Соседство

Минхо не понимал, кто в этой ситуации ещё жертва — он или Хёнджин. Предыдущий сосед по комнате, Джисон, съехал на прошлой неделе: будучи иностранным студентом, он больше не мог тянуть съём жилья. Их квартира, размером со спичечный коробок, имела всего одну небольшую спальню и общую комнату — кухню-столовую-гостиную. При этом стоила баснословно дорого. Особенно для таких студентов, как Минхо и Джисон, выходцев из малообеспеченных семей, вынужденных работать после пар, чтобы закрывать базовые потребности. Джисон понял: невозможно тянуть всё сразу — учёбу, работу и активную студенческую жизнь с регулярными пьянками. Поэтому он принял решение вернуться в общежитие. Минхо же не мог один потянуть эту убогую квартиру рядом с университетом и активно искал соседа. Он мог бы, как и Джисон, вернуться в общагу, но, к сожалению, его оттуда выгнали из-за крайне разгульного образа жизни: по пьяни он попортил немало имущества. На его объявление желающих не находилось — какому альфе или бете захочется ютиться в крошечной квартире, да ещё и делить спальню? Когда Минхо почти отчаялся, к нему подошёл совсем ещё зелёный, стеснительный первокурсник — долговязый, в мешковатой одежде, с длинными волосами, собранными в небрежный пучок. Он изъявил желание стать соседом по комнате. Минхо, считай, расцвёл от счастья, но тут же потух, ощутив тонкий, ненавязчивый запах. Омега. — Я альфа, — непонимающе сказал тогда Минхо. — Как ты собираешься со мной жить? Хёнджин заверил его, что это не принципиально: если они будут принимать подавители в периоды гона и течки, проблем не возникнет. А жильё ему очень нужно. У Минхо выбора не было. Если омега говорит, что его всё устраивает и смущения нет, то чего носом крутить? К тому же омега ничего такой. Да, стеснительный и робкий, оттого и рядится в мешковатую безликую одежду, но на личико — красавчик. Минхо переживать не о чем: даже если этот омега проведёт гон под ним (или на нём — неважно), главное, что Минхо будет в нём. На следующий день Хёнджин уже перебрался в их «конуру» — так ласково альфа называл их жильё. Вещей у омеги было немного, но, на удивление Минхо, одежда выглядела дорогой. Деталь несущественная, но почему-то зацепила внимание. Через пару дней, прознав про новое соседство, друзья Минхо донесли до него справки на кроткого омегу. Вернувшись в «конуру», альфа застал его у плиты с лопаткой в руках. — Хёнджин~а, — протянул он окончание, медленно наступая на сжавшегося под пристальным взглядом омегу. — Так ты у нас из богатой семьи, значит… А чего же наследник Hwang Industries забыл со мной в этом «чулане под лестницей»? Хёнджин, застигнутый врасплох, испуганно забегал глазами по комнате. Его ненавязчивый запах полевых цветов — названия которых Минхо не знал — стал горчить на языке. — То, что я из богатой семьи, не значит, что я могу себе всё позволить, — пролепетал Хёнджин, откладывая лопатку в сторону. — Твоя семья живёт в огромном особняке в Сеуле. — Глаза Минхо сузились. — Зачем тебе ютиться тут, да ещё с незнакомым альфой? — Особняк находится на окраине города, добираться неудобно. — Омега избегал его взгляда. — А в общежитии я жить не хочу. — Почему твой богатый отец не купит или не снимет тебе жильё поблизости от университета? — Меня воспитывают не так, как ты думаешь, Минхо. Я должен научиться самостоятельности и ответственности, а не довольствоваться благами семьи. Поэтому я тут. Минхо ответ показался странным и будто бы не совсем честным, но, опять же, вариантов у него не было. Пусть этот отпрыск богатых родителей развлекается как хочет, главное, чтобы за свою часть квартиры и коммуналку платил. Если это какой-то социальный эксперимент омеги — ему всё равно, пока счета оплачены. Каждый «дрочит как хочет», как говорится. Жить с Хёнджином оказалось не так уж плохо. Омега не шумел, большую часть времени уделяя учёбе. Исправно вносил деньги за аренду и прочие расходы. Помимо этого, в их «конуре» стало гораздо уютнее. Омега накупил кучу всевозможных приблуд для интерьера: накидку и подушки на замызганный старый, прохудившийся диван; комнатные растения; баночки-скляночки в ванную, прочитав при этом Минхо полную инструкцию, что на что наносить; добавил пару картин; сменил выцветшие шторы; в их спальне появилось хорошее постельное бельё, и у Минхо тоже (Хёнджин сказал, что досталось ему по очень хорошей скидке); и шикарный ворсистый ковёр. На кухне — куча утвари для готовки, а в холодильнике всегда была вкусная еда, которую омега не запрещал, а даже подначивал альфу есть. Совместное проживание с Хёнджином ощущалось совершенно не так, как с Джисоном. С Джисоном они не то что жили, а скорее существовали, возвращаясь в эту конуру лишь на пару часов — после работы или вечеринок. А с Хёнджином это было похоже на… жизнь с парой, где о тебе ненавязчиво заботятся, но при этом не выносят мозг, почему ты так поздно вернулся. Ну и без секса. Секс Минхо получал «на стороне». Он, в принципе, не против был бы спать с Хёнджином, но не считал это необходимым. А вдруг омега воспылает любовью и захочет реальных отношений? А там, может, что-то не срастётся, и альфе снова придётся искать соседа. Сосед же, который в стенах университета ходил неприглядной серой тенью, продолжая прятаться