахнул глаза. – Что? – Управление. – Ёджун надавил ладонью сильнее, и Минук задохнулся. – Ты кончишь только тогда, когда я разрешу. И не раньше. – Это жестоко. – Это математика. – Ёджун начал двигать рукой, медленно, мучительно медленно, поглаживая через ткань. – График твоего возбуждения должен достичь апогея одновременно с моим желанием войти в тебя. Синхронизация фаз. Минук кусал губы, пытаясь не стонать. Ёджун видел каждую микроскопическую судорогу, каждый спазм, каждую попытку тела достичь разрядки – и останавливался. Убирал руку. Ждал. Снова накрывал. Это длилось час. К концу часа Минук плакал. Беззвучно, просто слезы текли по щекам, потому что тело горело, а разум отказывался считать. – Пожалуйста, – выдохнул он. – Ёджун, пожалуйста… – Что «пожалуйста»? – Войди. – Нет. Минук всхлипнул. – Тогда дай кончить. Ёджун посмотрел на него долго. Потом наклонился, поцеловал мокрые щеки, соленые губы. – Еще нет. Ты примешь меня сначала. А потом кончишь. Вместе. Одновременно. Это единственное верное уравнение. Он поднялся, поправил свои джинсы – у него самого стояло так, что болело, но лицо оставалось спокойным. – Я ухожу. – Что?! – Минук сел, дрожащий, красный, с мокрым лицом. – Ты не можешь! – Могу. – Ёджун надел куртку. – Завтра я трахну тебя. А сегодня ты уснешь с мыслью обо мне. Это называется «точка ожидания». Без нее падение не имеет траектории. Он ушел, оставив Минука на диване – сведенного судорогой неудовлетворенности, с запахом альфы в каждой клетке, с тремя днями знакомства и полным ощущением, что он провалился в черную дыру.

