Bitter Taste

***

Вечеринка длилась уже три часа, семнадцать минут и бесконечное количество глотков, которые Ёнджун делал, только чтобы занять рот и не говорить того, о чем потом пожалеет. Субин орал караоке так, что лопались динамики. Бомгю хохотал где-то в углу, опрокинув на себя чей-то коктейль. Тэхён сидел с лицом человека, который уже мысленно дома, в пижаме, и только тело по ошибке занесло сюда. А Хюнин Кай сидел напротив и смотрел. Он всегда смотрел. Это было его суперсилой, его проклятием, его способом существовать в мире — смотреть так, будто видел не просто кожу и одежду, а то, что под ними, то, что внутри, то, что Ёнджун сам в себе не всегда находил. — Ты пялишься, — сказал Ёнджун, не выдержав. — Я изучаю, — поправил Хюнин Кай, и его голос с тем легким акцентом, который остался от немецкого детства, прозвучал как музыка — низко, тягуче, с вибрацией, от которой по коже бежали мурашки. — И что ты изучаешь? — Тебя. — Я не книга. — Ты лучше. Книги можно закрыть. Ёнджун допил свой стакан залпом, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, но не спасает от жара, который разливался под кожей каждый раз, когда Хюнин Кай открывал рот. Ему было двадцать три. Ёнджуну — двадцать шесть. Три года разницы, которые должны были что-то значить, но не значили ничего, потому что напротив него сидел не просто красивый мальчик с внешностью метиса и светлыми волосами, падающими на глаза. Напротив сидел человек, который читал Канта в оригинале, слушал музыку, от которой у Ёнджуна закладывало уши, и смотрел так, будто видел насквозь. — Ты сегодня странный, — сказал Ёнджун. — Я всегда странный. — Сегодня страннее. Хюнин Кай улыбнулся — медленно, уголками губ, и эта улыбка была опаснее любых слов. — Может, это место странное. Или напитки. Ёнджун посмотрел на свой пустой стакан. Потом на барную стойку, где Субин как раз разливал по новым кружкам что-то ядовито-розовое. — Ты думаешь, они туда что-то подмешали? — Не думаю. — Хюнин Кай наклонился ближе, и расстояние между ними сократилось до толщины воздуха, нагретого их дыханием. — Я думаю, что ты хочешь списать на алкоголь то, что чувствуешь ко мне уже полгода. Ёнджун замер. — Что? — Ты слышал. — Я не… — Ты отрицаешь. Это твоя суперсила. Хюнин Кай откинулся обратно на спинку дивана, но его взгляд остался там же — внутри Ёнджуна, под ребрами, в том месте, где пульс бился неровно, сбиваясь с ритма каждый раз, когда этот красивый, безумно красивый мальчик открывал рот. — Я ничего не отрицаю, — сказал Ёнджун. — Отрицаешь. Ты отрицаешь, что смотришь на мои руки, когда я говорю. Что задерживаешь дыхание, когда я прохожу мимо. Что краснеешь, когда я говорю по-немецки. — Я не краснею. — Краснеешь. Сейчас. Ёнджун почувствовал, как кровь приливает к щекам, и возненавидел себя за эту физиологическую предательницу, которая выдавала его с потрохами. — Это дурацкий разговор, — сказал он, вставая. — Я в туалет. — Я с тобой. — Я сам справлюсь. — Я не предлагал помогать. Хюнин Кай встал следом, и Ёнджун чувствовал его за спиной — каждый шаг, каждое движение воздуха, каждый вздох. Коридор до туалета никогда не казался таким длинным, таким узким, таким