Human

Valentine's Day, crying in the hotel I know you didn't mean to hurt me,

so I kept it to myself

Скопление мелких водяных капель в воздухе погрязает, дышать спокойно не даёт, что сердце во все стороны шарахается со своего законного места и сотни людей ладонями лицо закрывают - неверие. Каток и арена это ненастоящее, только иллюзия вечной борьбы в расположении цифр и фамилий друг за другом, только отрыв в тридцать баллов и полная апатия вокруг, в купол погружающий и что руки рубят, отрезая от каких либо возможностей действовать на этот мир. И голоса рядом существовать перестают, только собственный язык что между десен бьётся и заплетается, только бы слюну сглотнуть и не умереть от напора жидкости в протоке, лишь бы слизистую ничего не раздражало внутри. Печень обязательно вырвется сейчас из тела, заливая кровью весь монитор напротив, селезенка из строя выйдет и волос на голове не останется - он не знает что это. Он забыл это и не вспоминал до прикрытия глаз и скрипки на фоне, до дюйма падения и видно ли сотрясение что внутри него уже существует от переизбытка жизни. Формула жизни ведь трубить в гонг пока можешь, тучи разгоняя и символизм сделанного проецируя, будь то сложно или легко, до конца отрезая себя от простых смертных, в небеса врезаясь, шепча что высота - страх главный и непобедимый. Оно ведь не живое совсем - последние крики в пятнадцать издавало, руки связывая и пот слизывая почти, оно не дышит и не любит. Оно - Боженька в мировой стезе, впечатывая все что можно, пока стразы на груди разлетаются, забыть об остальном говоря. Какое-то обращение сбоку и пестрые чехлы тогда бросились в глаза. Гул арены - мертвенность людей лишь с чуткостью и восприятием реальности перед ними. Пол что давно осел перед ним. Наверное, действительно Бог - по замороженной воде ходит. Дезориентированность - это окончательный звон в ушах смешанный с you deserve it отлетающим от собственных зубов и последний кашель с губ рвётся, когда стены сжимаются размываясь вновь, словно пьянство довело до отчаяния и отчетливый внешний звук - шарканье лезвий по плитке. Фиксированная боль в нем - это пыль и дух, что неживого окружает, отрезанного. Он же на перепутье стоит. Боженька и человек в одном, что сочетаются и борются. Ведь один превозносит, а второй карает до смерти, предлагая в клуб очередной войти. Звук его имени - простые демоны что толпятся в хоровод, огонь красный над ними разжигая. Они потом его питаются, заглатывают с улыбкой боль и зубы скалят на циферку, что букв U S A давно на спине нет, а бесконечность постоянная там надписана, что предписание века совершенно именно здесь, что где-то там золото лежит, ему с рождения непредназначенное. Механизмы, что выстраивались в ряд эти двадцать один год, в раз летят, совершая погром и блок боли снимается, заставляя ощутить повреждения тела, которые уже давно не являются чем-то неважным. Илья - робоБог в котором гайка сбилась в самый нужный момент. Смазали плохо или закрепили неважно специально - он не знает. У Ильи нимб рассыпался на части, лишь лежит на полу маленькими хрусталиками разрушения, словно не давая собрать себя. А капельки воздуха без кислорода всё-таки имеют власти больше, окутывая собой и вот уже вода - или кровь - на пол летит, следы словно крошки буханки хлеба оставляя за собой, весь план его рассказывая простыми химическими понятиями - добра и зла. Спутанность сознания в облака тянет, автопилот на котором Илья все эти годы жил выключая - и вот он снова пятнадцатилетний тинейджер, обиженный и злой в Таллине на подмостке своих чувств и общего повтора прыжков - оно постоянное. Он злой и уставший, признающийся что к маме под бочок хочет, лишь бы обняли, доказывая что все это не так и жизнь своим чередом идёт, новые неожиданности бытия подкидывая, часто смысл новый дает, надежда чтобы оставалась - она ведь не умирает, просто прячется в этой же раздевалке, упрямится и клиническая смерть на время наступает, а потом дефибриллятор пуск нажимает, позволяя ожить. Люди живые ведь скопление малых долей вселенной, в таранчики превращаются на фоне, когда аномалии наступают и голову рефлекторно опускают, не в силах справиться. Человечество - население планеты под присмотром Большого Брата, что битый час в виски стучит, предупреждая о...