Потускневшее золото драгоценностью быть не перестало

Хайтам зашел в таверну к Ламбаду за ужином после работы. Обычный вечер, обычный маршрут, обычная усталость в спине от долгого сидения над документами. Ламбад сам подошел к его столику. Сначала говорил о погоде, о новом урожае кофе, о том, что мудрецы совсем загрузили Академию отчетами. А потом, понизив голос, спросил: — Господин Хайтам, Вы не могли бы подыскать господину Кавеху работу в Академии? Бедняга не платит за комнату уже неделю. Я не выгоню, конечно, но и сам понимаю — не век же ему в долг жить. Хайтам замер с чашкой у губ. Почему Кавех здесь, в таверне, снимает комнату? Почему не в своем доме? На следующий день он проверил. Дом был продан. А потом собрал остальное — по крупицам, по обрывкам разговоров, по случайным свидетелям. Кавех перестраивал дом для заказчицы на собственные средства. Вложил все до последней моры и остался должен сверху, потому что Кавех не мог бросить проект всей свой жизни на пепелище. Идеалист. Как и всегда. Другим — все, себе — ничего. Хайтам нашел работу через неделю. Академии требовался реставратор для сада Разан — старого, запущенного, но любимого студентами. Оплата по меркам Академии скромная, но Кавеху сейчас не выбирать. Он вернулся в таверну через несколько дней. Кавех сидел в углу за дальним столиком. Волосы грязные, слиплись в неопрятные пряди. Взгляд пустой, направленный в стену сквозь бутылку дешевого вина. Красный шарф, который Кавех когда-то носил с гордостью художника, потускнел, полинял, висел тряпкой на осунувшихся плечах. Под ногтями забилась грязь — не строительная, рабочая, а та, что бывает, когда ночуешь где придется и давно запустил себя. Хайтам сел напротив. Кавех поднял глаза. На щеках проступил неровный, болезненный румянец — то ли от вина, то ли от стыда. Он дернулся, молча встал, едва не опрокинув стул, и шагнул прочь. Только Хайтама ему не хватало. — Постой, Кавех. Голос Хайтама прозвучал ровно. Без издевки. Без злорадства. Просто констатация факта: он здесь, и он не уйдет просто так. Кавех замер. Стоял спиной, ссутулившись, и Хайтам видел, как дергается его лопатка под грязной рубашкой — нервное, неконтролируемое. — У Академии есть для тебя работа, — сказал Хайтам. — Сколько платят? — голос Кавеха сел, хрипел. — Достаточно, чтобы оплатить комнату на месяц. Кавех резко обернулся. Глаза злые, но под злостью — затравленное, больное. — Ламбад тебе растрепал?! — Его можно понять. Они смотрели друг на друга через стол, через годы разлуки, через ту последнюю ссору, после которой Кавех ушел, хлопнув дверью, и не оборачивался. Хайтам не извинялся — он не считал себя виноватым. Он не пришел издеваться — он все еще любил. И ему было больно, хоть он никогда бы в этом не признался, видеть, как его золото потускнело. Кавех опустился на стул. Молча взял контракт, пробежал глазами. Долго смотрел на поле под подпись. Потом взял перо, предложенное Хайтамом, оставил росчерк и отодвинул бумагу обратно. — Спасибо, — сказал он в стол. Тихо, не поднимая глаз. Хайтам кивнул. Встал. — Приступай через три дня. И ушел, оставив Кавеха одного — с контрактом, с недопитой бутылкой и с вопросом, на который тот не знал ответа: зачем Хайтам это сделал?

***

Работа оказалась лучшим лекарством. Кавех проектировал новые лестницы, беседки, скамейки и фонари так, чтобы они вписались в старый сад, не нарушив его покой. Стройка шла плавно, без шума — Кавех настоял, чтобы не беспокоить студентов, которые любили заниматься здесь под деревьями. И стройка шла — медленно, но верно. Студенты факультета Кшахревар приходили смотреть на него. Сначала просто глазели на знаменитого архитектора, а потом втягивались, помогали, таскали ватманы, спорили о пропорциях. Кавех светился. Улыбался, смеялся, объяснял, перепроверял расчеты, переделывал планы на ходу, когда в голову приходила новая, гениальная идея. Хайтам тоже приходил. Якобы с инспекцией. Якобы проверить, куда Академия тратит деньги. На деле — садился на скамью в тени, раскрывал книгу и смотрел. Краем глаза. Между строк. Кавех в работе был прекрасен. Хайтам знал это всегда, но сейчас, после всего, это знание отзывалось особенно остро. Мудрецы были довольны. Кавех был доволен. Внешний мир снова сиял. Но внутри у него — внутри оставалась пустота. По вечерам, когда студенты расходились, а строители убирали инструменты, Кавех возвращался в таверну. И каждый вечер — одна бутылка вина в углу за дальним столиком. Он приносил счастье вовне, раздаривал себя всем, кто протягивал руку. А внутри — внутри он не видел в жизни смысла. Хайтам замечал. По взглядам, которые Кавех ронял в пустоту, когда думал, что никто не смотрит. По тому, как гасла улыбка, стоило отвернуться. По бутылкам, которые Ламбад уносил со столика в углу. Иногда Хайтам приносил новые заказы. Просто так. Просто чтобы Кавех знал — он нужен. Просто чтобы была причина зайти. Прошел месяц. Снова подошла оплата комнаты. И снова Кавех оказался на мели. Почти все ушло в долги — старые, тягучие, как патока. Остальное — на побрякушки, которые он покупал, чтобы «себя порадовать». Яркие безделушки, которые стоили гроши, но хоть как-то заполняли пустоту. Хайтам смотрел на очередную бутыль на столике Кавеха и молчал. А потом сказал: — Ты можешь жить у меня. Кавех замер с кружкой в руке. — Что? — Ты можешь жить у меня, — повторил Хайтам. — Дом принадлежит нам обоим как подарок от Академии за наш совместный проект. То, что ты отказался от него на словах, еще не означает, что ты потерял на него право. Кавех молчал долго. Смотрел в стену, потом в пол, потом в стену снова. Хайтам не торопил. Он умел ждать. Кавех думал неделю. А потом пришел с вещами. С одним потрепанным чемоданом, с кипой чертежей под мышкой и потерянным, смущенным взглядом. Хайтам молча открыл дверь.

