Синева вдалеке.

Десятое июля. Перевалило за полночь. Шумный ресторан у берега моря. Круглые идеально блестящие столы уставлены алкоголем. Разноцветные огни диско шара и прожекторов танцуют лужами света по паркету. Панорамные окна в пол открывают ночную тьму: небо, усеянное блестящими жемчужинами, берег цвета овсяного печенья и синие волны, блещущие молочной пеной. Но всё спокойствие за окном, которое Оскару казалось идеальным, было недоступно. Отовсюду была слышна громкая музыка. Биты пронзали насквозь, Пиастри чувствовал телом каждое слово, которое кричали из колонок. Но это не было приятно. Наоборот. Хотелось сбежать от этого безумия. Он сидел недалеко от центра зала, на деревянном стуле венецианской отделки. Оскар опустил голову, смотря в пол: он удобно устроился. Расставив ноги так, что в каком-то смысле это было даже вульгарно. Также, если рассматривать этот кадр целиком, то пикантности добавляла расстёгнутая ярко-красная рубашка с коротким рукавом, оголявшая плотно облегающую белую майку в рубчик, которая, в свою очередь, подчёркивала каждый изгиб и каждую впадину торса. И не то чтобы ниже можно было что-то увидеть, но довольно короткие шорты намекали на то, что скрыто от глаз. Правая рука Оскара безвольно лежала на собственной ноге, а левая сжимала стакан воды со льдом, стоящий на столе. Помимо музыки, вокруг гудели голоса: басистые, звонкие, писклявые и с акцентом, да с таким, что невозможно было разобрать, когда именно начинается английский. Вокруг весело смеялись, а Оскар смотрел на тающий лёд. Ребята за соседним столиком шутили про недавнюю выходку Ландо. "Блять, Норрис". Австралиец выдохнул, потирая переносицу. – Ты снова скучаешь, я смотрю. "Вспомнишь солнце — вот и лучик" – проносится в голове австралийца. Стол скрипнул. К нему привалился Ландо. Оскар услышал нотки знакомого до боли парфюма, смешанного с флёром алко. Пришлось поморщиться перед ответом. – Лана, ты знаешь, что в это время я должен видеть десятый сон. Мне не скучно. Я устал. Карие глаза находят чужие тёмные кудри. Но вместо того чтобы задержаться взглядом на излюбленных родинках на лице, опускаются ещё ниже. А ниже... Смуглая шея, ключицы и блестящая капелька пота, стекающая в небытие... Всему виной гавайская рубашка. – Но ты же согласился прийти, – Ландо сладко улыбается, наклоняя голову по-кошачьи элегантно. – Ты сказал, что мы культурно посидим, совсем недолго. Сейчас же час одиннадцать минут. И, – Оскар останавливается, оборачиваясь назад и подмечая жестом компанию, которая раскачивала на руках одного из пацанов, – это не самое культурное мероприятие. – Ты смотришь на всё слишком уныло. Добавь красок. Неужели молодая кровь не бурлит? Ландо подталкивает к Оскару бутылку с чем-то ядерно-розовым. – Я же сказал, – Пиастри поднимает голову, пытаясь заглянуть в чужие лазурные глаза, – я не буду пить. – Ну, многое теряешь, Оск, – бормочет напоследок Лана и растворяется среди цветастой толпы. Австралиец смеряет тяжёлым взглядом бутылку перед ним. Потом снова оценивает стол, словно что-то изменилось, но нет, всё было по-прежнему: аккуратно сложенные салфетки, пара чьих-то опустошённых бокалов, бутылка с розовым пойлом, пустые тарелки. Проходит минута. Две. Где-то вдалеке слышно, как бьют бутылки, и неизвестно, специально или нет. Гнетущая тишина в голове надоедает Оскару. Он решает выйти к берегу. Зачем он согласился с Ландо? Знал же, что только собьёт себе режим и влипнет в историю. Младшие всегда влипают в