наполненным электричеством, которое потрескивало между ними, готовое взорваться в любую секунду. Дверь туалета захлопнулась за ними, отсекая шум вечеринки, и в тишине стало слышно только их дыхание — частое, неровное, слишком громкое для такого маленького помещения. — Зачем ты пришел? — спросил Ёнджун, не оборачиваясь. — Ты знаешь. — Я хочу услышать. — Ты хочешь, чтобы я сказал это вслух. Чтобы потом было что отрицать. Ёнджун развернулся резко, вжимаясь спиной в холодный кафель, и оказался лицом к лицу с Хюнин Каем, который стоял слишком близко, заполняя собой всё пространство, всё дыхание, все мысли. — Я ничего не отрицаю, — повторил Ёнджун, но голос сел на первой гласной, и получилось не уверенно, а жалко, почти умоляюще. Хюнин Кай поднял руку и медленно, костяшками пальцев, провел по его щеке — от скулы до подбородка, задерживаясь на линии челюсти, чувствуя, как дрожит кожа под этим касанием. — Ты дрожишь, — сказал он. — Здесь холодно. — Здесь жарко. Ты дрожишь от меня. — Самонадеянно. — Реалистично. Хюнин Кай убрал руку, и Ёнджун выдохнул — с облегчением, с разочарованием, с чем-то средним, что разрывало грудную клетку изнутри. — Зачем ты это делаешь? — спросил Ёнджун. — Что? — Играешь со мной. — Я не играю. Я никогда не играю. — Тогда что ты делаешь? Хюнин Кай смотрел на него долго, изучая каждую микроскладку у губ, каждую ресницу, каждую пору на коже. Потом наклонился еще ближе — так близко, что Ёнджун видел только его глаза, светло-карие, почти золотые в этом тусклом свете. — Я пытаюсь понять, — сказал он, — сколько еще ты будешь убегать от того, что между нами. — Между нами ничего нет. — Врешь. — Я не вру. — Врешь себе. Это худшая ложь. Ёнджун хотел ответить, хотел сказать что-то колкое, что-то, что вернет им обоих на безопасное расстояние, но слова застряли в горле, потому что Хюнин Кай смотрел на его губы. Просто смотрел. Не касался. Не двигался. Смотрел, и от этого взгляда губы начинали гореть, пульсировать, вспоминать то, чего никогда не было, но что могло бы быть, если бы Ёнджун был смелее, если бы он не боялся, если бы он хоть раз в жизни перестал отрицать очевидное. — Твои губы, — сказал Хюнин Кай. — Я смотрю на них каждый раз, когда ты говоришь. Ты замечал? — Нет. — Замечал. Ты отводишь взгляд, когда я смотрю на них. Потому что боишься, что я увижу в твоих глазах то же самое. — Ты слишком много думаешь. — Я всегда много думаю. Ты знаешь это. Тебе это нравится. Ёнджун сглотнул. Кадык дернулся, и Хюнин Кай проследил за этим движением, как кот за лазерной указкой. — Твой интеллект, — сказал Хюнин Кай. — Ты думаешь, я не знаю, что тебя заводит это? Что тебе нравится, когда я говорю умные вещи? Когда цитирую Ницше? Когда рассуждаю о физике? — С чего ты взял? — С того, как твои зрачки расширяются каждый раз, когда я открываю рот. Ёнджун понял, что пропал. Он понял это по тому, как внутри разлилось что-то горячее, тягучее, как мёд, как расплавленный воск, как-то, от чего невозможно отмахнуться. Он понял это по тому, что не отодвинулся, когда Хюнин Кай шагнул еще ближе, вжимая его в кафель, накрывая своим телом, своим дыханием, своим присутствием. — Хюнин… — выдохнул