***

На четвертый день Минук сам позвонил Ёджуну. – Приезжай. Ёджун приехал через двадцать минут. Минук открыл дверь – в домашней футболке, слишком большой, скрывающей бедра, но Ёджун видел, как под тканью напрягается тело. Он вошел, не здороваясь. Просто снял куртку, повесил, повернулся к Минуку. – Ты готов? – Я... – Минук улыбнулся криво, не зная, что ответить. – Но да. Готов. Ёджун подошел. Коснулся вишневых волос, пропустил прядь между пальцев. – Ты красивый. – Ты говоришь это всем, кого хочешь трахнуть? – Я говорю это только тем, кого хочу осеменить. Минук дернулся, но Ёджун удержал, притянул к себе. – Не бойся. Это естественно. Альфа хочет оставить след. Омега хочет принять. Физиология. – Это не физиология. – Минук уперся ладонями ему в грудь. – Это ты. Ты хочешь именно этого? Кончить в меня? Ёджун посмотрел в глаза. Ни тени сомнения. – Да. – Почему? – Потому что так я докажу, что ты мой. Хотя бы на время, пока сперма внутри тебя. Ты будешь ходить с ней, чувствовать, как она вытекает, и знать – это я. Я был там. Минук закрыл глаза. – Это морально больно. – Нет. – Ёджун поцеловал его веки. – Это нежно. Обещаю. Они переместились в спальню, не разрывая касаний. Ёджун уложил Минука на кровать, сам остался в джинсах и рубашке – только расстегнул ширинку, освободил член. – Одежду не снимаем, – сказал он, видя вопрос в глазах омеги. – Я хочу чувствовать ткань. Хочу, чтобы ты чувствовал меня сквозь нее. Границы размыты. Минук кивнул. Он уже был мокрым – достаточно, чтобы войти без подготовки, но Ёджун не спешил. Он растягивал его пальцами, долго, мучительно, пока Минук не начал выгибаться и просить. – Тише. – Ёджун поцеловал его в шею, кусая кожу поверх футболки. – Я войду, когда ты перестанешь просить. Когда просто примешь. Минук закусил губу. Терпел. Ждал. Когда Ёджун наконец вошел, Минук закричал. Не от боли – от полноты. Чужой член заполнил его целиком, до предела, до отказа, и Ёджун замер, давая привыкнуть. – Тс-с, – шептал он, гладя по волосам, по спине, по бедрам сквозь ткань. – Я здесь. Я внутри. Чувствуешь? Минук чувствовал. Каждую пульсацию, каждое движение, каждую попытку альфы войти еще глубже, хотя глубже уже некуда. Ёджун двигался медленно. Нежно. Совсем не так, как предполагала его хищная внешность, как диктовала его математичная жестокость прошлых дней. Он словно строил что-то внутри Минука – слой за слоем, линия за линией. – Ты знаешь, – выдохнул он, ускоряясь, – что самое прекрасное в омегах? Минук не мог ответить – только стонал в подушку. – Ваша способность принимать. Бесконечно. Как функция, стремящаяся к пределу, но никогда его не достигающая. Он наклонился, поцеловал затылок, вишневые волосы, влажную шею. – Я сейчас кончу, – предупредил Ёджун. – И ты кончишь со мной. Вместе. Готов? Минук кивнул, сжимаясь внутри, подстраиваясь под ритм. Ёджун кончил глубоко. Так глубоко, как только мог. Толчками, горячо, обильно, заливая омегу до отказа, пока сперма не начала вытекать обратно, пропитывая белье, джинсы, простыни. Минук кончил следом – без касаний, просто от ощущения наполненности, от осознания, что внутри него сейчас чужое, альфачье, живое. Они лежали, не разделяясь. Ёджун все еще был в нем, медленно выходя, чувствуя, как его семя смешивается с омежьей смазкой, как стекает по бедрам. – Ты останешься? – спросил Минук тихо. Ёджун промолчал. Минук повернул голову, посмотрел на него. В глазах – надежда. Та самая отрицательная величина, которая стремится к нулю. – Ёджун? – Я должен идти. Ёджун поднялся, поправил джинсы, застегнул ширинку. Рубашка мятая, но это ничего. Спор выигран. «Ролекс» Сонмина уже мысленно на его запястье. – Ты вернешься? Ёджун надел куртку. Посмотрел на Минука – тот сидел на кровати, вишневые волосы спутаны, футболка сбилась, бедра влажные, глаза большие, как у ребенка. – Зачем? Минук моргнул. – Что? – Я сделал, что хотел. – Ёджун пожал плечами. – Ты принял. Уравнение решено. Он повернулся к двери. – Ёджун! – Минук вскочил, поскользнулся на мокрых простынях, едва не упал. – Подожди! Ты… Ты не можешь просто уйти! – Могу. – Ёджун открыл дверь. – Я альфа. Я делаю, что хочу. – А я? – голос Минука дрожал, ломался, как график при асимптоте. – Я думал… – Ты думал, что это что-то значит? – Ёджун обернулся. Улыбнулся. Холодно, ровно, математически точно. – Это просто секс. Ты дал. Я взял. Физика. Больше ничего. Он вышел. Дверь закрылась. Минук стоял посреди комнаты, голый под футболкой, с чужим семенем, стекающим по ногам, и смотрел на дверь. Она не открылась. Она вообще больше никогда не открылась для него.

***

Сонмин отдал «Ролекс» без слов. Просто протянул через стол, глядя на Ёджуна с чем-то между уважением и брезгливостью. – Ты чудовище. – Я альфа. – Ёджун надел часы, полюбовался блеском. – Чудовищами нас делают только разбитые сердца. А у меня все сердце. Целое. – А у него? Ёджун посмотрел в сторону барной стойки. Минук сидел там же, где в первый день. Вишневые волосы потускнели, под глазами тени. Он пил воду. Смотрел в одну точку. – У него? – Ёджун усмехнулся. – У него отрицательная величина. А отрицательная величина, умноженная на ноль, дает ноль. – На какой ноль ты его умножил? – На себя. – Ёджун поднялся, поправил часы. – Я и есть ноль в его уравнении. Пустое множество. Несуществующий вектор. Он ушел, не обернувшись. Минук проводил его взглядом. Внутри еще что-то ныло – может, спазм, может, память о чужом присутствии, может, надежда, которая вопреки законам математики не хотела становиться нулем. Он допил воду. Поставил стакан. Вытер глаза тыльной стороной ладони. И пошел домой – один, с чужим запахом на коже, с чужими клетками внутри, с чужим обещанием, которое никогда не было обещанием. Просто уравнение. Просто спор. Просто интеграл, который взяли, а потом забыли вычислить предел.

***