гематомы, пестреющие уф-свечением

«раз»

«два»

«раз»

«вальц…он приказал»

«раз»

«два»

«я не говорил тебе, чтобы защитить тебя»

«два»

«раз»

«ты бросаешь меня? бросаешь?»

«раз»

«два»

      звук метронома, найденного в одной из опустелых квартир, мерно разносится по небольшому помещению и спутывается с отзвуками прошлого, вспышками возникающими в подсознании пилигрима. лучи утреннего солнца не дотягиваются до него, пряча эйдена, лежащего навзничь на холодном полу, в тени. чёрные ресницы подрагивают, подражая заданному такту и колеснице мрачных мыслей. событие недельной давности всё ещё заставляет воздух становится плотнее, а звуки громче.        первые несколько дней после предательства казались лишь чередой мест, в которых колдуэлл был с ним. он ждал у деревьев, недалеко от его пристанища, бродил по базару, изредка и неохотно вступая в мимолётные диалоги с выжившими, стоял в углу внутри «рыбьего глаза», постукивая пальцами по заляпанной бутылке с выдохшимся пивом, и всё прислушивался к звукам, надеясь уловить знакомый ритм шагов и одновременно не желая этого.        оказалось, предательство выбивает из колеи, делает канат, натянутый под пилигримовскими ногами, ещё более шатким, ещё более неустойчивым. в былой конструкции эйдена не хватает детали: исчезает один шуруп и всё идёт крахом. медленно. постепенно. пойми, колдуэлл, нож, воткнутый в спину союзнику - обычная практика, свойственная людям, пытающимся выжить. да и может ты никогда и не был его союзником. его напарником. его другом. (да и любишь ли ты его как приятеля?)       эйден, не открывая глаз меняет положение, прижимаясь лбом к стене с содранными обоями, и хмурит брови.        почему-то этому лукавому придурку хочется верить, доверять, ластиться под протянутую руку, улыбаться на очередной рассказ о первой, второй, третьей или четвёртой жене. серьёзно, ты же пилигрим, почему же ломаешься от очередного предсказуемого обмана?        колдуэлл шумно выдыхает, поднимает тяжёлые веки и резко встаёт на ноги.        каждое утро пилигрим затягивает на изношенных ботинках шнурки до хруста костей и до жара в коже. каждый день он лезет в самое пекло, под бурлящий в крови адреналин, прослеживает, где заканчивается контроль и начинается наказание. каждую ночь эйден косит взгляд на нечто, когда-то бывшее цельным зеркалом, и не узнаёт своего лица. утомленное. чужое. безликое. просто кожа натянутая на мышцы и кости.       а он то молчит по ту сторону рации, то пытается дождаться ответа из-за наглухо захлопнутой стальной двери души колдуэлла, то появляется исчезающей тенью, уловимой исключительно периферическим зрением. пилигрим рад не слышать голоса ёбанного обманщика, но при его упоминании внутри что-то летит в пропасть и со звонким треском ломается надвое. 