Ёнджун. — Что? — Мы не можем. — Можем. — Это неправильно. — Для кого? — Для всех. — Для всех или для тебя? Ёнджун закрыл глаза, потому что смотреть в эти золотые глаза было невыносимо — они видели слишком много, они знали слишком много, они читали его как открытую книгу, которую он всю жизнь пытался закрыть. — Для меня, — признался он. — Это неправильно для меня. — Почему? — Потому что я… — он запнулся, подбирая слова, но слова не шли, только дыхание, только пульс, только жар, разливающийся по телу, — потому что если это случится, я не смогу делать вид, что ничего не было. Хюнин Кай улыбнулся — той медленной, опасной улыбкой, от которой у Ёнджуна подкашивались колени. — А ты хочешь делать вид? — Я хочу… — Ёнджун открыл глаза и посмотрел прямо в это красивое лицо, в эти скулы, которые могли резать стекло, в эти губы, которые он представлял на своих каждую ночь последние полгода. — Я хочу перестать хотеть тебя. Но не получается. Тишина повисла между ними тяжелая, влажная, как воздух перед грозой. Хюнин Кай молчал так долго, что Ёнджун уже решил — сейчас он отойдет, засмеется, скажет, что это была шутка, и оставит его здесь, одного, с этим признанием, которое вырвалось против воли. Но он не отошел. — А ты не переставай, — сказал Хюнин Кай. — Хоти меня. Сколько хочешь. Как хочешь. Я никуда не уйду. — Ты не понимаешь… — Я всё понимаю. Ты боишься, что если мы сделаем это, то между нами что-то изменится. Что ты не сможешь контролировать. Что я стану тебе нужен. — Ты уже… Ёнджун осекся, но было поздно. Слова повисли в воздухе, и Хюнин Кай вобрал их в себя, как губка воду, как пустыня дождь, как человек, который ждал этого признания всю свою жизнь. — Я уже? — переспросил он тихо, почти неслышно. — Я уже кто, Ёнджун? — Ты уже нужен, — выдохнул Ёнджун. — Ты всегда был нужен. Я просто врал себе, что это не так. Хюнин Кай моргнул. Раз. Два. На третьем его ресницы коснулись щек, и в этом движении было столько уязвимости, столько непривычной для него открытости, что у Ёнджуна сжалось сердце. — Скажи это еще раз, — попросил Хюнин Кай. — Что? — Что я тебе нужен. Ёнджун смотрел на него и видел то, что всегда пряталось за этой красивой улыбкой, за этим острым умом, за этой уверенностью, которая пугала окружающих. Видел мальчика, который тоже боялся. Который тоже отрицал. Который тоже ждал, что кто-то скажет это первым. — Ты мне нужен, — сказал Ёнджун. — Ты мне нужен так, что это больно. Так, что я не могу дышать, когда ты рядом. Так, что я считаю минуты до нашей следующей встречи, а потом делаю вид, что мне всё равно. Хюнин Кай выдохнул — длинно, с дрожью, и его лоб уткнулся в лоб Ёнджуна, и они стояли так, деля одно дыхание на двоих, чувствуя, как пульс бьется в висках, в губах, в кончиках пальцев, которые наконец-то нашли друг друга. — Я тоже, — прошептал Хюнин Кай. — Я тоже считаю. Я тоже не дышу. Я тоже делаю вид, что мне всё равно, хотя внутри меня разрывает на части каждый раз, когда ты смотришь сквозь меня. — Я никогда не смотрел сквозь тебя. — Смотрел. Когда боялся. — Я всегда боялся. — Я знаю. Я тоже. Поцелуй родился не из страсти, а из облегчения. Из того, что слова наконец-то были сказаны, что