историю. Ничем хорошим такие посиделки не заканчиваются, даже если повод достойный. Даже если все друг друга знают. Наконец, кожу обволакивает ночная прохлада. Мысли не исчезают, но забиваются в углы сознания. В воздухе витает дым, где-то недалеко стоит кучка курильщиков. Оскар закашливается и сходит с постамента ближе к песку и воде. Он идёт вдоль берега, запрокидывая голову. "Но всё-таки каким бы неправильным ни казался Ландо, в нём было..." – проскользнуло в голове австралийца, но тут же мысль оборвалась. Вдалеке он увидел знакомую кудрявую макушку. Он стоял у выхода в небольшой кучке... новичков, что ли; двое из них прихватили Норриса со спины. Не задумываясь, Пиастри рванул в сторону ресторана. Он практически бежал. – Ребят, чтобы он там ни наговорил, давайте вы сначала все протрезвеете, – Оскар подошёл вплотную к Ландо и схватил его за локоть. Норрис смотрел на своего напарника неотрывно. Он понимал, что только что произошло. Но в силу своего состояния не мог воспринять это нормально. Все вокруг словно заглохло. Чужие голоса — как белый шум, лишь иногда проскакивали обрывки фраз Оскара. Кажется, он обещал "ещё поговорить" с ребятами. Норрис зашёл внутрь ресторана, держа Оскара уже чуть выше запястья так, словно это было последнее, что оставалось реальным сейчас. – Лана, ты вообще слушаешь? Ландо! – Меня тошнит, кажется, – дыша через раз, выдаёт Ландо. – Кажется? Насрать, пошли. Щёлкает дверной замок. Напарники вдвоём в просторной уборной. Норрис стоит у белоснежной раковины, сверля глазами собственное отражение. Молча умывается. – Ландо, ты козлина. – И без тебя плохо, Пиастри. Тишина меньше минуты. Оскар прижимается спиной к стене у двери, сложив руки на груди. Он смотрит в противоположную от Норриса сторону. – С хера ли это я козлина? – кудрявый оборачивается в сторону напарника, осознав чужую претензию. – Да потому, что я сейчас мог бы сладко спать. – Так давай, я отвезу тебя... Австралиец не слушает, он продолжает настаивать на своём. – Но я не хочу оставлять тебя здесь одного. Мало ли что ты... – Оскар нервно сглатывает, когда видит, что Ландо идёт в его сторону, а не в сторону двери. – Со мной ничего не случится. Вали, если так хочешь, – с пустотой в голосе чеканит Норрис. Изумрудные глаза сейчас нечитаемы. Оскар видит только своё отражение в них. И не более. Это сбивает с толку. Напарники одновременно идут к двери, только из-за того, что Пиастри изначально был ближе к стене, он прижимается к дверной ручке первым. Ландо, слегка заторможенный в своих действиях, в погоне открыть первым тоже хватается за ручку, но выходит так, что он хватает Пиастри. – Я не хочу домой, – Оскар поджимает губы, цепляясь свободной рукой за стену, – я не хочу спать. – Пиастри, определись уже. Слишком душно. Ландо не понимает ничего, но он видит перед собой не того, кто его сегодня спас от скандала, а того, кто надёжен, как никто. Того, кто всегда рядом. Даже если сам того не хочет. Того, кого можно назвать идеальным механизмом. Того, кого можно назвать... идеальным. Даже если пробор сбит, даже если он растерян, как школьница, увидевшая вживую своего кумира, даже если он называет его мудаком и козлом. – Я не хочу без тебя, – Оскар испуганно смотрит на Ландо: то на чужие глаза, то на губы. Почему испуганно? Ему страшно от того, что он признался. Самому себе. Горячие ладони Ландо хватают чужое лицо и притягивают к себе. Это был не поцелуй-признание. Это не было актом нежности, нет. Это был поцелуй – победа. Они