хакон…

      пол сраного вилледора ненавидит его. за что? у каждого найдётся своя причина: предал, солгал, обхитрил, использовал, подвёл. и колдуэлл практически в их числе. практически. по какой-то причине он не может сказать «несомненно».       по ночам эйдену хочется взять в руки измазанную в грязи рацию, разозлиться, закричать, поругаться, но молчание зреет в груди белой аргемоной, выпуская свои шипы. холодное безмолвие - его приговор для хакона. пилигрим идёт против себя. защищаясь и отгораживаясь от внешнего воздействия, он выстраивает ад внутри собственного тела. «не отвечать на знакомый голос по рации. не встречаться в «рыбьем глазе». игнорировать все попытки объясниться» - новые три правила в списке, состоящего из одного пункта.       «для того, кто не способен полагаться на окружающих, ты слишком легко доверяешь пустым звукам, срывающихся с болтливого языка» - сказала как-то хмельная лоан. она не имела ввиду хакона, но после этих брошенных на ветер слов эйден стал серьёзнее.        его комфорт - в отсутствии привязанности. убежище - лишь временное место пребывания, в котором нет ничего, что бы пилигрим мог назвать своим, оружию всегда можно найти замену, а люди - не более чем прохожие. одни из них задерживаются на большее количество времени, чем другие, но в конечном итоге - все уходят, исчезают, будто никогда и не существовали. колдуэлл не любит быть преданным, но маттиас вынуждает чувствовать его должным повиноваться.        эйден - сын фидес. предатель опять где-то, опять с кем-то, кто ещё всего лишь в некоторой мере не презирает его и с диким азартом не охотится на хаконовскую голову, а пилигрим без остановок сломанной пластинкой крутит в черепушке его неизменный образ. это константа. это клятва верности.        эйден - атлант. на его плечах все несчастья вилледора. пилигрим не знает ничего кроме щита в левой руке, меча - в правой и запёкшейся крови под сломанными ногтями, запах которой стал неотъемлемой частью жизни после падения.       эйден - почти что божий агнец, порочная мессия, дикая ничейная собака с ножом в зубах и с битой в израненных лапах. колдуэлл носится из одного угла в другой, рьяно выполняя команды всевозможных хозяев. осталось только пришить неказистые крылья, чтобы этот пёс уж точно стал внешне похож на ангела.        у пилигримов нет времени на затяжные мысли, думы, размышления. заснуть-проснуться-помочь-попытаться получить новую информацию о сестре-встрять в разборки между фракциями-спасти-выполнить просьбу-скрыться от ночной погони-вернуться к убежищу.        эйден крепко держится на двух ногах, уверенно и непрестанно перепрыгивает с крыши на крышу до переломанных костяшек пальцев, рук, ног, рёбер, позвонков, с размаху отрубает головы вставшим на пути заражённым, вымещая на них загнанные, запрятанные, схороненные в дальнем углу чувства, неохотно и бесстыдно уклончиво отвечает на редкие вопросы о собственных, напряжённо сомкнутых в тонкую нитку губах, отводит взгляд из-за назойливости лоан. «если начинаешь беспокоиться о ком-то, значит пора уходить». но лоан не уходит, продолжая расспрашивать его о излишней отстранённости и молчаливости. «не увиливай от ответов, как хакон». «не забывай на кого ты сейчас похож».        эйден, твои тоскливые глаза становятся ещё более грустными, когда ты врёшь, замечаешь? поэтому так не любишь этого делать. сказать страшнее, чем промолчать, не так ли? ведь иначе твоя печаль наполнит глазные яблоки до краёв и выльется наружу чёрными от несправедливости слезами в самом затхлом углу райского вилледора среди мёртвых, грубо изувеченных кусак.        «твоя тоска лишает меня преимущества». так бы подумал обманщик хакон, если бы видел глаза эйдена. но он лишь наблюдает со стороны за ловко двигающимся в направлении очередного задания телом, всё ещё пытающимся контролировать каждую мышцу, каждую эмоцию, каждое слово, каждую чужую судьбу. держи чёртово лицо, эйден. оставайся непоколебимым в своих действиях. возведи в абсолют умение подавлять, игнорировать, отторгать. появись там, где тебя ждут с распростертыми объятиями: с заточенным до предела оружием, новой порцией взрывчатки и жаждой свежей крови.       и пилигрим появляется.       быстрый бег, жгучая боль в груди на гране удушья, иссиняченные ноги, которые никогда не заживают и не заживут больше, сжатые до мерзкого скрипа зубы, вкус ржавого железа во рту. бок болит нещадно. ренегаты слишком постарались. сквозь сжатые на увечье бледные, как у покойника, пальцы тёмно-красными струйками вытекает горячая кровь и напоминает эйдену грубо раздавленные ягоды волчьего лыка. усталость накатывает онемением в конечностях, коптится в работающих на последних силах лёгких.       рана кровоточит, не переставая. эйден, противясь смерти, то мчится из последних сил, то, хромая, почти попадаясь под взгляды прыгунов, плетётся к укрытию. где-то в районе подсознания, терпкие мысли убеждают, что несправедливо быть живым, когда руки опускаются ниже земли от нелепого всеобъемлющего разочарования. если ты хочешь дышать, то должен бороться - очевидная сущность жизни после падения. было бы проще, отдай он себя на съедение голодным заражённым прямо сейчас.        или уставший и затуманенный болью, разочарованием, обидами разум синхронизируется с его изувеченным телом, приводя в действие процесс губительных намерений, или же пилигрим просто знает о тени, пристально наблюдающей откуда-то издалека. колдуэлл не слышит его шагов, но чувствует их вибрацию, распространяющуюся по черепицам крыш, ощущает чужое дыхание за тысячи метров. скитания научили эйдена животному чутью и дали обрести шерсть на загривке, непременно встающую дыбом в случае едва слышимого скрипа.       пилигрим заваливается через окно, падая на грязный, измученный временем, как и он сам, матрас, который мгновенно пачкают капли крови. колдуэлл, зажимая пульсирующую рану, сгибается пополам, как от удара в печень. он со стоном протяжно выдыхает сквозь зубы и через силы переходит в сидячее положение. эйден чувствует себя также, как и 15 лет назад во время пожара в лаборатории х13: испуганным неизвестностью, потерянным, предвидящим скорый конец. однако он не двигается с места. пилигрим знает кого стоит ждать.        и он появляется в проёме двери.  звёзды складываются в помутнённые созвездия, образуя порядок понятный человеческому глазу, и тут же сыпятся с небосвода, превращаясь в огненные валуны. вид хакона не приносит облегчения. эйден набирает жгучий воздух в лёгкие и сжимается, как дикий зверёк, готовый напасть после любого неосторожного движения.        в полумраке глаза пилигрима, внимательно надзирающие из под капюшона, светятся тёмно-синим, отчаянно-глубоким, и напоминают маттиасу голубику до падения. вся настороженность мира отражается лишь в одних глазах. хакон давления не выдерживает и отводит взгляд. выбирает смотреть на изувеченные пальцы, предостерегающе сжимающие рукоять метательного ножа. выглядит знакомо, но он старается не думать, не вспоминать, кто же подарил пилигриму несколько таких.        маттиас молчит, словно вынашивает мысль, похожую на замысловатую головоломку, он наблюдает за алым ликорисом, настойчиво пробивающим свои листья сквозь ткань грязной и вечно пыльной одежды эйдена. ты сожалеешь о сделанном, хакон? скажи это вслух.       пилигрим не нарушает безмолвия и угрожающе прокручивает нож между пальцев свободной руки. разносится металлический скрежет.