о холоде, безмятежности и полной апатии к миру - новая реальность Ильи Малинина. Илья знает что один из симптомов дезориентации - галлюцинации что в кожу проникают, пронзают её немым укором, не думая останавливаться и позволяя понять что он точно не в реальности. Давно к себе домой на небеса перешёл - вновь Боженькой стал и за симбиозом следит, не нарушая гармонии мира. Так он всё же живой человек с опущенной головой или душа давно на небеса улетела, находя там своё место? Так всё же все по замороженной воде ходить умеют, всем ли так бедра скручивает и спину ломит? Оно фантомное, а потом реальность возвращается. Только отдаленный звук пуговиц бьющихся об пол, перламутровая синева перед глазами, что, кажется, живот уж крутит, влияя на Илью непонятно как. Маячок свет показывающий - каждая золотая медаль, резко гореть перестал одним вечером. Смотритель видно спать рано ушел, забыв про корабль и ближайшие айсберги. Илья ведь - Титаник. Что все ставку на них делали - непотопляемые ведь. Никакой айсберг им не страшен в ночной темноте, что гайки прочно закручены, что подкованы детали все, да только двух не учли - насмехательство судьбы и признак человечности - душа. Стразы по телу бегут, царапая ледяно-запотевшую кожу краями сквозь ткань, что видимость на секунду закрывая...хотя, а есть ли вообще эта видимость реальности вокруг? Галлюцинации, дезориентированность это все чертова, что клешнями взяла не отпуская. Дереализация - просто искусственный сон, а в глазах красный цвет сияет от боли и, видимо, выдуманной крови где то под лопатками, от разренных и украденных кем-то крыльев. - Я...я...к-кровь. - он сглатывает, губы приоткрывая, кажется, общаясь сам с собой и вокруг лишь гон безумный - из его собственный головы - что проецирует организм не жить дальше, умирать ведь. Он теперь кровавый же. Трагичный, сломанный робоБог. Бледная кожа с симметричными родинками мурашками покрывается, и вот уже сильные накаченные мышцы слабеют по одному только виду, все вокруг убирая. Не было тренировок же, не было их. Ничего вокруг тут не было. Красивый верх костюма - давно высушен от пота, сложен, на скорую руку в шкаф задвинут и вот он просто мальчишка в одних штанах и коньках - что тоже потом пропиталось, ужасным неверием и... отсутствием свободы. - Я....я не мог т-так. Н-не мог. Те самые капельки, что в воздухе повисли каких-то пол часа назад на арене - до него добрались. Вплитая и вваливаясь в кожу, выходя огромными слезами - слезами осознанности. Без дрожи, без всхлипов. Просто слезы. Обида - на самого себя. - Ч-ш-ш. Ты живой человек, слышишь? Они виноваты, не ты. - та самая рыжуля губами по блондинистым мокрым волосам мажет, сама заплачет скоро. Боль адская, выжигающая внутри. Боль за него. За то, что опять не получилось. Что теперь её статус олимпийской вице-чемпионки в личном турнире выше его. Она не думала что захочет сказать такое - но у неё хотя бы есть медаль. Он куда-то под её ребра голову роняет, плачет бездонно, прокручивая одни и те же слова в голове, что засели и не вылезают, что энергию окончательно съедают: ты живой человек. Он же потом голову неспеша поднимет, позволяя лицо мученика видеть, смотрит на неё - Саша. Саша. Что столько лет пытался внимания её добиться, что плавился словно лед на солнце от слов её. Да, все верно - он живой человек. Она - Богиня, до которой ему пока не суждено добраться.

