Март и мальчик с хризантемами.

Уилл Байерс вырос там, где граница между сном и явью всегда была чуть тоньше, чем у обычных людей. За кулисами провинциального театра, где тяжелый бархат кулис пах пылью и временем, а мамины духи оседали на костюмах невидимым слоем, делая каждого актера чуточку более особенным. Где софиты прорезали полумрак золотыми копьями, а тени от декораций ложились на пол длинными, таинственными полосами, в которых маленький Уилл любил прятаться, представляя себя кем-то другим — не просто мальчиком из маленького города, а героем древней трагедии, персонажем из пьесы, которую напишут через сотни лет после его смерти. Сейчас ему двадцать. Он учится на театральном факультете в столичном колледже искусств, и сцена давно стала ему домом. Более настоящим, чем съемная комната с облупившимися обоями и вечно гудящим холодильником, более честным, чем разговоры с сокурсниками, в которых он вечно не договаривает, и более теплым, чем объятия друзей, в которых он чувствует себя чужим. Потому что есть вещи, которые Уилл Байерс не договаривает никому. Даже себе. Особенно себе. Например, он не рассказывает, почему каждый раз, проходя мимо музыкального корпуса, шаг сам собой замедляется, будто ноги отказываются слушаться разума. Почему в столовой он всегда садится так, чтобы видеть дальний столик у окна, тот самый, где солнечный свет падает особенно красиво, высвечивая профиль, который Уилл изучил до мельчайших деталей, хотя никогда не имел права рассматривать так долго. Почему сердце начинает звучать в ушах чаще, сбиваясь с ритма, при одном только звуке, похожем на имя, которое он не позволяет себе произносить слишком часто, чтобы не разрушить хрупкое равновесие своего внутреннего мира. Майк Уилер. Они учатся на одном потоке. Театралы и музыканты — соседи по несчастью, вечные соперники за право называться настоящим искусством. Их коридоры пересекаются, их лекции по истории искусств общие, их взгляды иногда встречаются в толпе, и каждый раз Уилл чувствует, как под ребрами что-то обрывается и падает вниз — в живот, в пятки, в самую глубину, оставляя после себя звенящую пустоту, которая заполняется только через несколько часов, когда он остается один и может позволить себе вспоминать. Майк — поп-музыкант. У него своя группа, свои концерты и фанатки, которые ждут его у служебного входа с плакатами и цветами. Он из тех людей, которые светятся изнутри не от софитов и не от ламп, а сами по себе. Когда он улыбается, кажется, что в комнате становится теплее на пару градусов, а когда поет, даже случайные прохожие замирают у дверей, забывая, куда шли. Уилл — дитя театра. Он живет в тени, в полумраке репетиционных залов и тишине между чужими репликами. Он не светится — он отражает. Принимает форму роли, которую играет, растворяется в персонаже без остатка, чтобы хоть на пару часов перестать быть собой. Неуверенным, тихим и вечно влюбленным не в тех и не туда. Он знает Майка ровно настолько, чтобы иметь право кивнуть при встрече. «Привет» - «Пока», «Как дела?» «Нормально». Этого достаточно, чтобы сердце делало кульбит, замирая в верхней точке. И недостаточно, чтобы иметь право на что-то большее. Уилл почти смирился. Почти. До одного четверга. Этот день выдался таким тяжелым, что Уилл чувствовал пронзающую тяжесть физически,она лежала на плечах, давила на грудь, оседала свинцом в желудке, мешая дышать полной грудью. Репетиция монолога Меркуцио не шла. Совсем. Текст вылетал из головы, оставляя после себя лишь звенящую пустоту. Интонации казались фальшивыми, чужими, взятыми напрокат у кого-то другого. Пластика — деревянной, неживой, будто тело отказывалось подчиняться. А тут еще репетиционный зал заняли