«малыш, я…» 

        «малыш». эйдена будто обливает ледяной водой, но внешне он и не поводит ухом. приторно сладкое и одновременно отвратительное прозвище катается на его языке и звучит сейчас как-то по-особому насмешливо, хотя лицо хакона, на удивление, не отражает ни крупицы издёвки. почти что искренность. это неожиданно приятно.        эйден морщит нос и оставляет в своей голове лишь слово «неожиданно».        маттиас пришёл говорить правду, но вновь начинает увиливать. язык заплетается в морской узел от бесконечной лжи.        изменить деструктивную парадигму поведения не предоставляется возможным в существующих реалиях, наполненных лишь борьбой за пищу, воду, электричество, безопасность, сферу влияния, жизнь и за много чего ещё. хакон это понимает и без зазрения совести оправдывает свою привычку лгать. а может он и вовсе был рождён таким? лукавым. лживым.  эгоцентричным. тогда к чему оправдания, если абсолютно всё скрупулёзно прописано судьбой? но бывший ночной бегун, несмотря ни на что, продолжает выгораживать себя. наверняка ты заслуживаешь восхищения, хакон, тем, что яро пытаешься доказать преданному тобой человеку, что сделал это во благо, что защищал, что пытался не допустить собственного губительного влияния на него и ещё много других «что», которые выставят тебя в выгодном свете. но веришь ли ты в это сам? говоришь ли ты правду? не молчи.        эйден мечется. хочется умолять о помощи, сдаться в плен жалкому предателю, простить за всё, но лицо пилигрима остаётся непроницаемым, как при бессчётном количестве попыток лоан вытащить из него правду.       амбивалентность - это мерзко. колдуэлл чувствует, как она медленно растёт, разливается в душе, прилипая к телу изнутри. все органы словно замирают, покрываясь слизью из противоречий, отчего ком в горле становится ещё больше, иссушает голосовые связки и превращает их в ежевичную лозу, которая не спеша тянется к языку эйдена, лишая того способности говорить. остаётся только хмурить брови, напрягать мышцы и до онемения сжимать пальцами рукоять ножа.        пилигрим не издаёт ни звука. в ушах звенит от присутствия предателя, главного ублюдка вилледора, нарушителя душевного равновесия. но непрекращающийся поток слов вызывает более сильный приступ тошноты, чем обдумывание собственных поступков и нахождение в пропахших мертвечиной катакомбах, заставляя колдуэлла желать лишь одного - тишины.        заткнись, хакон. лучше вскрой сломанным тесаком грудную клетку, раздроби рёбра и вытащи быстро стучащее сердце. осмотри, сожми его в руке и с привычной наглой ухмылкой расскажи о том, какое оно изумительно красивое, даже если каждый выживший, каждый миротворец и каждый ренегат знает, что руки эйдена уже не по локти, а по плечи в вязкой крови заражённых и неугодных кому-то людей. выполни задание и получи угощение в виде не такого презрительного как раньше взгляда. опусти руки ещё ниже в кровавую гущу, пилигрим. мерзость, не правда ли? не колдуэллу говорить о морали, когда того с самого рождения медленно и верно превращали в монстра, пичкая таблетками, инъекциями и болезненными уколами.       но вы похожи.        следовать бы по чужому, по хаконовскому, направлению, пренебрегать бы своими принципами и не знать беды. мы и так стоим друг друга.        что-то в душе меняет своё направление флюгером на ветру. жажда свободы клокочет в груди и застревает поперёк горла, где то в районе кадыка. хочется со злостью вцепиться в одежду маттиаса и откинуть того куда подальше или подорваться с места и сигануть с окна, прямо в цепкие пальцы заражённых, лишь бы больше не слышать оправданий. одно и то же словно по проклятому кругу. неизменно. стабильно. «я не бросал тебя, малыш». «я не мог сказать тебе про вальца, ради твоей же безопасности». «я делал всё, чтобы спасти тебя и выжить самому». «выжить самому». ты делал всё, чтобы выжить самому, хакон. бесконечный поток отговорок и ни единого извинения, ни единого искреннего признания своей вины. хакон не извиняется. никто не научил его такому, а тот в последствие посчитал это совершенно ненужным навыком. нет смысла просить прощения после предательств, если делаешь это ежедневно, ведь так? выработал график, как у чёртовых клерков.        в голове жжёт сильнее, чем в боку. мозг эйдена вскипает от перенапряжения.       признайся себе, пилигрим. возьми ответственность за свои желания. скажи вслух, что больше не хочешь искать, выслеживать, высматривать, ты жаждешь быть найденным. может так ты будешь услышан?       колдуэлл откидывает нож в сторону, грохот от удара об стену заставляет хакона замолкнуть.       эйден поднимает голову и осматривает маттиаса красными от усталости и приевшейся боли глазами. он с трудом разлепляет сухие, потрескавшиеся губы, тембр сквозит охрипом: «пожалуйста, перестань врать, перестань пытаться обдурить меня, просто скажи ёбанную правду. я знаю, что я для тебя особенный. неразгаданный. уникальный, как редкая пластинка в мире до падения или как бутылка дорогого вина сейчас, но ты для меня единственный, хакон».       бывший ночной бегун на секунду теряется. его голос ломается:  «эйден, я…прости».       искреннее извинение срабатывает как рычаг для пилигрима. он за секунду вскакивает, издавая болезненное шипение. холодные ладони колдуэлла передают разряды тока на тело хакона, проходящие сквозь все слои одежды, он вздрагивает от неожиданности. чёрный, измазанный пылью и побелкой капюшон спадает с головы пилигрима, и тот утыкается носом в шею маттиаса, намертво сжимая пальцами его накидку, хватаясь, как за спасительный якорь, и пачкая кровью его куртку. пилигримовские глаза слезятся от перегрузки, пальцы проходятся судорогой, а колени дрожат, напоминая о дыре в боку от ножа ренегата. хакон бережно, но уверенно, прижимает эйдена к себе, стараясь не задеть его рану, и размеренно выдыхает, прикрывая глаза.

«не смей покидать меня, хакон маттиас»