Птица чужая

***

Tom Misch — Movie

Jordan Rakei — Sorceress

Бывают лица, что не забываются. Бывают – что снятся потом неделями, являясь в самый неподходящий момент: посреди рабочего совещания, в очереди за кофе, когда пытаешься уснуть и считаешь овец. Лицо Хёнджуна было именно таким – из тех, что являются и остаются. Гониль увидел его в кофейне на углу. Место дрянное, кофе паршивый, но рядом с офисом – ближе некуда. Он зашел переждать внезапный ливень, промокший до нитки, злой на весь мир, и тут этот… этот явился. Парень сидел у окна с чашкой в руках и смотрел на дождь. Со спины – обычный: длинные волосы собраны в небрежный хвост, плечи узкие, шея длинная, футболка великовата, сползает с плеча. А потом он обернулся на стук двери – и Гониль забыл, как дышать. Скулы – можно порезаться. Глаза – огромные, темные, смотрят прямо в душу, будто видят насквозь всё, что ты прячешь. И эта странная прическа: сзади длинные пряди, спереди – обычная челка, падающая на лоб. Маллет, кажется, так это называется? Глупая, нелепая, вызывающая. И до того идущая ему, что хочется смеяться. Парень посмотрел на мокрого Гониля, на воду, стекающую с его волос на пол, и улыбнулся. Широко, открыто, будто старому знакомому. – Дождь застал? – спросил он. Голос низкий, с хрипотцой, не под стать почти девичьей внешности. – А то не видно, – буркнул Гониль, подходя к стойке. – Я могу угостить вас кофе, – раздалось за спиной. – В качестве извинения за то, что занял единственный столик рядом с батареей. Гониль обернулся. Парень смотрел на него всё с той же улыбкой – наглой, но не раздражающей. Скорее приглашающей. – С чего ты взял, что я хочу сидеть? – Потому что дождь не кончится в ближайший час, а стоять мокрым у стойки – сомнительное удовольствие. Гониль хмыкнул. Слишком уверен. Слишком красив. Слишком… не отсюда, будто с другой планеты залетел. Но в кофейне было тепло, батарея и правда только у окна, а стоять надоело. – Ладно, – сказал он и сел напротив.

***

Хёнджун – так его звали. Двадцать три года, работает в соседнем здании, графический дизайнер, переехал полгода назад, ни черта тут не знает. Болтал без умолку, пока Гониль пил кофе – тот самый, угощение. Болтал о дожде, о работе, о том, как ненавидит открытые пространства и как любит, когда в наушниках играет джаз. Гониль слушал и смотрел. На то, как двигаются его руки, когда он рассказывает. На то, как падает на лоб челка, и он откидывает её привычным движением. На длинные волосы сзади, которые хотелось потрогать, намотать на палец, потянуть. – Ты меня слушаешь? – спросил вдруг Хёнджун. – Нет, – честно ответил Гониль. Хёнджун засмеялся. Смех у него оказался такой же – чужой, красивый, заразный. – А на что тогда смотришь? – На тебя. Пауза. Хёнджун моргнул, и в глазах его мелькнуло что-то – удивление? интерес? Он не отвел взгляда, не смутился, не заерзал. Только улыбнулся чуть иначе – медленнее, взрослее. – И как? – спросил он. – Нравится? – Очень, – ответил Гониль, не думая. Слова сами вылетели, прежде чем он успел их поймать. Дождь за окном кончился так же внезапно, как начался. Выглянуло солнце, залило столик у окна золотом. Хёнджун squinted, прищурился, и в этом свете стал похож на что-то нереальное – видение, мираж. – Я провожу тебя, – сказал Гониль, вставая. Не вопрос – утверждение. – А если мне в другую сторону? – Значит, сегодня я иду не туда. Хёнджун посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. – Ладно, папочка. Веди. Гониль споткнулся на ровном месте. Резко обернулся. Хёнджун стоял, закинув сумку на плечо, и улыбался совершенно невинно. – Что ты сказал? – Я сказал – веди, – Хёнджун подмигнул. – Или ты про первое? Папочка? Не нравится? Гониль хотел ответить, что не нравится. Что он не какой-то там… Но слово застряло в горле, потому что, черт возьми, понравилось. Как это вообще возможно? – Идём, – сказал он вместо ответа и толкнул дверь.