***

Новая жизнь оказалась шумной. Кавех не спал ночами. Ворочался, ходил по комнате, что-то бормотал, чертил при свете луны, потому что идеи приходили именно тогда. Утром Хайтам находил на кухне горы грязной посуды и крошки на столе — Кавех забывал убирать за собой. Он разводил бардак везде, где появлялся, и готовил не так, как привык Хайтам: щедро сыпал специи, которые тот не любил, и вечно оставлял сковороды отмокать. Хайтам тоже не был идеальным. Он цеплялся за мелочи. За оставленный свет в ванной. За книги, разложенные не по алфавиту. За то, что Кавех вечно забывал в раковине грязные кисти. И эти мелочи провоцировали ссоры — внезапные, громкие, после которых Кавех хлопал дверью и уходил в таверну, а Хайтам сидел в тишине и смотрел в стену. Кавех терял ключи раз за разом. Раз за разом Хайтам находил их. Раз за разом молча протягивал. Хайтам все равно ждал его дома. Любил и ждал.

***

Кавех понемногу вставал на ноги. Долг таял — медленно, но верно. Работы становилось больше, заказы сложнее, имя снова звучало. На душе понемногу легчало — сначала незаметно, а потом Кавех поймал себя на том, что утром, открывая глаза, не хочет провалиться обратно в сон. Они чаще выпивали вместе по вечерам. Хайтам доставал хорошее вино, Кавех разливал, и они сидели молча — каждый со своей книгой, но рядом. Они ходили на базар по воскресеньям. Кавех тащил Хайтама за руку к прилавкам с декором и украшениями, Хайтам ныл, что это нерационально, но покорно нес пакеты. Торговцы привыкли и улыбались им вслед. Их видели вместе на представлении в театре Зубаира. Кавех восторженно следил за представлением и не замечал, как прижимается к Хайтаму плечом и приобнимает руку. Мама Кавеха подарила сыну фонтейнскую фотокамеру. Теперь вся стена над рабочим столом Кавеха была в фотографиях. Сад Разан. Студенты Кшахревара. Закат над городом. И Хайтам. Хайтам с книгой на скамье. Хайтам на базаре с пакетами. Хайтам спящий в кресле с раскрытым томиком на груди. Кавех его рисовал. Тоже. Углем, сепией, иногда цветными мелками — когда никто не видел. Он вглядывался в линии его лица, в резкость скул, в спокойствие закрытых глаз и думал о том, о чем боялся говорить вслух. Он влюблен. Хайтам любил. И любил всегда.

***

Революция. Хайтам рисковал собой пока остальные готовили ловушку. Кавех был в пустыне с проектом, рылся в руинах, искал древние механизмы, а сам думал только об одном: как там Хайтам? Они оба волновались. Оба сходили с ума от неизвестности. И когда все закончилось, когда опасность отступила, когда они наконец остались вдвоем в тишине их общей гостиной — Кавех не сдержался. Он шагнул вперед, притянул Хайтама за ворот, впился поцелуем — злым, отчаянным, благодарным. А через секунду отпрянул, будто обжегся. — Я… прости. Я не… это просто… — слова сыпались, путались, Кавех краснел и злился на себя. — Забудь. Ладно? Просто забудь. Я пойду. Я… — Кавех. Хайтам стоял спокойно. Смотрел прямо. — Я люблю тебя. Кавех замер. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Ты… что? Шутишь? Издеваешься? — голос срывался, злость накатывала волной, защищая от того, во что невозможно было поверить. — Не надо, Хайтам. Не надо так. Я не… — Кавех. Снова это имя. Спокойно. Твердо. — Я не шучу. Не издеваюсь. Я люблю тебя. С первой встречи в Академии. С тех пор, как ты впервые заговорил со мной в библиотеке. Я любил тебя, когда мы ссорились. Когда ты ушел. Когда я нашел тебя в таверне. И сейчас люблю. Кавех смотрел на него. Глаза наполнялись слезами — против воли, против злости, против всего, что он себе навыдумывал за эти годы. — Ты… не можешь, — выдохнул он. — Я столько всего натворил. Я… — Ты — мое золото, — перебил Хайтам. — Потускневшее, но драгоценностью от этого быть не перестало. Кавех всхлипнул. Совсем по-детски, некрасиво, размазывая слезы по лицу. — Идиот, — выдохнул он. — Какой же ты идиот, Хайтам. — Знаю. Хайтам шагнул вперед. Сам. Впервые за все время. И поцеловал его — бережно, как самую дорогую вещь в своей жизни.