Не молчи

      Утро. Ушаков проснулся от того, что его целовали. Сначала в щёку. Потом в уголок губ. Потом в подбородок, куда-то в скулу, снова в губы. Таня лежала рядом, опираясь на локоть, и покрывала его лицо поцелуями. — Ты чего творишь? — пробормотал он, не открывая глаз. — Целую любимого мужчину, — она чмокнула его в кончик носа. — Ты вчера пришёл и даже не разделся, лёг в куртке. Я с тебя всё стаскивала, как с бомжа. — Шутливо ответила Роднина. — Думала, может, ты того, в запой ушёл? А ты просто уставший. — Уставший, — эхом повторил он.       Она придвинулась ближе, обняла, положила голову ему на плечо. Волосы щекотали шею. Пахло ванилью — она любила эти свечи, говорила, что они успокаивают. Сейчас они его не успокаивали. — Вить, — она поцеловала его в ключицу, — я тебя люблю. Ты знаешь? — Знаю. — А ты меня? — Тань, ну какой дурак тебя не любит? — Он попытался улыбнуться. Получилось криво.       Она засмеялась, приподнялась на локте, заглянула ему в лицо. — Тогда чего такой кислый? На смену не хочешь? Может, притворишься больным? Побудешь дома, поспишь… — Не могу. — Почему? — Потому что сегодня Нику посадят.       Она не поняла. Смотрела на него, хлопая ресницами, и улыбка ещё не успела сползти с её лица. — В каком смысле — посадят?       Он сел на кровати, свесил ноги. Потолок белый, чистый. Ипотека. Она взяла ипотеку, дура. Для них. А он теперь, может, сядет вместе с Никой. — Мы пациента убили, Тань. — Голос был ровным, чужим. — Ника перепутала ампулы, я не проверил. Человек умер. Она сама полицию вызвала. — Витя… — Не надо, — перебил он. — Не надо сейчас говорить, что я не виноват. Я фельдшер, я должен проверять. Не проверил. Всё.       Она села рядом, взяла его за руку. Пальцы у неё были тёплые, живые. Его — холодные, даже в этой светлой новой квартире, где пахло чистотой, ванилью и кофе. — Ты сегодня в суд? — спросила она. — Ага. — Я с тобой. — Тань, ипотека у меня, — он посмотрел на неё. — Может, мне и нечем будет платить скоро. Работы лишусь. Или ещё чего хуже. Подумай… — Вить, закрой рот, — сказала она спокойно. — Ипотека наша, я сама её взяла. И ты мой. И если ты думаешь, что я тебя сейчас брошу из-за какой-то ошибки, то ты вообще меня не знаешь. — Это не "какая-то ошибка", Тань. Человек умер. — Я поняла тебя. — Она сжала его руку. — Но ты не убийца. Ты просто устал. Вы оба устали. И это не оправдание, это факт. — Хорошо звучит, — усмехнулся он. — Только судье, наверное, пофиг, как звучит. — Вот там и посмотрим, как судье. — Она встала, потянулась к его голове, взъерошила волосы. — А пока — вставай. Кофе пить. Ты без кофе вообще никакой последние дни, а сейчас, судя по лицу, ты овощ. — Спасибо, — буркнул он. — Поддержала. — Всегда пожалуйста. — Она чмокнула его в макушку. — Иди умойся. От тебя дурно пахнет. Это не самый приятный запах для начала дня.       Он встал, прошёл в ванную. Закрыл дверь, оперся руками о раковину, посмотрел в зеркало. Рожа помятая, глаза красные, щетина. Из кухни доносился её голос: — Вить, кофе с молоком или без? — Без! — крикнул он в ответ. — А сахар? — Нет! — Может, бутерброд? — Тань, отстань! — Не отстану! — Крикнула в ответ. — Ты вчера не ел, сегодня не ешь. Я тебя кормить буду, хочешь ты или нет. А то упадешь ещё в суде, там и так проблем хватает.       Он вышел из ванной, прошёл на кухню. Таня стояла у плиты, заваривала кофе в турке. Домашний халат, растрёпанные волосы, босые ноги. Красивая. Она всегда была красивой, но сейчас он смотрел на неё и чувствовал одно: холод. — Вить, — она обернулась, протянула ему кружку. — Скажи мне честно. Ты вообще сейчас со мной? Или ты где-то там? — Я здесь, — он взял кружку. — Врёшь.       