Да ты прямо Раскольников, что между жизнью и смертью стоит. Так ты человек, на земле дрожащий, или Бог, в силах все цифры в таблице двигать?

Душу ты свою погубил.

А в своём итоге, просто...просто стоило развалиться, чтобы она оказалась здесь? Просто стоило стать живым человеком, чтобы она не побоялась подойти, обнять, дотронуться. Просто стоило отбросить все незримые факты и понять, что лезвие быстро слетает со своего законного места. Она...Это жалость? Она же знает что такое головой вниз падать, не в силах увидеть что дальше ждет. - П-повтори. Скажи ещё р-раз. - Голос не его. Того мальчика из Сайтамы. Но даже тогда у него была медаль. Саша Трусова губы уточкой выставляет, чуть выдыхает сквозь, словно соблазняя его повторить. Она длинными пальцами в волосы его зарывается - глюк, черт возьми, усиливающийся, непроходящий, в венки заходящий и сердце вырезает по контору. Не может быть. Невозможность. Наверняка же валяется сейчас где-то в углу раздевалки, и ноги сводит, и глаза от слёз болят и невидимый для всех совершенно - всё равно всем. - Ты расклеился совсем, да? - Она вновь по щеке пальцами проводит, стирая мокрую жидкость. - Ты живой человек. Живой. Словно специально пригинается, в лоб целует - нет. Нужно же в реальность возвращаться. Нельзя тут жить. Ничего рыжего. Совершенно. Блять. Ничего. Истерика с двух сторон подступает - он деться не знает куда. Где реальность, а где нет, объясните. Он просит, он умоляет, он падать готов ещё сто раз. Скажите. Докажите. Реальность ведь совершенно в другой вселенной на самом деле. В той, где он под одеялом давно лежит, где в действительности кровь из носа течет ужасно, где блондинка стирает эту грязь с его тела, олимпийку почти в бое вырывая, в ванне выжимая с неё всю воду накопившиюся. Он ведь в трех вселённых живёт - миры доктора Стрэнджа, вот и они. Не обещали же, что легко будет. Не говорили, что так плохо будет. Что правда в клуб двадцати семи захочет попасть. Это ли поведение Бога? Мир смешался в три отдельные вселённые, как котенка слепого бросая в плоскости и не давая осознать реальность - он просто мёртв, наверное давно, кровью истёк да и забыли его навсегда. Эпоха прошла уж, новые люди явились затмив Бога. Новая вера появилась - исчерпывающая, больная, недоверительная. Лишь бы боль прошла. Лишь бы так плохо не было. - Илья, ты меня слышишь? Скажи что-нибудь, Илья! - до него достучаться пытаются, по красным щекам хлопают. Голубые глаза прикрыты на половину - рот полувздохи-полустоны издает, просто кислород получить бы, не думая дальше. Он не с ней - он один в раздевалке затопченный лежит. Он - одна израненная душа на смертоносном пороге. У него кровь - под ребрами, на лопатках, на линни жизни, в луковицах на голове, на шее и выпиленном бритвой подбородке. У него фантомное ощущение своей дикости. Словно маугли стал, разучившись даже стоять нормально, словно растили как в вольере на побой, чтобы медальки на шее блистали, словно сам таким себя сделал. Она - рыжая или блондинка, жгучая или мягкая, грязная или чистая плоть девичья, что к его душе прилипла, не отклеиваясь лет с семнадцати. Бинго! Три в ряд! Три в душе, три на земле, три в воздухе скрепляется одним девичьем вздохом. Нагота, душа, очерствение. Тонкость протяжной души в тумане выливающейся воды. Лопатки болью отдают - спина в принципе подрагивает вся, что шейные, грудные, поясничные к крестцу и копчику осыпаются. Скелета не существует, не нуждается он в нём больше. Он - или один или никак. Мертвенно-червивый с червями в сердце и истощением. Грудь голая впитывает все, мурашками траекторию выкладывая - плечи, ключицы, ареолы, вокруг двадцати четырёх рёбер кругами ходят, окончательно позволяя глаза закатить - с концами. Стопы сил встряхнуть не хватает, когда с него чёрные коньки стягивают, что давно прогнили внутри - мягкость в бессмыслицу превратилась, пятка красным пятном пропиталась. Носок к ноге прилип намертво, потом след резинки на лодыжке оставляя - да и то весь в стержнях и стёсах. - Отзовись, пожалуйста, хотя бы что то. - Его женский голос из какого-то забытья вырывает и он нелепо головой покрутить пытается. Да вот только никак, словно паралич, словно двигаться не в состоянии больше. - Саш... Он хрипит. Он говорить не может. Он в жаре и холоде потерялся, между раем и адом затесался. Рай - его предназначение как Бога. Ад - наказание за каждую сегодняшнию ошибку. - Я тут, я здесь, здесь. Она нелепо, будто в больнице на край постели садится - простыни дергаются. Она его руку в свою берёт, бессильные мокро-ледяные пальцы сжимая в своём кулачке.

Только не ты. Ну пожалуйста. Кто угодно, но не ты.

Как там было? У собачки боли, у кошки боли. У Ильи не боли только.

Ему не надо, ему больше не стоит.