маски сброшены, что можно просто быть — губами к губам, языком к языку, дыханием к дыханию. Хюнин Кай целовал медленно, осторожно, будто боялся, что Ёнджун исчезнет, растворится в воздухе, окажется сном, который развеется с первым лучом солнца. Он собирал губами его нижнюю губу, втягивал, отпускал, снова возвращался, изучая, запоминая, вбирая в себя. Ёнджун застонал в поцелуй — коротко, почти неслышно, но Хюнин Кай почувствовал эту вибрацию всем телом и прижал его к кафелю сильнее, вжимая бедрами, давая почувствовать, как сильно он хочет, как долго ждал. — Здесь, — выдохнул Хюнин Кай между поцелуями. — Прямо здесь. Я не могу ждать. — С ума сошел? Здесь же… — Здесь никого. Здесь только мы. Ёнджун оглянулся на дверь — закрыта, заперта, вряд ли кто-то придет в ближайшие полчаса. Посмотрел на Хюнин Кая — раскрасневшегося, с влажными губами, с глазами, в которых горело то же, что и внутри него. — Ты уверен? — спросил Ёнджун. — А ты? — Я спрашиваю про тебя. — Я уверен в тебе с первой секунды, как увидел. — Это громкие слова. — Это правда. Хюнин Кай расстегивал его джинсы медленно, глядя в глаза, считывая каждую реакцию, каждый вздох, каждую дрожь. Ёнджун откинул голову назад, ударившись затылком о кафель, но не почувствовал боли — только холод, только контраст с горячими пальцами, которые уже проникали под резинку белья. — Ты такой… — прошептал Хюнин Кай. — Какой? — Красивый. Я всегда думал, что ты самый красивый человек, которого я видел. Даже когда злился на тебя. Даже когда ты делал вид, что меня не существует. — Я никогда не делал вид. — Делал. Но я понимал. Я тоже делал. Хюнин Кай опустился на колени. На грязный пол общественного туалета, на плитку, которая видела сотни людей, но никогда — такого. Он опустился и посмотрел снизу вверх, и в этом взгляде было столько обожания, столько нежности, столько того, что они оба прятали за семью замками, что у Ёнджуна перехватило дыхание. — Хюнин, не надо… — Надо. Я хочу. — Здесь грязно. — Мне всё равно. Он коснулся губами его живота — там, где кожа была самой тонкой, где пульс бился прямо под поверхностью. Поцеловал дорожку волос, уходящую вниз, зарылся носом в пах, вдыхая запах, который сводил с ума. Ёнджун застонал громче, чем следовало, и прикусил костяшку пальца, чтобы заглушить звук. — Тише, — улыбнулся Хюнин Кай в его кожу. — Нас услышат. — Ты… ты специально… — Я всегда специально. Он взял его член в рот медленно, смакуя, чувствуя, как Ёнджун дрожит, как его пальцы вцепляются в волосы, как дыхание сбивается на каждом вдохе. Хюнин Кай двигался ритмично, но мягко, без той жесткости, которая бывает в спешке, — он растягивал удовольствие, делал его бесконечным, заставлял Ёнджуна забыть, где они, кто они, почему они здесь. — Хватит, — выдохнул Ёнджун через минуту, которая длилась вечность. — Хватит, я не выдержу. Хюнин Кай поднялся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрел на него — затуманенного, с мокрыми глазами, с грудью, вздымающейся слишком часто. — Ты хочешь меня? — спросил Хюнин Кай. — Ты знаешь. — Я хочу услышать. — Хочу. Я хочу тебя так, что готов умереть прямо здесь. Хюнин Кай улыбнулся и потянулся к карману.