Она смотрела прямо, без улыбки. И он понял, что она видит всё. Видит, что он пустой. Что он с ней, но не с ней. Что его мысли в камере, где Ника сидит и молчит. — Тань… — Не надо, — она подошла, обняла его, прижалась крепко-крепко. — Я просто хочу, чтобы ты знал: я здесь. И никуда не денусь. Даже если ты сейчас ничего не чувствуешь.       Он замер. — Откуда ты… — Я тебя знаю, — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Ты когда в себе — ты шутишь, дурачишься, меня за попу щипаешь. А сейчас ты как робот. Значит, ты не в себе. Но я подожду. Иногда, но я умею ждать.       Он усмехнулся. Первый раз за эти сутки. — За попу щипаю, значит? — Ага. — Она улыбнулась. — И вообще хулиганишь. А сейчас — ноль эмоций. Даже когда я тебя целовала, ты даже не дёрнулся. Я уж думала, может, ты меня разлюбил? — Дурочка, — сказал он. — Как можно тебя разлюбить? Ты же растерзать можешь своими коготками. — Это точно, — она чмокнула его в щеку. — Так что имей в виду.       Кофе допили молча. Она стояла рядом, иногда касалась его плеча, руки, спины. Он пил чёрный, горький, хотя обычно предпочитал что-то понежнее, смотрел в окно. — Вить, — Таня взяла его за руку. — Пойдём вместе. Я поддержу тебя. И Нику поддержу. Она же хорошая, я её знаю. Она не хотела. — Никто не хотел, — тихо сказал он. — Вот и скажем это в суде. Все вместе.       Он посмотрел на неё. Серьёзную, решительную, с этим её упрямым характером. Ипотеку взяла, дура, с ним! Замуж вышла, дура, за него! Теперь ещё в суд собралась. С ним. С убийцей — он себя так называл, про себя… Всё таки это была его первая такая серьёзная врачебная ошибка. Да и на подстанции это, похоже, была первая врачебная ошибка, повлекшая смерть пациента. — Ладно, — сказал он. — Пойдём.       Она улыбнулась, чмокнула его в щёку, и пошла одеваться. Он остался на кухне, допил кофе, поставил кружку в раковину. Сегодня Нику посадят. И он ничего не может сделать, разве что… Взять всю вину на себя! Да! Так он и решил поступить, но вот Таня может это не оценить.       Уже через несколько часов начался суд. В зале суда было светло. Высокие окна, тяжёлые шторы, портрет президента на стене. Пахло пылью, старым деревом и напряжением.       Скамьи для публики заполнились почти полностью. В первом ряду — Ковалькова. Чёрное пальто, волосы стянуты в узел, лицо бледное, красные глаза. Сидит прямо, руки на коленях, платок зажат в кулаке. Через два ряда — Ломагин и Кулыгин. Костя сидит рядом с Владимиром, молчит, смотрит на пустой стол защиты.       Ушаков с Таней заняли места у стены. Таня держит его за руку, а он не чувствует. Васильева сидит с Соловьёвой, бледная, губы сжаты. Ждёт. Арефьева вошла последней. Тихо, почти неслышно. Все головы повернулись — и тут же отвернулись, будто смотреть было больно. Ольга Кирилловна выглядела так, будто её выжали. Тут все свои, но всё равно было стыдно перед коллегами за это. Синяки под глазами, губы сухие, волосы распущены. На ней был мужской свитер — тот самый, цвета кофейной пенки, с длинными рукавами, которые она подворачивала несколько раз. Пашин. Она села рядом с Васильевой, та молча подвинулась. Арефьева ничего не сказала. Щербинин пришёл с двумя папками, сел в углу, сразу углубился в бумаги. Зачем он пришёл? Возможно, его могут опросить, как аптекаря, по поводу медикаментов. — Встать! Суд идёт!       Все поднялись. Судья вошла не сразу. Сначала шаги — уверенные, тяжёлые. Потом дверь приоткрылась, и в зал шагнула женщина лет сорока пяти, невысокая, крепкая. Тёмный костюм, белая блузка, очки в тонкой оправе на цепочке. Лицо спокойное, ровное, ничего лишнего. Волосы убраны в пучок, ни одной выбившейся пряди. Она прошла к своему месту, не глядя по сторонам, села. Поправила мантию — привычным движением, отработанным за годы. — Садитесь.       