выиграли. Выиграли друг друга и прямо сейчас наслаждаются призом. Оскар прикрывает глаза, чувствуя этот французский дикий поцелуй каждой клеточкой. Смуглые руки лезут под тонкую светлую майку, сжимают, не крепко, но ощутимо. Ландо тянет на себя напарника, и они тут же прилипают уже к другой стене. Австралийца, возможно, против его воли вжимают в стену. Но, судя по всему, сопротивляться было некогда. Оскар заводит руки за чужую широкую спину и лезет ими в тёмные кудри. Ландо входит во вкус и начинает то кусать чужие губы, то целовать в уголок. – Ты трогаешь мою задницу, Норрис, – в перерыве между поцелуями полушёпотом возмущается Оскар. – Вас что-то не устраивает, Пиастри? – на лице Ландо появляется свойственная ему улыбка, правда, сейчас она ощущается совершенно по-другому. Оскар ничего сразу не отвечает... невозможно возразить. Особенно когда твой напарник ставит колено меж твоих ног и прижимается к тебе так, что ты чувствуешь каждую косточку и каждый выступ. Пиастри цепляется за чужую спину, тяжело дыша. Шатен спускается поцелуями к чужой шее. Оскар закусывает губу, смотря на то, как чужие руки оголяют его торс. Ещё немного, и кажется, что волосы встанут дыбом. За стеной слышны голоса и музыка. А они здесь, и, о Господи, язык Ландо на участке кожи, где она плотно натянута на рёбра Оскара. Майка липнет к груди, красная рубашка на полу, а ткань шорт проходит испытание на прочность. Руки Норриса лапают всё, что только можно и нельзя: сжимают пояс, гладят спину, хватают с силой задницу. Старший медленно поднимается, снова затягивая Оскара в поцелуй. Всегда собранный, всегда знающий, что будет дальше, умеющий решать проблемы на ходу – Оскар теряется. Кудри цепляются за чужой коротко выбритый висок, губы Ландо, ещё влажные от поцелуя, прямо у уха. – Мне бы понравилось, Пиастри, если бы ты хорошо поработал ртом, – Норрис зарывается пальцами в чужие пушистые пряди и с лёгким нажимом давит вниз. Пиастри медленно опускается ниже, ведя так же по чужому торсу горячими ладонями. С губ Ландо срывается тихий почти болезненный стон. – Оск, ты знаешь в этом толк. Австралиец, не успевший ничего сказать, скользит взглядом по выпирающему бугорку, который был сейчас в опасной близости с его лицом. Он выдыхает и решает следовать за своими беспорядочными мыслями. Пиастри укладывает кисти на чужие бедра и, смотря чуть выше пупка, нащупывает резинку боксёров: разом стаскивает джоггеры и нижнее бельё. От удивления открывается рот. Всё, что было в голове, отходит на второй план, остаётся лишь желание – дикое и необузданное. У Ландо внизу всё скручивается в узел, когда Оскар кольцует его член цепкими пальцами у основания и неуверенно заглатывает головку. Слёзы на карих глазах сами по себе наворачиваются, но боли практически нет. Вместо неё — тот самый знакомый до дрожи коктейль: скорость, контроль и адреналин, когда тело работает на пределе. Ощущениями он был снова в болиде. Словно снова гонит по трассе с безумной скоростью: разгорячённый, сконцентрированный только на одном. Жарко и быстро. Чужие стоны, как рёв мотора. После того как был вылизан каждый сантиметр, после того как слюна начала стекать не с губ, а с члена, Пиастри заглатывает глубже. Вытягивая как можно дальше язык, открывая рот шире, он будто просит Ландо о большем. Старший сходит с ума: дрожа, упирается кулаком в стену. Каштановые ресницы дрожат, горло сдавливает так, что звук застревает, не успев родиться, земля уходит из-под ног. Младший был