первокурсники, конференц-зал закрыли на уборку, а в фойе было так людно, что Уиллу казалось, будто он тонет в этом море чужих голосов, чужих лиц и чужой жизни. — В старом корпусе есть свободные аудитории, — бросил кто-то на бегу, и эти слова упали в пустоту, как камень в воду. Старый корпус. Место, о котором ходили легенды. Где по ночам, говорили, играет призрак на расстроенном пианино, играет так печально, что у сторожей наворачиваются слезы. Где краска облупилась так давно, что никто уже не помнит ее настоящего цвета — остались только разводы, пятна и воспоминания. Где пахнет сыростью, временем и забвением. Тем особенным запахом, который бывает только у вещей, о которых все забыли. Уилл долго шел по пустым коридорам. Шаги гулко отдавались в тишине, и этот звук был единственным, что нарушало безмолвие старого здания. Он толкнул тяжелую дверь в конце коридора — дубовую, с потемневшей от времени ручкой — и замер. Это был не класс. Не аудитория. Это был малый актовый зал. Высокие окна в пыльных разводах, сквозь которые лился мутноватый, почти осязаемый дневной свет — он падал на пол длинными прямоугольниками, в которых танцевали пылинки. Ряды кресел, обитых выцветшим плюшем, — когда-то бордовым, а теперь бурым, как засохшая кровь. Сцена — старая, рассохшаяся, но все еще величественная в своей заброшенной красоте. И на этой сцене — он. Майк Уилер. Один. Без группы, без усилителей, без всего того, что обычно создает вокруг него шум и толпу. Просто сидел на высоком стуле, обхватив руками акустическую гитару, и пел. Уилл не успел уйти. Не успел захлопнуть дверь, не успел сделать шаг назад, не успел даже вдохнуть — воздух застрял где-то в горле, не желая двигаться ни вверх, ни вниз. Потому что голос Майка — чистый, прозрачный, чуть хрипловатый на низких нотах, словно бархат, которым когда-то обивали эти кресла, вплелся в него, проник под кожу и застрял где-то между ребер, пригвоздил к месту, лишив воли и способности двигаться. Майк пел о том, как трудно подойти. О взглядах в коридоре, которые длятся секунду, а потом снятся неделями, возвращаясь в самое неподходящее время. О человеке, который всегда сидит в столовой так, чтобы видеть дальний столик у окна, и думает, что никто не замечает. Не замечает, как солнце запутывается в его волосах, как он кусает губы, когда волнуется, как прячет глаза, когда кто-то смотрит слишком долго. Уилл стоял в дверях, прижимая к груди мятую папку с текстом, и чувствовал, как горит лицо, как щиплет в носу, как дрожат пальцы, вцепившиеся в картон побелевшими костяшками. Это было про него. Каждое слово, каждая пауза, каждая нота, повисшая в воздухе и не желавшая отпускать. Про то, как он смотрит. Как отводит глаза, как внутри всё сжимается до размеров горошины, а потом вырастает, заполняя грудную клетку, распирая ребра и мешая дышать. Майк закончил куплет и поднял глаза. Их взгляды встретились. Повисла тишина. Та самая, театральная, абсолютная тишина, когда кажется, что даже время останавливается, замирает на месте, чтобы зритель мог рассмотреть каждую деталь, каждую эмоцию, каждую дрожащую ресницу, каждую тень, упавшую на чужое лицо. Уилл не мог пошевелиться. Не мог моргнуть. Не мог вдохнуть,— воздух так и застрял в горле, не желая двигаться. Майк смотрел на него так, будто знал, что он здесь. Будто ждал. Будто эта песня была написана именно для того, чтобы Уилл вошел именно в эту дверь именно в эту секунду — ни раньше, ни позже. — Ой, — выдохнул Уилл. Звук получился тихим, почти беззвучным, совсем не похожим на голос актера, привыкшего заполнять собой пространство. Майк улыбнулся. Медленно, словно рассвет, разгорающийся над холмами, — сначала чуть дрогнули уголки губ, потом улыбка