***

До офиса Гониля было пять минут пешком. Они шли медленно, хотя Хёнджун знал, что ему в другую сторону – он сам сказал. Но шёл рядом, задевал плечом, улыбался чему-то своему, и Гониль чувствовал, как внутри закручивается тугая пружина. – Ты всегда такой… прямой? – спросил Хёнджун, когда они остановились у дверей. – Какой? – Который говорит, что смотрит. И смотрит так, будто уже всё решил. Гониль посмотрел на него сверху вниз – Хёнджун был выше, но сейчас казался меньше, потому что Гониль стоял на ступеньке. Длинные волосы разметались по плечам, глаза блестели на солнце. – А ты всегда такой? – спросил Гониль в ответ. – Какой? – Который называет незнакомых мужиков папочкой и думает, что это сойдёт с рук. Хёнджун засмеялся. Громко, на всю улицу, запрокинув голову, и Гониль увидел линию его шеи – длинную, беззащитную, с бьющейся жилкой. – А что, – спросил Хёнджун, перестав смеяться, – не сойдёт? Гониль шагнул ближе. Между ними остались сантиметры, воздух, напряжение. Он поднял руку и коснулся волос Хёнджуна – тех, длинных, сзади. Провёл по ним ладонью, сжимая в кулак у затылка. Чуть потянул – Хёнджун послушно запрокинул голову, открывая шею, и выдохнул. – Сойдёт, – сказал Гониль тихо, глядя, как расширяются зрачки напротив. – Но потом не жалуйся. – На что? – Что я это запомнил. Он отпустил волосы, отступил на шаг. Хёнджун стоял, тяжело дыша, и смотрел на него так, будто видел впервые – и уже не хотел отводить взгляд. – Ты когда заканчиваешь? – спросил Гониль. – В шесть. – Я заеду в шесть. Ко мне или к тебе? Хёнджун моргнул. Потом улыбнулся – той самой медленной, взрослой улыбкой. – Ко мне. Там стол большой. – Стол? – Увидишь, папочка. И ушёл, не оборачиваясь. А Гониль стоял у дверей офиса и чувствовал, как губы сами растягиваются в улыбку.