Услышь. Она перчатки с его рук снимает - совсем забыли. Ткань кожу высекла, то ли лед задевая, то ли по лезвиям мажа, то ли сам себя ранил - ногти кровавые, заусенцы, гной тут и там, подушечки стертые. Это же спорт. Сама не знаешь? Либо так, либо никак. Он всхлипывает через раз, когда грудкая клетка в силах приподняться. Она за ручки держит, израненные пальчики в желании поцеловать. Сердце разрывается. Имманентность - самое глубокое что внутри может быть, а сегодня ещё глубже просачилась, сердце протыкая насквозь, со спины выходя и свет бьётся от туда, играя почти. Саша длинными пальцами за салфетки хватается, когда кровь с истерзанных губ литься начинает, капая с шеи, словно специально до вен дойти пытается, ведь впитается снова. Она все вытирает заботливо, опять до незримых мурашек его доводит. Это...не жалость, это забота? Забота, как у мамы головой на коленях устроиться, как чувствовать что свет выключают, по голове гладя, как щеки протирают, наличие слез с них убирая. Получается, она не жалеет? Она беспокоится? Алетейя - раскрытие бытия. Он душу показывает, рассказывая все про неё. Забери, укутай, прижми, не отпускай. Она ведь правда прижимает к себе, чуствуя как сердце бешено выбивается из собственного ритма. У него калейдоскоп, размытые очки, пьяные очертания - наконец в одно складывается. Он не один в углу забытой раздевалке лежит. Он не голый перед той рыжулей. Он просто чертовски слабый перед сильной женщиной, что превзойти все время пытался. Он стыд и желание её почти что изгнать со собственной злобы, но приятное чувство в душе появляется, в реальность сотый раз за вечер вытягивая. Пришла она. О н а пришла. А он света белого до этого не видел за последние месяцы. Волосы её - пол его сознания бы освятили, только бы постараться. Он умирает. Она его воскрешает. Воскрешает, чёрт возьми, Бога. Она возле него на животе лежит, спину пробигая. Сидит на кровати, в пол куда-то уставившись, руку его сжимая покрепче. На пол сползает, оказываясь на одном уровне с его глазами - потерянными какими-то, не его вовсе - просто смотрит. Саша того самого смотрителя маяка заменяет, только с ней та чертова лампочка гореть будет. Сто процентов будет. И только с ней, что внутрь проникает, разбрасывая свои остатки на его душе - на деле заплатки оставляет, сердечко его внутри латает. Спасибо бы сказать. Илья Малинин - это мышцы, коньки, компьютерные игры, шоколад, кошки, тренировки, физика, музыка, мороженное и...Саша Трусова. Он вперед её же сам тянет, на свою грудь заваливая, что старшая ойкает от неожиданности, но ближе жмется. Не для себя скорее - для него. Илья дышит прерывисто, на грани. Губами в перемешку с кровью её в лоб целует, чувствуя поглаживания по руке. Он обнимает, тянется к ней - лишь бы не уходила. Лишь бы не оставляла. В нём с начала февраля - падения об лед, боль в ноге, потерянность, потом расхождение, навязчивое счастье, радость непонятная, потом боль в грудине, кровь. В нем смешалось все до чертиков, проецируя его спортивный путь. И стоила ли игра свеч? Разве что, только из за неё. Мечта сбылась. Только не та, которая ожидалась. Она же ухватила его на выходе с катка, за локоть почти тянула к себе, когда у того глаза стеклянные, испепеленные, ничего не понимающие. РобоБог сбившийся с пути. Ошибка 404 на экране горит, не поясняя ничего.

Я облажался.

Саша голову с грудины поднимает - губами до щек, скул, подбородка, носа, лба, виска, края губ дотягивается. Это не про сексуальность и совращение, это про стяжки и швы на них. Простое "я понимаю" на "я устал" ложиться. Потому что они. Потому что так должно быть. Он кряхтит, свистит почти, кашляет. Но поцелуи в ответ не то что спасают, а помогают на плаву держаться. То он в щеку, то она в лоб, то он в висок, то она в переносицу. Он просто закроет глаза потом, вырубившись и не осознавая больше ничего. Просто хотелось чтобы хотя бы раз именно это было реальностью, а не размытый грязный пол. Просто участь случилась - смирись. Просто двенадцать часов льда, просто зал, просто нервы, просто в кубе все это плохим заканчивается, душу гложит.

Фаворит никогда не выигрывает.

Просто всё что делается - все к лучшему. Значит так надо было для него самого. Для слишком амбициозного...Бога. Для Бога в обличии мальчишки, что мир вскружил, так сильно промахнувшись на последнем облачке. Разбиваясь до боли. И заново самого себя в теплом одеяле собирая. Под чутким присмотром и заботой непокидающей. Саша ведь продолжит целовать - просто кровь в вены обратно возвращая, ту самую вытекшую. Вытекшую через боль и немыслимые тренировки, что любую трезвость в голове убили. Монада его жизни - необычайно проста. Бить в одну точку пока руки окончательно не ослабеют и спину не получится разогнуть. Но...Богу ведь не может быть больно самому по себе. Так может, не Бог он вовсе? Может ангелок, которого с небес скинули, словно опуская разбится в сырости асфальта - да вот только и тут везение приземлится на тёплый матрас и поцелуи в, мокрый от пота, висок.