тронула глаза, и только потом осветила все лицо целиком, сделав его почти невыносимо красивым в этом пыльном свете. — Ой, — эхом отозвался он. — Ты.. подслушивал? Голос у него был другой, не певческий — обычный, чуть хриплый, с теплыми нотками, от которых у Уилла чуть не подкосились колени. Этот голос обволакивал, окутывал, проникал под кожу, оставаясь там навсегда. — Я искал, где порепетировать, — Уилл сделал шаг вперед. Потом еще один. Ноги слушались плохо, будто он учился ходить заново, будто тело забыло, как это делается. — Дверь была приоткрыта. Я не хотел мешать. — Ты не мешаешь. — Майк отложил гитару в сторону — бережно, почти нежно, будто это был не инструмент, а живое существо. — Заходи. Уилл зашел. Зал был огромным и пустым, и каждый его шаг отдавался эхом где-то под высоким потолком, возвращаясь к нему многократно усиленным. Он прошел между рядов, чувствуя на себе взгляд Майка — тяжелый, теплый, обволакивающий, словно шерстяной плед в холодный вечер, словно мамины объятия в детстве, когда он боялся темноты. — Это новая песня? — спросил Уилл, останавливаясь у края сцены. Голос дрожал, и он ничего не мог с этим поделать. — Да. — Майк помялся, провел рукой по затылку Жест неуверенности, который Уилл никак не ожидал увидеть у поп-звезды, у человека, который каждую неделю собирает полные залы. — Никому еще не показывал. Пауза. — Ты первый. Сердце пропустило удар. Потом еще один. Потом забилось где-то в горле, горячее, огромное, готовое выпрыгнуть и разбиться о старые доски сцены. — Она..красивая, — выдавил Уилл. Слов было мало. Слишком мало для того, что он чувствовал, для того, как эта песня отозвалась в нем, задела какие-то струны, о существовании которых он даже не подозревал. — Правда? — В голосе Майка послышалось что-то похожее на надежду. — Ага. — следом кивнул, не доверяя голосу. В горле стоял ком, мешающий говорить. Майк улыбнулся шире. И в этой улыбке было столько света, столько тепла, столько чего-то такого, от чего у Уилла защипало в глазах, что он отвел взгляд, боясь расплакаться прямо здесь, в этом пыльном старом зале, перед человеком, которого любил так долго и так безнадежно. Тишина повисла между ними — тягучая, сладкая, наполненная чем-то, что оба боялись назвать вслух. — Слушай, — выпалил Уилл, пока решительность не испарилась, а страх не сжал горло своими ледяными пальцами. Слова вылетали сами, без спроса, без разрешения. — У меня в субботу премьера. Спектакль. «Ромео и Джульетта», я играю Меркуцио. Это...ну, если ты не занят и если хочешь. Приходи. Повисла новая тишина — еще более напряженная, еще более звонкая. Майк моргнул. — Ты меня приглашаешь? — Уилл не смог разобрать тембр это голоса. Это было.. по-новому. Будто Уилер действительно хотел, чтобы его пригласили. — Да. — он чувствовал, как краска заливает щеки, шею, уши, как горят кончики пальцев, как дрожат губы. — Просто подумал… ты музыкант, театр может быть интересен, ну..— Он замолчал, понимая, что несет чушь, что объяснения только портят всё, что лучше было просто сказать и замолчать. — Я приду. Уилл поднял глаза. — Правда? — Правда. — Майк смотрел на него не без улыбки, но с такой серьезностью, с такой глубиной, что у Уилла перехватило дыхание. — В субботу. Во сколько? — В семь. — Почти одними губами произнес он. — Я буду. Два слова. Простые. Вроде совсем обычные. Но они упали в душу Уилла тяжелыми теплыми камнями, и он чувствовал их вес, их форму, и тепло. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Три. Время растянулось, стало вязким, как мед, как патока, как тот самый сон, из которого не хочется просыпаться, потому что наяву такого не бывает. А потом Уилл вспомнил, что нужно дышать, что нужно уйти, что нельзя стоять так вечно, хотя безумно хотелось. — Увидимся, — выдохнул он и вылетел в коридор, прижимая ладони к пылающим щекам. Он бежал по пустым коридорам старого корпуса, и эхо его шагов металось за ним, повторяя одно и то же слово. Придет-придет-придет. . . . Суббота наступила. Уилл думал, что время — это резина. Что его можно растягивать, сжимать и ускорять усилием воли, но эти полтора дня между четвергом и субботним вечером оказались сделаны из чего-то другого. Из свинца или бетона. Из того самого тяжелого театрального занавеса, который опускается в конце трагедии и который невозможно поднять голыми руками, сколько ни пытайся. Он метался по гримерке, проверяя грим в десятый раз, поправляя костюм в двадцатый, перечитывая монолог в сотый — и при этом не видел ни одной буквы. Слова расплывались перед глазами, теряли смысл, превращались в набор звуков. — Ты как ужаленный, — заметил Лукас, его Бенволио, втискиваясь в камзол. — Что стряслось? — Ничего. — Врешь. — Парень приподнял одну бровь. — Ничего не вру. — Тогда почему ты каждые три минуты выглядываешь в щель? Уилл промолчал. Потому что не мог сказать. Не мог признаться, что ищет в зале одно лицо. Одну патлатую макушку. Одну улыбку, ради которой он готов умереть на сцене прямо сейчас, не дожидаясь третьего акта. — Пять минут до начала, — просунулась в дверь голова помощника режиссёра, и дверь снова захлопнулась, оставив после себя только эхо голоса. Уилл вновь выглянул в щель между кулисами. Зал заполнялся. Люди рассаживались, шуршали программками, кашляли, перешептывались, устраивались поудобнее в креслах. Ряды заполнялись, как вода заполняет пустоту — медленно, неумолимо, не оставляя шанса. Уилл шарил взглядом. Первый ряд — пусто. Второй — пусто. Третий, четвертый, пятый — лица, лица, лица, чужие, незнакомые, равнодушные, занятые собой и теми, кто пришел с ними. Пусто. Свет начал гаснуть. Медленно, как закат над морем, как жизнь, уходящая из тела. Пусто. — Удачи, — шепнул Лукас, хлопнув по плечу, и ушел на позицию. Уилл остался один. Сердце билось где-то в горле, соленое, горячее, готовое выпрыгнуть и разбиться о доски сцены. В висках стучало, а в ушах шумело. Он не пришел. Ну конечно. Конечно, не пришел. Зачем поп-звезде тратить субботний вечер на студенческий спектакль в маленьком театре? У него своя жизнь, свои огни, свои люди, которые ждут его за кулисами с цветами и плакатами. А Уилл — просто парень из коридора, который однажды случайно зашел не в ту дверь, услышал то, что не должен был слышать, и позволил себе поверить в невозможное. — Ты справишься, — шепнул он себе. Губы дрожали, а в горле стоял ком, который невозможно было проглотить. — Ты справлялся всегда, даже без него.Справишься и сейчас. Софиты вспыхнули. Золотой свет залил сцену, ослепил на секунду, а потом глаза привыкли, и Уилл увидел перед собой зал — темный, притихший, ждущий. И вышел. Он играл как в тумане. Как во сне. Как под водой, где звуки доходят приглушенными, а движения требуют в десять раз больше усилий. Голос плыл, тело двигалось само, текст лился рекой, которую невозможно остановить. Он был Меркуцио. Он был остроумием и дерзостью. Он был жизнью и смертью. Он был королевой Маб, приходящей к спящим и дарящей им сны. — Она — повитуха снов, — говорил он, глядя в темноту зала. Голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Она приходит к тем, кто спит, и дарит им то, чего они боятся хотеть наяву. Он говорил это и чувствовал, как ком встает в горле, мешая дышать. Потому что это была правда. Потому что его сны давно были заняты одним человеком. Потому что наяву он боялся даже смотреть в его сторону слишком долго. Монолог длился. Слова лились, жесты были точны, интонации