***

В кармане у Хюнин Кая нашлась маленькая жестяная коробочка, которую Ёнджун видел впервые. — Что это? — спросил он, всё еще пытаясь отдышаться. — Лекарство, — ответил Хюнин Кай, открывая коробочку. Внутри оказались маленькие темные шарики, похожие на конфеты, но с травяным, чуть горьковатым запахом. — От чего? — От глупости. От страха. От того, что мы слишком долго отрицали очевидное. Хюнин Кай взял один шарик, поднес к губам Ёнджуна и посмотрел в глаза. — Это афродизиак, — сказал он. — Мягкий. Травяной. Не наркотик. Просто… усилитель. Чтобы ты перестал думать и начал чувствовать. Ёнджун смотрел на шарик, на пальцы, держащие его, на губы Хюнин Кая, шевелящиеся, объясняющие, убеждающие. — Ты хочешь, чтобы я принял это? — спросил Ёнджун. — Я хочу, чтобы ты перестал бояться. Если тебе нужно для этого лекарство — прими. Если нет — выброси. — А ты? — Я уже принял. До того, как пошел за тобой. Ёнджун моргнул, переваривая информацию. — Ты принял афродизиак и пошел за мной в туалет? — Да. — Ты сумасшедший. — Я честный. — Это одно и то же? — Для меня — да. Ёнджун смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается волна — теплая, тягучая, неудержимая. От шарика он еще не принимал, но тело уже горело, уже тянулось, уже хотело. — Дай сюда, — сказал он. Хюнин Кай положил шарик ему на язык, и Ёнджун проглотил, чувствуя горьковатый вкус, оседающий на корне языка, на нёбе, в горле. — И что теперь? — спросил он. — Теперь мы подождем, — ответил Хюнин Кай. — Минут пять. Может, десять. — А что будет через пять минут? — Ты перестанешь спрашивать. Хюнин Кай прислонился к стене рядом, беря его за руку, переплетая пальцы, и они стояли так в тишине, слушая свое дыхание, свои сердца, которые бились в унисон, хотя никто не просил их об этом. Через три минуты Ёнджун почувствовал, как тепло разливается по телу — от желудка к груди, от груди к паху, от паха к кончикам пальцев. Это было приятно. Это было странно. Это было похоже на то, как если бы кто-то снял с него тяжелую зимнюю одежду и оставил голым на солнце. — Чувствуешь? — спросил Хюнин Кай. — Да. — Что? — Тепло. И… — Ёнджун запнулся, подбирая слово. — И желание. Много желания. — Это только начало. Хюнин Кай повернулся к нему, положил ладонь на щеку и посмотрел в глаза — те самые, которые сейчас темнели, расширялись, теряли фокус. — Ты такой красивый, — сказал Хюнин Кай. — Ты знаешь это? — Ты говорил. — Мало. Я буду говорить каждый день. — Мы не каждый день видимся. — Будем. Ёнджун хотел ответить что-то колкое, что-то, что вернет их на безопасную территорию иронии, но вместо этого потянулся к его губам сам — впервые сам, без приглашения, без разрешения. Поцелуй вышел другим — глубоким, жадным, с привкусом горечи, которая теперь была у них на двоих. Хюнин Кай застонал в рот Ёнджуна и толкнул его обратно к стене, прижимаясь всем телом, давая почувствовать, как сильно он хочет. — Здесь, — выдохнул Хюнин Кай. — Пожалуйста, здесь. — Там же грязно… — Мне всё равно. Мне нужно внутри тебя. Сейчас. Ёнджун понял, что ему тоже всё равно. Он развернулся, упираясь руками в стену, подаваясь назад, прижимаясь ягодицами к бедрам Хюнин Кая, чувствуя, как тот дрожит от сдерживаемого желания. — У тебя есть? — спросил Ёнджун. — Всё есть. Хюнин Кай достал из другого кармана маленький пакетик и зубами разорвал упаковку. Ёнджун слышал этот звук — шелест фольги, щелчок крышечки — и каждый звук отдавался пульсом внизу живота. — Ты готов? — спросил Хюнин