***

Квартира Хёнджуна оказалась маленькой, светлой и заваленной эскизами. Бумаги валялись везде – на полу, на подоконнике, на диване. И на столе – огромном, дубовом, старом, занимающем полкомнаты. – Рабочее место, – объяснил Хёнджун, закрывая дверь. – Я люблю, когда много места. Гониль оглядел стол. Чистый лист ватмана, карандаши, чашка с остывшим чаем. Идеально. – Зачем ты меня позвал? – спросил он прямо. Хёнджун подошёл ближе. Встал почти вплотную, глядя снизу вверх – каблуков не было, и разница в росте стала заметна. – А зачем ты пришёл? – спросил он в ответ. – Потому что хочу тебя. Тишина. Хёнджун смотрел на него и молчал. Потом поднял руку, коснулся его груди, провёл пальцами вверх, к шее, к подбородку. – Ты всегда такой прямой? – спросил он шёпотом. – Только с теми, кто называет меня папочкой. Хёнджун усмехнулся. А потом поцеловал его сам – впервые за этот долгий, странный день. Целовал жадно, нетерпеливо, кусая губы, и Гониль чувствовал, как внутри всё плавится. – На стол, – выдохнул он между поцелуями. – Что? – Ты говорил про стол. Иди на стол. Хёнджун отстранился, глядя на него с вызовом. Потом развернулся и – медленно, дразняще, виляя бёдрами – пошёл к столу. Забрался на него, сел на край, свесив ноги. Сзади длинные волосы рассыпались по спине, спереди челка упала на глаза. – И что дальше, папочка? – спросил он, и в голосе его была такая смесь наглости и нежности, что у Гониля перехватило дыхание. Дальше он не помнил, как пересёк комнату. Помнил только – руки, губы, кожа. Как стаскивал с Хёнджуна футболку, целуя плечи, ключицы, грудь. Как тот выгибался навстречу, запуская пальцы в его волосы. Как шептал – то ли «да», то ли «ещё», то ли «папочка, пожалуйста». – Ты знаешь, что делаешь, – выдохнул Гониль, склоняясь над ним. Хёнджун лежал на столе, раскинув руки, длинные волосы разметались по ватману, глаза блестели. – Ты специально. – А ты против? – Хёнджун улыбнулся – нагло, счастливо, пьяно. Гониль вместо ответа поцеловал его в живот. В дорожку волос, уходящую вниз. В край джинсов. Расстегнул пуговицу, стягивая ткань, целуя открывающуюся кожу. – Папочка, – выдохнул Хёнджун, запрокидывая голову. – Папочка, пожалуйста… Гониль замер. Посмотрел на него снизу вверх. В глазах Хёнджуна плескалось что-то – не игра, не провокация. Настоящее. Просящее. – Ещё раз скажи, – попросил Гониль. – Папочка… – прошептал Хёнджун, глядя прямо в глаза. И Гониль сдался. Сел, притянул его к себе, целуя жадно, глубоко, обещая всё сразу. А потом развернул, укладывая животом на стол, придерживая за бёдра. – Ты как? – спросил он, касаясь губами поясницы. – Хорошо, – выдохнул Хёнджун в столешницу. – Очень хорошо. Только… – Что? – Не останавливайся. Гониль не останавливался. Он целовал его спину, ягодицы, бёдра, каждую родинку, каждую линию. Подготавливал медленно, тщательно, слыша, как сбивается дыхание Хёнджуна, как он сжимает край стола, как шепчет его имя – и иногда «папочка», и от этого внутри всё переворачивалось. Когда он вошёл – медленно, осторожно, почти нежно, – Хёнджун выгнулся, вскрикнув, и Гониль замер, давая привыкнуть. – Двигайся, – выдохнул Хёнджун через минуту. – Папочка, двигайся, пожалуйста… Гониль двигался. Медленно, глубоко, чувствуя, как Хёнджун под ним дрожит, как сжимается вокруг него, как ловит каждый толчок. Он гладил его спину, сжимал ягодицы, целовал плечи. Шептал что-то бессвязное – про то, какой он красивый, какой горячий, как хорошо ему внутри. – Папочка, – выдохнул Хёнджун, когда оргазм накрыл его – громко, ярко, с криком, который Гониль поймал губами, переворачивая и входя снова, теперь глядя в глаза. – Мой, – выдохнул Гониль, кончая. – Теперь мой. Хёнджун смотрел на него снизу вверх – растрёпанный, счастливый, с размазанной по щеке тушью. И улыбался. – Твой, папочка, – прошептал он. – Если захочешь. Гониль хотел.

***

Они лежали на полу – со стола сползли, потому что на столе стало тесно и жёстко. Гониль прижимал Хёнджуна к себе, гладил длинные волосы, слушал, как бьётся его сердце. – Скажи, – попросил Хёнджун тихо. – Что? – Это было… просто потому, что я красивый? Или что-то ещё? Гониль молчал долго. Хёнджун замер, ожидая. – Я не знаю, – сказал наконец Гониль. – Я увидел тебя в этой дурацкой кофейне и… пропал. Сразу. Это вообще нормально? Хёнджун приподнялся на локте, глядя на него. В свете утра – уже утра, за окном светало – он был совсем другой: мягкий, настоящий, не инопланетный. – Со мной было так же, – сказал он. – Когда ты вошёл. Мокрый, злой, красивый. Я подумал – это он. Тот самый. – И назвал папочкой? – А что? – Хёнджун усмехнулся. – Сработало же. Гониль засмеялся. Притянул его к себе, целуя в макушку. – Сработало, – согласился он. – Но теперь ты мой. Имей в виду. – А если я не хочу быть твоим? – Хочешь. Хёнджун посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. – Хочу, – сказал он просто. – Хочу быть твоим, папочка.

Они не знали ещё, что будет дальше. Не знали, что любовь с первого взгляда – это только начало. Что самое сложное начнётся потом, когда пройдёт первая страсть и придётся учиться жить друг с другом – не в постели, а в обычных днях.

Но сейчас, в этом утре, в этой маленькой квартире, заваленной эскизами, им было хорошо. И этого хватало.

– Папочка, – прошептал Хёнджун, засыпая у него на плече. – Ты правда будешь моим?

– Правда, – ответил Гониль. И сам не заметил, как уснул.

За окном вставало солнце. Начинался новый день. Их первый общий день.

***