выверены до миллиметра — тело делало свою работу на автомате, пока душа где-то глубоко внутри сжималась от боли и надежды. А потом, когда он делал паузу перед особенно важной фразой — паузу, отточенную на сотне репетиций, — он позволил себе скосить глаза в зал. Всего на секунду. Первый ряд. Третье кресло от прохода. Там сидел Майк. Уилл забыл текст. Всего на мгновение. На крошечную, бесконечно малую долю секунды мир остановился, провалился в тишину, и Уилл видел только его — темные кудри, чуть растрепанные, будто он бежал сюда. Глаза, в которых отражался свет софитов — в них горели два маленьких золотых огонька. И улыбку. Теплую. Родную. Ту самую, из-за которой Уилл споткнулся два года назад в холле, чуть не упав на глазах у всего потока. Он не опоздал. Он пришел вовремя. Он просто сидел в темноте, в первом ряду, и смотрел на Уилла так, будто тот был единственным человеком на сцене. Во всем мире. Во всей вселенной. — Чума на оба ваши дома, — прошептал Уилл свою последнюю реплику, и в этом «чума» вдруг послышалось что-то совсем другое. Что-то вроде «спасибо». Что-то вроде «ты здесь». Что-то вроде «я так долго тебя ждал, так долго, что уже перестал надеяться». Он упал. Меркуцио погиб, пронзенный чужой шпагой. А Уилл лежал на холодных досках сцены, закрыв глаза, и улыбался. Потому что Майк был здесь. Потому что он все-таки пришел. . . . После спектакля в фойе было шумно. Люди толпились, переговаривались, смеялись и поздравляли друг друга. Воздух был спертым, горячим от дыхания десятков персон, пах духами, потом и театральной пылью — тем особенным запахом, который Уилл любил с детства. Байерс принимал поздравления, кивал, улыбался, пожимал руки, обнимался с сокурсниками, но все это было где-то на периферии. Фоном. Белым шумом, который не проникал внутрь. Он искал глазами одно лицо. — Ты был невероятен! — Макс, его подруга с режиссерского, повисла на нем, едва не сбив с ног. — Я рыдала! Ты слышишь? Рыдала в голосину! — Спасибо, — Уилл похлопал ее по спине, оглядывая толпу поверх ее плеча. Сердце билось где-то в горле. Где он? — Кого-то ищешь? — Макс отстранилась, прищурилась хитро-хитро, и в этом прищуре читалось всё: и знание, и насмешка, и женское любопытство. — Нет. — Врешь. — Уилл понял, не зря говорят: Муж и жена — одна сатана. Они с Лукасом созданы друг для друга. — Отстань. — Не отстану, пока не скажешь. — Макс, правда, не сейчас… Она хмыкнула, чмокнула его в щеку — мокро и звонко, по-дружески — и упорхнула, оставив после себя шлейф духов и тёплого смеха. Уилл остался один. Ну, не совсем один — вокруг было полно людей, но он чувствовал себя так, будто стоит в центре пустоты. В вакууме. В тишине, где слышно только биение собственного сердца — слишком громкое, слишком частое, слишком отчаянное. Он ушел. Ушел, не дождавшись. И правильно. Зачем ему толкаться среди актеров, ловить на себе любопытные взгляды, отвечать на вопросы, которые неизбежно начнут задавать, если увидят их вместе? У него своя жизнь, своя тусовка, свои люди, которые ждут его за кулисами с букетами, купленными в дорогих магазинах. Уилл вздохнул, прислонился спиной к холодной колонне и закрыл глаза. Внутри было пусто и больно. Та боль, которая не режется ножом, не кричит, не требует выхода — она просто сидит где-то под ребрами и ноет, ноет, ноет, как старый зуб, который давно пора вырвать, но рука не поднимается. — Ты всегда так тяжело вздыхаешь, когда думаешь обо мне?