Кай, касаясь пальцами входа, осторожно, почти невесомо. — Да. — Ты скажешь, если будет больно? — Скажу. — Обещаешь? Ёнджун обернулся через плечо и посмотрел на него — на этого красивого, умного, безумного мальчика, который стоял сзади с таким выражением лица, будто держал в руках не презерватив, а хрупкую драгоценность. — Обещаю, — сказал Ёнджун. — А теперь перестань говорить и сделай уже что-нибудь. Хюнин Кай улыбнулся и вошел. Медленно. Осторожно. Дюйм за дюймом, давая привыкнуть, давая телу раскрыться, принять, захотеть. Ёнджун закусил губу, чувствуя распирание, чувствуя полноту, чувствуя, как по позвоночнику бегут мурашки — часто, как капли дождя по стеклу. — Хорошо? — спросил Хюнин Кай, замирая внутри. — Да. Двигайся. — Не спеши. — Я не спешу. Я хочу чувствовать тебя. Хюнин Кай начал двигаться — медленно, глубоко, почти не выходя, просто перекатываясь внутри, находя самые чувствительные точки, заставляя Ёнджуна стонать в голос, забыв, где они, кто может услышать, какие последствия будут завтра. — Твой голос, — выдохнул Хюнин Кай. — Я хочу слышать его всегда. — Заткнись и трахай меня. — Как скажешь. Он ускорился, но не сбился с ритма — каждый толчок был точным, выверенным, рассчитанным с математической точностью, которая сводила с ума. Ёнджун чувствовал, как приближается разрядка, как напряжение нарастает внизу живота, как мир сужается до точки соприкосновения их тел. — Хюнин… я сейчас… — Я знаю. Я чувствую. — Вместе? — Вместе. Хюнин Кай наклонился, кусая его плечо, приглушая собственный стон, и Ёнджун кончил от этого укуса — от боли, смешанной с удовольствием, от того, что внутри него пульсировало чужое тело, чужое дыхание, чужое сердце, бившееся в унисон с его собственным. Он обмяк на стене, чувствуя, как Хюнин Кай выходит, как что-то теплое стекает по бедру, как пульс постепенно успокаивается, возвращаясь к нормальному ритму. — Ты как? — спросил Хюнин Кай, утыкаясь лбом в его спину. — Жив. — Это хорошо. — Это мало. Хюнин Кай усмехнулся и поцеловал его между лопаток — прямо в выступающий позвонок, в кожу, соленую от пота. — Пойдем домой, — сказал он. — К кому? — Ко мне. У меня ближе. Ёнджун развернулся, посмотрел на него — растрепанного, с влажными волосами, прилипшими ко лбу, с припухшими губами, с глазами, в которых все еще горел тот самый огонь. — А завтра? — спросил Ёнджун. — Что завтра? — Мы будем делать вид, что ничего не было? Хюнин Кай взял его лицо в ладони и поцеловал — долго, медленно, смакуя каждый миллиметр губ, которые теперь принадлежали ему по праву. — Завтра, — сказал он в этот поцелуй, — мы будем делать вид, что это было только начало.

***

Квартира Хюнин Кая пахла книгами и кофе. Ёнджун лежал на спине, глядя в потолок, и пытался понять, какого черта он здесь делает. На часах было 7:23 утра, за окном начинался серый, мокрый день, а рядом, уткнувшись носом ему в плечо, спал человек, которого он избегал полгода. Избегал — чтобы оказаться здесь. В его постели. В его футболке. С запахом его мыла на коже. — Ты не спишь, — сказал Хюнин Кай в его плечо. Голос был сонным, низким, с той хрипотцой, от которой по коже бежали мурашки. — Сплю. — Врешь. — Вру. Хюнин Кай поднял голову, опираясь на локоть, и посмотрел на него сверху вниз. Утренний свет делал его еще красивее — золотил ресницы, подчеркивал скулы, рисовал тени в ямочке над губой. — О чем думаешь? — спросил Хюнин Кай. — О том, как я здесь оказался. — Ты помнишь. — Помню. Но не понимаю. — Что именно? Ёнджун