Голос низкий, без интонаций.       Зал сел. Судья открыла папку, пробежалась глазами по первой странице. Надела очки, сняла. Отложила папку. — Слушается дело по обвинению работников 58 подстанции скорой медицинской помощи в причинении смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения профессиональных обязанностей.       В зале стало тихо. Так тихо, что Ушаков услышал, как скрипнула скамья под Арефьевой. Она не шелохнулась. Просто смотрела перед собой, и лицо её ничего не выражало. Васильева побелела. Губы задрожали. — Обвинитель?       Со стороны обвинения поднялся молодой мужчина в форме. — Здесь, ваша честь. — Защита?       Серебровский сидел за столом защиты, перед ним — три папки вместо одной. Но он не открывал их. Он смотрел на одну — тонкую, с печатью медицинского учреждения, которую принесли ему только что, перед самым началом заседания. — Здесь.       Судья кивнула. — Вызовите первого свидетеля. Ломагин Владимир Юрьевич.       Ломагин поднялся, прошёл к трибуне. Держался прямо, но было видно — каждое движение даётся с трудом. Присягнул. Судья смотрела на него, ждала. — Владимир Юрьевич, вы работаете на подстанции №58? — Да, ваша честь. Уже очень долго. — В какой должности? — Врач скорой помощи. — Как вы можете охарактеризовать условия работы третьего марта?       Ломагин помолчал. Потом сказал: — Было очень тяжело.       Судья подняла бровь. — Поясните? — Вызовов было больше сотни за сутки. Восемь бригад на весь городской сектор. Дороги замело, машины не проезжали. Сотрудники падали с ног. Я сам после смены еле до дома добрался. А до этого — сутки работал, потом ещё на вызов летел к ребёнку, дочке Ольги Кирилловны, потому что больше некому было. — К Соловьёвой это имеет отношение? — Самое прямое. Она осталась на вторые сутки, потому что людей не хватало. Выбирать не приходилось. — Соловьёва часто допускала ошибки до этого случая?       Ломагин посмотрел на Нику. Та сидела, не поднимая головы. — Ни разу. Она один из лучших врачей на подстанции. Если бы не эта проклятая метель, если бы не перегрузка… — Спасибо, — перебила судья. — Вы свободны.       Ломагин вернулся на место. Судья сделала пометку. — Следующий свидетель. Кулыгин Константин Николаевич.       Кулыгин встал, прошёл к трибуне. Спокойный, собранный. Присягнул. — Константин Николаевич, ваша должность? — Врач скорой помощи, подстанция №58. — Вы были на смене третьего марта? — Был. Вместе с фельдшером Золотарёвой, её здесь нет. — Как вы оцениваете состояние Соловьёвой и Ушакова перед выездом на последний вызов?       Кулыгин посмотрел на скамью подсудимых, потом на прокурора. — Они были на грани. Более тридцати часов без нормального сна. Это не человек — это зомби. Я сам через такое проходил. В таком состоянии любой перепутает что угодно. — Но они согласились остаться? — Согласились. Потому что не могли отказать. Потому что люди умирали. Потому что если бы они ушли, вызов бы никто не принял.       Судья посмотрела на прокурора. — Вопросы есть?       Прокурор встал. — Скажите, Кулыгин, вы сами пошли на вторые сутки в тот день? — Нет. Я был на одной смене. — То есть вы могли трезво оценивать ситуацию? — Мог. — И вы не остановили их? Не сказали, что это опасно?       Кулыгин помолчал. — Не сказал. — Почему? — Потому что я не думал, что это приведёт к смерти. Никто не думал. Мы все думали: ну, потерпят, ну, устанут, но люди-то будут спасены. А оказалось…       Он замолчал. — Вопросов больше нет, — прокурор сел.       Судья кивнула. — Спасибо. Следующий. Щербинин Александр Александрович.       Щербинин поднялся, поправил галстук, прошёл к трибуне. Держался уверенно, спокойно. Присягнул. — Александр Александрович, ваша должность? — Завхоз, подстанция №58. Распоряжаюсь медикаментами, оборудованием. Веду учёт. — Вы были на смене третьего марта? — Был. — Что вы можете сказать о состоянии коллег?       