— Голос раздался прямо над ухом. Тихо. Близко. Так близко, что Уилл почувствовал тепло чужого дыхания на своей щеке. Он дернулся, распахнул глаза. Майк стоял в полуметре. В руках у него был букет — смешной, немного несуразный, из тех, что продают в переходах метро за символическую цену: три белые хризантемы, уже чуть подвявшие от долгого стояния в руках, и куча зелени, перевязанная золотой ленточкой, которая успела немного растрепаться. И он смотрел на Уилла так, будто тот только что не играл Меркуцио, а спустился с небес собственной персоной. В этом взгляде было столько всего, что Уилл не мог его расшифровать — слишком много слоев, слишком много оттенков. — Ты… — выдохнул Уилл. Воздуха не хватало. Совсем. Легкие отказывались работать. — Я здесь. — Я думал, ты ушел. — Я ждал. — Майк говорил тихо, почти шепотом, будто боялся спугнуть. — Пока схлынет толпа. Не хотел, чтобы тебя затискали до смерти до того, как я успею...ну. Он запнулся, не договорил. Шагнул ближе и протянул букет. — Это тебе. — В голосе послышалась неуверенность. — Я не знал, что дарят актерам. В интернете написали, что цветы — всегда ок, но я в них не разбираюсь, так что... не суди строго. Уилл взял букет. Пальцы дрожали. Он чувствовал эту дрожь — от кончиков пальцев до плеч, от плеч до самой глубины, где пряталось сердце. Бумага, в которую были завернуты цветы, шуршала, и этот звук казался оглушительным в тишине, повисшей между ними. — Ты пришел, — повторил Уилл. Слова были глупыми, ненужными — он уже это говорил, но не мог остановиться. Не мог поверить. — Я же обещал. — Уилер сказал это так просто, будто это совершенно ничего не значит. Майк смотрел на него. В его глазах плясали отблески света от люстры в фойе, и от этого казалось, что внутри у него горят маленькие звезды. — Я думал, что ты не придешь. — Голос Уилла дрогнул, сорвался. — Я выглядывал в щель, а тебя не было, а потом свет погас, и я решил.. — Я сидел в первом ряду, — перебил Майк мягко, осторожно, будто боялся сделать неприятно. — С самого начала. Ты просто не смотрел в мою сторону. Ты смотрел в зал, вдаль, а я сидел близко. Думал, заметишь. — Не заметил. — Заметил в середине монолога. — Губы Майка дрогнули в улыбке. — Я видел, как ты запнулся. Всего на секунду, но я видел. Уилл вспыхнул. Щеки загорелись огнем. — Ты заметил? — Я все замечаю, когда дело касается тебя. Тишина. Гулкая, звенящая, заполненная только их дыханием и далеким шумом толпы где-то за спиной, за колоннами, в другом мире, который не имел значения. Майк сделал еще один шаг. Между ними осталось меньше полуметра — расстояние, на котором уже чувствуется тепло чужого тела, слышно дыхание и видно каждую ресницу. — Я слушал твой монолог, — тихо сказал он. — Про королеву Маб. И все время думал: он говорит это со сцены, а я чувствую это в жизни. Про сны, которые дарят нам то, чего мы боимся хотеть наяву. Он помолчал. Провел рукой по затылку — тот самый жест неуверенности, который Уилл уже видел в старом зале. — Ты знаешь, чего я боюсь хотеть? Уилл покачал головой. Не мог. Слова застряли где-то в горле, превратились в ком, который невозможно было проглотить. Майк смотрел на него долго. Очень долго. Времени не существовало — были только его глаза, его близость, его дыхание. — Тебя, — сказал он наконец. — Я боюсь хотеть тебя. Воздух кончился. Совсем. Уилл стоял и смотрел на Майка, и чувствовал, как мир переворачивается, как рушатся стены, которые он строил годами, как тает лед, сковывавший сердце все эти два года. — Ты боишься? — прошептал он. — Ты? — Я. Майк улыбнулся — грустно, чуть виновато, и в этой улыбке было столько уязвимости, столько незащищенности, что у Уилла защипало в глазах. — Но ты же.. — он сглотнул, пытаясь справиться с голосом. — Ты поп-звезда. У тебя толпы фанатов. Ты можешь выбрать кого угодно. — Я не хочу кого угодно. Майк шагнул еще ближе. Теперь между ними не было расстояния — только букет, который Уилл все еще сжимал в руках, как щит, как защиту и как последнюю преграду. — Я хочу тебя, — сказал Майк. Тихо. Просто. Без пафоса, без игры, без попытки сделать это красиво. — С того самого дня, как ты споткнулся в холле и чуть не упал. Ты смотрел на меня такими глазами..