помолчал, собирая мысли, которые разбегались, как тараканы при свете. — Почему ты, — сказал он наконец. — Почему ты выбрал меня? Из всех, кто на тебя смотрит. А смотрят многие. Хюнин Кай улыбнулся — той медленной улыбкой, от которой у Ёнджуна внутри все переворачивалось. — Ты правда не знаешь? — Не знаю. — Тогда слушай. Хюнин Кай сел, подтягивая колени к груди, и заговорил — медленно, с расстановкой, как читал лекции, которые Ёнджун никогда не слушал, но всегда представлял. — Ты первый человек, с которым мне интересно молчать. Не говорить. Просто сидеть рядом и чувствовать, что мы на одной волне. Ты читаешь те же книги, что я. Ты слушаешь ту же музыку. Ты смеешься над теми же шутками, от которых остальные морщат носы. Ты смотришь на мир так же, как я — будто хочешь его понять, а не просто жить в нем. Ёнджун смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то теплое, тяжелое, настоящее. — Это всё? — спросил он. — Нет. Это только начало. — Что еще? — Твои губы. Твоя улыбка. Твоя привычка кусать нижнюю губу, когда ты нервничаешь. Твой смех, когда ты забываешь, что нужно быть серьезным. Твои руки, когда ты жестикулируешь, объясняя что-то важное. — Ты слишком наблюдательный. — Я слишком долго ждал. Ёнджун сел, оказываясь с ним лицом к лицу, колено к колену, дыхание ко рту. — А если я уйду? — спросил он. — Сейчас. Встану и уйду. И скажу, что ничего не было. Хюнин Кай посмотрел на него долго, изучая, считывая, вбирая в себя. — Тогда я буду ждать, — сказал он. — Сколько нужно. — А если я никогда не вернусь? — Вернешься. — Откуда такая уверенность? — Потому что ты тоже ждал. Полгода. Ты просто боялся сделать первый шаг. Ёнджун смотрел на него и понимал, что это правда. Вся его жизнь была ожиданием — того, кто увидит его настоящего, кто не испугается сложности, кто захочет копать глубже, чем позволяют приличия. — Ты слишком умный, — сказал Ёнджун. — Это плохо? — Это страшно. — Для кого? — Для меня. Я привык быть самым умным в комнате. Хюнин Кай рассмеялся — искренне, громко, запрокидывая голову, и этот смех был таким заразительным, что Ёнджун не выдержал и улыбнулся в ответ. — Ты смешной, — сказал Хюнин Кай. — Ты думаешь, что интеллект — это соревнование. А это просто способ быть ближе. — Способ? — Да. Понимать друг друга без слов. Чувствовать, о чем думает другой, даже когда молчишь. Видеть мир его глазами. Он протянул руку и взял ладонь Ёнджуна в свою, переплетая пальцы. — Я не хочу быть умнее тебя, — сказал Хюнин Кай. — Я хочу быть умным с тобой. Вместе. В одном направлении. Ёнджун смотрел на их сцепленные руки и чувствовал, как внутри отпускает то напряжение, которое он носил в себе полгода. — А если у нас не получится? — спросил он. — Получится. — Откуда ты знаешь? — Потому что я просчитал все вероятности. Шестьдесят семь процентов за то, что мы будем счастливы. Тридцать три — что разойдемся, но останемся друзьями. Ноль — что пожалеем. — Ты правда считал? — Я всегда считаю. Ёнджун усмехнулся и потянулся к его губам — сам, без приглашения, без страха. Поцелуй был утренним — пахло сном и кофе, было тепло и влажно, и Хюнин Кай прикусил его нижнюю губу, оставляя маленькую отметину, которая будет саднить до вечера. — Чтобы помнил, — сказал он, отрываясь. — Я и так помню. — Помнишь — это в голове. А это — на коже. Ёнджун провел языком по прокушенному месту, чувствуя соль и что-то сладкое, что осталось от их ночи. — Хорошо, — сказал он. — Пусть будет. За окном начинался дождь.