возбуждён не меньше, свободной рукой он залез под тонкую ткань своих шорт. Щёки, мокрые от слюны и слёз, бледно-краснели. Ландо чувствовал всё: как давится его партнёр-напарник, как тесно в чужой глотке, как приятно скользит чужой язык. Смуглая рука всё это время крепко сжимала чужие пряди волос. Это не было приказом, это было просьбой. Норрис просил без слов. Просил удержать его в этой реальности. Помахивая бёдрами в такт, известный только им двоим, Ландо чувствовал, как плавится от осознания того, кто доставляет ему удовольствие. – Если бы я только узнал раньше о том, как ты сосёшь, Пиастри... – Ландо срывается на стон, – это невозможно хорошо. Я кончу... сейчас. Ландо зажмурился, тяжело дыша, и перед глазами заплясали звёздочки. Когда они пропали, стала видна главная звезда, которая сейчас соблазнительно облизывалась. Оскар смотрел вверх неотрывно, гипнотизируя изумруды напротив него. На языке ещё отдавало горечью, внизу ужасно тянуло. Ландо был в сексуальном шоке: он разжал кулак и безвольно опустил руки, смотря с открытым ртом на своего напарника. Не отрывая взгляда от взъерошенных каштановых волос и опускаясь на секунду, он подхватил под бок Оскара. – Я же не могу остаться в долгу, Оск. Карие глаза забегали. Норрис медленно проскользнул сильной рукой к чужому возбуждённому органу так плавно и так умело, словно делал это всю жизнь. Руки самого Пиастри моментально нашли чужую спину. Правой старший ласкал член напарника, а левой блуждал по его груди, талии. Напряжение не угасало, а, наоборот, выжигало все рамки на своём пути. Ландо и Оскар слились воедино: Оскар прижимался лопатками к холодной стене, выгибаясь под чужими ласками, в то время как кудряш целиком и полностью был приклеен к бледному телу. – Я так, я так хотел, – шептал Ландо, прижимаясь губами к ключицам, удивляясь тому, как экзотично выглядят его смуглые руки на коже цвета бисквита. Оскар был самым калорийным блюдом за вечер. Не было понятно, чего конкретно хотел Ландо, но Оскару хватало тех слов, что ему шептали. Их было даже слишком много. – Оск, пожалуйста, для меня... Младший прячет глаза, сжимая сильнее пальцы под чужой рубашкой. Ландо слишком откровенен... но это приятно. Это заставляет сердце биться быстрее. Капельки пота скатываются по спине Оскара прямо на ладонь старшего, которая нагло, по-свойски, сжимала талию. Каждый из них смог по-своему сказать: "ты – мой". Оскар заявлял о своём праве на Ландо, оставляя царапины, целуя его в плечо, пока дрожал, кончая в чужую руку, шепча "Норрис" с надрывом. – Кто там засел, блять?! – громкий стук в дверь пугает обоих парней до ужаса, и они одновременно оборачиваются. – Аууу, – недовольно басит кто-то спустя несколько секунд молчания со стороны парочки. Ландо испуганно смотрит на Оскара пару секунд и тут же отлипает от него. В спешке парни приводят себя в порядок: пытаются на ходу высушить влажные рубашки, поправляют причёски, включают ледяную воду и умываются в одной раковине одновременно. – Ну, тебе же было плохо, – уверенно выдаёт Оск, опуская край задранной майки. – Но вопрос, сколько мы здесь, – хихикает Ландо, задерживая взгляд на новоиспечённом любовнике. Австралиец показательно разворачивается к двери. Они вылетают пулей, ощущая спинами пару тяжёлых взглядов. Пока они, не сговариваясь, идут к выходу в толпе, Ландо удаётся шлёпнуть Оскара. – Ты придурок, четвёртый, – выдыхает Оскар и впивается глазами в бесконечную синеву вдалеке. – Да, твой придурок, – улыбается Лана.