будто я был светом в темноте. А я смотрел на тебя и думал: вот он. Человек, ради которого я готов писать песни. Ради которого я готов.. всё. Уилл всхлипнул. Коротко, почти беззвучно, но Майк услышал. — Эй. — Его ладонь поднялась, замерла в воздухе на секунду, будто спрашивая разрешения. — Можно? Уилл кивнул. Не смог бы сказать ни слова, даже если бы захотел. Теплая ладонь легла на его щеку. Большой палец прошелся по скуле — нежно, осторожно, будто Майк боялся сделать больно. Стер слезу, которая успела скатиться по щеке, оставляя за собой влажную дорожку. — Ты здесь, — выдохнул Уилл. — Ты правда здесь. — Правда. — Я думал.. я так долго думал, что ты не придешь, что мне показалось, что ты просто… — Я пришел. — Майк смотрел на него не отрываясь. — Я всегда приходил, ты просто не замечал. Уилл закрыл глаза. Щека горела под чужой ладонью. Сердце билось где-то в горле, мешая дышать. В груди разливалось что-то огромное, теплое, почти болезненное — то, чему он не мог подобрать названия. Они стояли так долго. Секунду. Минуту. Вечность. А потом Майк убрал руку. Медленно, неохотно, будто это причиняло ему физическую боль. — Я не хочу торопиться, — сказал он тихо. — Ты для меня слишком важен, чтобы всё испортить спешкой. Уилл открыл глаза. Майк смотрел на него с такой нежностью, что у него перехватило дыхание. А потом наклонился. Медленно-медленно, давая время отстраниться, если Уилл захочет. Давая выбор. Указывая на свободу. Уилл не отстранился. Теплые губы коснулись его щеки — чуть выше уголка губ, чуть ближе, чем стоило бы, если бы они оба не хотели этого так отчаянно. Замерли на секунду. Выдохнули тепло. А потом Майк отстранился. В его глазах стояла такая же влажная муть, какая, наверное, была и в глазах Уилла. — Спасибо за сегодня, — сказал он. — Ты был великолепен. Уилл не мог говорить. Только кивнул, прижимая к груди букет, чувствуя, как шуршит бумага, как пахнут хризантемы — горьковато, осенне, немного печально. Майк улыбнулся напоследок — той самой улыбкой, из-за которой Уилл споткнулся два года назад — и ушел. Ушел медленно, не оборачиваясь, но Байерс чувствовал, как ему хочется обернуться. Как каждым сантиметром своего тела он хочет обернуться и вернуться. Дверь закрылась. Уилл остался один в пустом углу фойе, прижимая к груди дешевый букет из трех хризантем, и чувствовал на щеке тепло чужого поцелуя. Оно не проходило. Оно горело там, под кожей, маленьким огоньком, который не собирался гаснуть. Он вышел на улицу через полчаса. Ночь была холодной, мартовской, с колючим ветром и редкими звездами, проглядывающими сквозь облака. Уилл шел по пустынной улице, и шаги гулко отдавались от стен спящих домов. В одной руке он нес букет. В другой — сжимал в кармане маленькую записку, которую нашел между стеблями, когда уже одевался в гримерке. Пара слов, нацарапанных на клочке бумаги. «Ты был прекрасен. Спасибо, что позвал. М.» Уилл остановился под фонарем, перечитал записку в десятый раз. Потом в одиннадцатый. Убрал обратно в карман, поближе к сердцу. Он не знал, что будет завтра. Не знал, увидит ли Майка в понедельник в столовой, не знал, посмеет ли подойти, не знал, повторится ли это когда-нибудь, но сейчас, в эту холодную мартовскую ночь, он шел домой с букетом дешевых хризантем и с ощущением тепла на щеке. И этого было достаточно. Пока достаточно. Впереди была целая жизнь, чтобы узнать, что будет дальше. А пока — пока была ночь, звезды и обещание, спрятанное в трех словах на клочке бумаги.