Щербинин помолчал, подбирая слова. — Я точно помню, что люди были напряжены. Однако следить за их состоянием не входит в список моих обязанностей. В тот день мне тоже пришлось задержаться, мой сменщик опаздывал из-за непогоды. Однако все мед. ящики были укомплектованы абсолютно полностью. У меня есть на то все доказательства! — начал душить Сан Саныч, что было неинтересно суду. — Спасибо, я вас поняла. Вопросы к Александру есть?       Прокурор встал. — Щербинин, вы утверждаете, что это не ваша обязанность, следить за состоянием врачей? — Да, за этим следят диспетчеры, администрация, но никак не завхоз. Состояние водителей также оценивает не завхоз. — А кто в тот день следил за бригадами? — Я же ответил вам, диспетчеры, администрация. — Я бы хотел услышать слова администрации по этому поводу. — Сказал прокурор.       Щербинин вернулся на место. Судья перелистнула страницу. — Следующий свидетель. Васильева Елизавета.       Васильева поднялась. Ноги не слушались — она шла медленно, держась за скамьи. Подошла к трибуне, взялась за края обеими руками. Присягнула. Голос дрожал. — Вы исполняли обязанности заведующей подстанцией в отсутствие Арефьевой? — Да. — Кто принял решение оставить Соловьёву и Ушакова на вторые сутки? — Я. — По какой причине? — Интересовалась судья.       Лиза сглотнула. — Потому что некому было работать. Восемь бригад на весь район. Вызовов — под сотню. Если бы они ушли, люди остались бы без помощи. — Вы отдавали себе отчёт, что это опасно? — Я отдавала себе отчёт, что если они не поедут, люди умрут. Я выбирала из двух зол. И выбрала.       Она замолчала. Потом добавила тихо: — Я ошиблась.       Судья смотрела на неё несколько секунд. — Спасибо. Вопросы есть?       Прокурор встал. — Васильева, вы сообщали Арефьевой о ситуации на подстанции? — Сообщала. Частично. Я не хотела её беспокоить, всё-таки она в декрете. Сами понимаете, за ребёнком нужен уход. — То есть Арефьева не знала о том, что сотрудники работают вторые сутки? — Не знала. Я не докладывала каждый вызов. — А должны были?       Васильева посмотрела на Арефьеву. Та сидела неподвижно, глядя перед собой. — Нет. Ольга Кирилловна в декрете. Я думала, что справлюсь сама. Я не хотела её подводить. — Вопросов нет.       Судья кивнула. — Следующий. Ушаков Виктор Львович.       Ушаков встал. Таня сжала его руку, он высвободился, пошёл к трибуне. Руки дрожали. Он сунул их в карманы, потом вытащил — неудобно. Положил на трибуну. Присягнул. Голос сел, пришлось прокашляться. — Фельдшер Ушаков, вы были на вызове? — Да. — Расскажите, что произошло.       Он сглотнул. Посмотрел на Соловьёву — та не поднимала головы. — Мы приехали. Пациент был без сознания. Я начал реанимацию. Ника… Вероника подавала ампулы. Я вводил. Я не проверил. Это я виноват. Я должен был посмотреть, что в шприце. Я фельдшер, я отвечаю… — Вопрос был не о вашей вине, — перебила судья. — Вы видели, в каких условиях проходила реанимация? — Да. Света не было. Только фонарики на телефонах. И мы очень устали. Мы уже третьи сутки практически… — Третьи? — Ну… вторые. Но мы почти не спали до этого. Я не помню уже. Я просто делал, что мне говорили. Я не смотрел. Я должен был смотреть! Должен!       Голос его дрогнул. — Я должен был… — Спасибо. Садитесь.       Он не двинулся. — Садитесь, Ушаков.       Он разозлился, вернулся на место. Таня взяла его за руку, тем самым говоря ему, что она с ним. Судья перелистнула страницу. — Следующий свидетель. Потерпевшая?       Ковалькова поднялась медленно, прошла к трибуне. Держалась прямо, но голос дрожал. Платок в руках она комкала, разглаживала, снова комкала. — Гражданка Ковалькова, расскажите, что произошло третьего марта.       