***

В дверь позвонили в 10:47. Хюнин Кай пошел открывать, натянув первые попавшиеся штаны, и застыл на пороге, глядя на Субина, Бомгю и Тэхёна, которые стояли в коридоре с выражением крайнего любопытства на лицах. — Ты живой? — спросил Субин. — Вроде да. — Ты пропал вчера. Мы искали. — Я был занят. — Чем? — Спал. — Один? Хюнин Кай усмехнулся и посторонился, пропуская их в квартиру. Они вошли — и замерли, увидев Ёнджуна, который сидел на кухне в футболке Хюнин Кая и пил кофе. — О, — сказал Бомгю. — Ничего себе, — сказал Субин. Тэхён промолчал, но на его лице появилось выражение, которое могло означать всё что угодно — от удивления до злорадства. — Ребята, — начал Ёнджун, вставая. — Это не то, что вы думаете. — А что мы думаем? — спросил Тэхён, впервые подавая голос. — Что мы… — Что вы? — Тэхён поднял бровь. — Трахались? Потому что это именно то, что мы думаем. Ёнджун открыл рот, чтобы возразить, но Хюнин Кай подошел сзади, положил руки ему на плечи и поцеловал в макушку — медленно, собственнически, не скрываясь. — Мы не трахались, — сказал Хюнин Кай. — Мы занимались любовью. Есть разница. Субин присвистнул. Бомгю покраснел. Тэхён усмехнулся — той редкой усмешкой, которая означала, что он доволен. — Полгода, — сказал Тэхён. — Полгода мы смотрели, как вы смотрите друг на друга и делаете вид, что ничего не происходит. — Мы не делали вид, — возразил Ёнджун. — Делали. Все делали. Кроме вас двоих. Хюнин Кай обнял Ёнджуна со спины, утыкаясь подбородком в его плечо, и посмотрел на друзей с вызовом. — Теперь не делаем, — сказал он. — Еще вопросы? — Миллион, — ответил Субин. — Но я подожду кофе. Ёнджун рассмеялся — первым, неожиданно для себя самого, и этот смех разрядил обстановку, сделал её почти нормальной, почти домашней. — Садитесь, — сказал он. — Кофе будет через пять минут. — Ты знаешь, где у меня что лежит? — спросил Хюнин Кай. — Я все знаю про тебя. Даже где ты прячешь печенье. Хюнин Кай улыбнулся в его плечо. — Это пугает, — сказал он. — Это удобно. Субин, Бомгю и Тэхён расселись на кухне, наблюдая, как Ёнджун уверенно двигается по чужой территории, находит нужные кружки, заваривает кофе ровно так, как любит Хюнин Кай — крепкий, без сахара, с корицей. — Вы теперь пара? — спросил Бомгю, не выдержав. Хюнин Кай и Ёнджун переглянулись. — Не знаем, — ответил Ёнджун. — Мы еще не обсуждали. — А что обсуждать? — удивился Субин. — Вы влюблены друг в друга полгода. Все видели. — Не все, — тихо сказал Хюнин Кай. — Мы сами не видели. Тэхён кивнул, принимая из рук Ёнджуна кружку. — Это называется отрицание, — сказал он. — Классический случай. — Спасибо, доктор, — фыркнул Ёнджун. — Обращайся. Хюнин Кай взял свою кружку, сел рядом с Ёнджуном и положил ладонь ему на колено — просто так, для тепла, для близости, для того, чтобы все видели: он больше не прячется. — Знаете, — сказал он, глядя на друзей, — я думал, будет сложнее. — Что именно? — спросил Бомгю. — Признаться. Себе. Ему. Вам. А оказалось — просто. Как дышать. Ёнджун посмотрел на него — на этот профиль, на эти скулы, на эти губы, которые теперь знал на вкус, — и почувствовал, как внутри разливается то самое, чего он так боялся: покой. — Это потому что правильно, — сказал он. — Когда правильно — просто. Тэхён поднял кружку, будто тост. — За то, чтобы вы перестали быть идиотами, — сказал он. — Мы не обещаем, — усмехнулся Хюнин Кай. — Тогда за то, чтобы ваша идиотия была хотя бы красивой. Они чокнулись кружками, и утро — серое, дождливое, обычное утро четверга — вдруг стало чем-то большим. Началом. Первой страницей. Ёнджун допил кофе, поставил кружку в раковину и, проходя мимо Хюнин Кая, задержался на секунду — провел пальцами по его затылку, по светлым волосам, по коже за ухом, где бился пульс. — Я никуда не уйду, — сказал он тихо, только для них двоих. — Я знаю, — ответил Хюнин Кай. — Ты тоже мне нужен. За окном дождь кончился.

***