Пятница

Со смерти Рин прошло уже 10 лет. Какаши и Обито почти не общались, а эта тема для них и вовсе была табу. Как будто Рин попросту никогда не существовало. Не они стояли на похоронах, не они сыпали землю на гроб. Все воспоминания о том страшном дне были закинуты в самый дальний угол сознания. Но все эти попытки забыть были тщетны. Какаши каждый день испытывал чувство вины, просыпался от кошмаров, в которых он убивал ее снова и снова. Этим вечером Хатаке не спал. Он стоял на балконе в одних клетчатых штанах и курил, глядя на ночную Коноху. Было тихо как никогда. Складывалось ощущение, что это или Какаши настолько погрузился в свои мысли, что все остальное попросту перестало существовать, или все люди вокруг попросту умерли. Сигаретный дым душил, но Хатаке вдыхал его еще и еще, глаза слезились, он кашлял, но продолжал. Невыносимо жарко, душно, ему делалось дурно, но он не двигался. Как вспышка проносились в воспоминаниях печальные и безжизненные глаза Рин, которая в ту же секунду падает замертво. Какаши тряхнул головой и будто вышел из транса. Он прокашлялся, затушил сигарету и небрежно кинул ее в пепельницу. Посмотрел вниз. Если упасть с 4 этажа, вполне реально выжить. Бессмысленно, да и Какаши уже давно оставил все попытки свести счеты с жизнью. Внезапно раздался звонок на телефон, лежащий рядом. Звонил Обито. Сердце противно заныло. Сколько бы времени не прошло, его все равно тянуло к Учихе. Хоть они и всегда молчали при встречах, Какаши чувствовал, что его безусловно понимают. Пожалуй, это был единственный человек, который его понимал. Но только когда Обито был трезв. К сожалению, тот имел дурную привычку крепко выпить в одиночестве. И после этого он всегда звонил Какаши, всегда разговаривал с ним, плакал в трубку, просил приехать или приезжал сам, иногда у них случался секс по пьяни, но все это проходило грубо, жестко, холодно. Учиха переставал сдерживаться и выливал на Хатаке все, о чем думал. Оскорблял его, винил, ненавидел, крыл матом и даже пытался драться. Когда Обито был трезв, он никогда не разговаривал с Какаши, не писал первым и вообще держал дистанцию. Вел себя так, будто Хатаке для него чужой человек. И вот опять Обито пьяным голосом кричит в трубку оскорбления, плачет. Даже не плачет, а ревет, завывает, рычит. Его трясло от злобы, Какаши это чувствовал. Было больно. Конечно, было больно. Но он сам виноват. Во всем виноват только он сам. Хатаке слушал и молчал. Сказать было нечего. На другом конце Обито грозился приехать. Грозился, что приедет и наваляет. Драться с пьяным туловищем было последнее, чего желал Какаши. Еще хуже было то, что Обито мог начать лезть с извинениями, потом лезть в душу, а потом, совсем потеряв стыд, лезть в штаны. Однако, решив не изменять традициям, Хатаке сухо ответил короткое «приезжай» и повесил трубку. «Почему ты звонишь мне, только когда ты пьян?» - этот вопрос каждый раз вертелся в голове, но никогда не был произнесен вслух. И все произошло по новой. Снова пьяный голос, снова развязные неуклюжие движения, снова едкий запах табака и алкоголя, снова шорох ткани, снова крики и хрипы, снова стальная хватка, снова стук в дверь от соседей. Этот сценарий повторялся из раза в раз. Уже давно пора было что-то менять, но нужно ли было оно мужчинам? Нет. Как бы они не отрицали, им было комфортно в этом. По-своему комфортно. Настолько комфортно, насколько это было возможно. Над горизонтом медленно появлялось солнце, его первые лучи освещали крыши еще спящей деревни. Не единого звука, кроме едва слышимого шелеста листвы. Утренняя прохлада и летний ветер приятно обвевали голый торс Какаши, покрытый многочисленными шрамами после миссий и усердных тренировок. Хатаке докуривал последнюю сигарету, пока в спальне лежал Обито, еще не протрезвевший и не проснувшийся. Совсем скоро он встанет и уйдет. И ничего в квартире не будет напоминать о нем еще целую неделю до вечера следующей пятницы.