Она сглотнула. — Я вызвала скорую. Мужу стало плохо. Они ехали два часа. Два часа! — голос сорвался. — А когда приехали, было уже поздно. Врачи потом сказали — сердце было слабое. Но они… они убили его при мне. Я видела, как он дёрнулся, когда ему вкололи эту… эту ампулу. Он дёрнулся и затих.       Она замолчала. Потом добавила тихо: — Я видела.       Судья ждала. Ковалькова вытерла глаза платком. — Что вы хотите сказать суду? — Я хочу, чтобы их посадили, — вдруг сказала она. — Я хочу, чтобы они знали. Всегда. Что из-за них мой муж умер. Чтобы они помнили. Каждый день.       Она повернулась к скамье подсудимых. Соловьёва подняла голову. Васильева прикусила нижнюю губу. Арефьева смотрела прямо, не отводя глаз. — Мы помним, — сказала Арефьева. Голос ровный, усталый. — Мы всегда будем помнить.       Ковалькова посмотрела на неё. Хотела что-то сказать, но не сказала. Отвернулась, вернулась на место. Судья сняла очки, положила на стол. Посмотрела на Серебровского. — Защита, есть ещё свидетели?       Серебровский встал. — Нет, ваша честь. Но я хотел бы предоставить суду новые обстоятельства дела.       Он поднял тонкую папку, которую всё это время держал в руках. Пристав передал её судье. — Заключение судебно-медицинской экспертизы. Поступило сегодня утром. Смерть наступила за пятнадцать-двадцать минут до прибытия бригады скорой помощи. Обширный инфаркт миокарда. Остановка сердца. Реанимационные мероприятия не могли спасти пациента, даже если бы препараты были введены правильно. Мои подзащитные не убили гражданина Ковалькова. Он был мёртв до их приезда!       В зале стало тихо. Вдова смотрела на папку, как на змею. — Это ложь, — прошептала она. — Он был жив.       Судья открыла заключение, прочитала. Закрыла. — Экспертиза проведена в установленном порядке. Оснований не доверять у суда нет.       Она подняла глаза на прокурора. — Обвинение согласно с новыми данными?       Прокурор растерянно перелистывал свою папку с делом. — Ваша честь, обвинение не было ознакомлено… — Это ваши проблемы. — Судья отложила папку. — Суд принимает заключение.       Она посмотрела на часы. — Судебное следствие закончено. Стороны готовы к вынесению приговора? — Готовы, — сказал прокурор. — Готовы, — кивнул Серебровский. — Тогда через пятнадцать минут. Суд удаляется для вынесения приговора.       Она встала, вышла. За ней потянулись приставы. В зале зашумели. Громко, в голос. Кулыгин подошёл к Арефьевой. — Ольга Кирилловна, вы как? — Нормально, — она смотрела на дверь, за которой скрылась судья. — Нормально.       Васильева плакала, не скрываясь. Соловьёва сидела, глядя в одну точку. Ушаков стоял у стены, сжимая Танину руку. Судья вернулась через пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут — и дверь открылась, пристав вышел, бросил короткое: — Встать! Суд идёт.       Зал поднялся. Скамьи заскрипели. Ковалькова сидела, глядя в одну точку, не шевелилась. Её подняли почти насильно — пристав взял под локоть, поставил. Судья вошла быстро, без паузы. Села, поправила мантию. В руках — та самая тонкая папка с заключением. И ещё одна, с пометкой "решение". — Садитесь.       Зал сел. Судья открыла папку, пробежалась глазами. Сняла очки, положила на стол. Посмотрела на скамью подсудимых. — Суд, ознакомившись с материалами дела, заключением судебно-медицинской экспертизы, показаниями свидетелей и сторон, переходит к вынесению приговора.       Арефьева сидела прямо, сцепив пальцы на коленях. Она смотрела на судью, но не видела её. В ушах шумело. Соловьёва замерла. Васильева зажмурилась. Судья начала читать: — Признать Соловьёву, Арефьеву, Васильеву…       В этот момент телефон Ольги завибрировал.