в складках безразмерных худи, дома, по всей видимости, чувствовал себя раскованнее. Тут он щеголял в приталенных майках, демонстрирующих красивый разлёт плеч с маняще выступающими хрупкими ключицами и впалым животом. А небольшие округлые упругие ягодицы почти всегда были обтянуты короткими шортами или штанами, сидевшими на попе в облипку. Странное решение, — думал Минхо, — так он себе альфу не найдёт. Хотя омега очень красив. Ещё и такой мягкий, внимательный и заботливый. Минхо возвращался со смены в кафе около двух часов ночи, на сон времени перед занятиями оставалось крайне мало. Но с утра его всегда ждал завтрак от Хёнджина — и неважно, работал тот накануне или нет. И вещи омега стирал всегда, включая соседские. У него не существовало разделения на «твоё — моё». Так они прожили чуть больше двух месяцев, основательно привыкнув друг к другу и ощущая комфорт от общего сожительства. Сегодня у Минхо выходной, и они договорились с Хёнджином вечером посмотреть сериал — «Аркейн», их новое совместное увлечение. На киносеансы они сдвигали свои односпальные кровати, ставили посередине ноутбук и смотрели фильмы, аниме или сериалы. Бывало, засыпали так же, не раздвигая кровати обратно. Пока омега готовил закуски, Минхо подготовил их спальные места к просмотру. — Включай, — скомандовал Хёнджин, опускаясь на постель; между ними стояли тарелки с попкорном, орешками и мясными чипсами. Он протянул альфе пиво. Спустя время альфа проговорил: — Джинкс — это просто ураган хаоса в человеческом обличье. — Минхо сделал глоток пива. — Не просто хаос, — мягко поправил Хёнджин, задумчиво хрустя попкорном. — Она травмированный ребёнок, который хочет, чтобы её заметили. Минхо покосился на него. В свете экрана профиль Хёнджина казался особенно привлекательным: высокий лоб, прямой нос, пухлая нижняя губа. Дома он был другим — жесты плавнее, взгляд увереннее. — Глубоко копаешь, — усмехнулся Минхо. — Ты себя с ней ассоциируешь? Хёнджин фыркнул, но не ответил, уткнувшись в экран. Его нога в мягких спортивных штанах случайно коснулась ноги Минхо. Альфа почувствовал лёгкий электрический толчок, но не отодвинулся. Через несколько серий Хёнджин начал клевать носом. Его плечо всё чаще наваливалось на Минхо, голова склонялась. Альфа терпел, ощущая исходящее от омеги тепло. В конце концов, после особенно затяжного диалога Силко и Кейтлин, Хёнджин окончательно обмяк и тихо засопел, уткнувшись лбом в плечо Минхо. Минхо вздохнул, выключил ноутбук, аккуратно убрал тарелки на пол и, стараясь не тревожить омегу, улёгся сам. Проснулся он среди ночи от онемевшего плеча и неприятного давления в боку. Альфа уже собрался заворочаться, разминая затёкшие конечности, как понял: причина — Хёнджин. Омега во сне перевернулся и теперь лежал практически на Минхо. Рука его была перекинута через грудь альфы, нога заброшена поверх бёдер, прижимаясь к паху. А горячее дыхание Хёнджина обжигало шею альфы. — Это какое-то издевательство… — пробормотал Минхо, ощущая лёгкое возбуждение от неожиданной близости с этим омегой. И пока он, ещё сонным мозгом, пытался понять, что делать — терпеть или отпихнуть, Хёнджин завозился. Он завозился, слегка потираясь телом о бок альфы, и приглушённо прохрипел. — Боже. — Минхо запрокинул голову и зажмурился, ощутив бедром возбуждённый член омеги. — Что за ситуация вообще? Каждое движение Хёнджина отдавалось в его теле электрическими разрядами, собирая напряжение внизу живота в тугой узел. — Хёнджин, — позвал он хрипло. — Эй. Ты спишь? Ответом был тихий протяжный выдох, больше похожий на стон. Омега придвинулся ещё ближе, если это вообще было возможно, и Минхо явственно ощутил жар, исходящий от его паха через тонкую ткань спортивных штанов. Жар пульсировал в такт его собственному участившемуся пульсу. Альфа закрыл глаза, пытаясь восстановить сбившееся дыхание. «Он спит. Просто спит и видит сон, у всех бывает…». Хёнджин снова тихо всхлипнул во сне, и его бедро инстинктивно качнулось вперёд, сильнее прижимаясь эрекцией. «Твою ж…» Минхо резко открыл глаза и уставился в потолок. В комнате было темно, только слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь щель между новыми красивыми шторами. Хёнджин практически лежал на нём, издавая чертовски интимные звуки. Стон повторился — громче, отчаяннее. Он прошептал что-то, Минхо не разобрался о именно, но горло перехватило спазмом. Он должен был его разбудить. Должен был аккуратно отодвинуть, но рука, которую Минхо уже приподнял, чтобы коснуться плеча омеги, застыла в воздухе. Запах. Слабый, едва уловимый, но настойчивый аромат полевых цветов, который Минхо привык ассоциировать с уютом и домом, вдруг изменился. Он стал гуще, насыщеннее, в нём появилась глубокая, тёплая нота — приторно-сладкая, дурманящая. Запах возбуждения омеги. Запах доступности. Он ударил в ноздри, проник в мозг, минуя все фильтры, и отозвался в паху Минхо острой, почти болезненной пульсацией. Голова на мгновение закружилась. Хёнджин завозился сильнее. Рука, лежавшая на груди Минхо, сжалась в кулак, вцепившись в его футболку. Нога дёрнулась, и теперь уже не бедро, а твёрдый, явно очерченный член упёрся Минхо в пах. Альфа зашипел сквозь зубы, вцепившись свободной рукой в простыню. Смятение накрыло ледяной волной, пытаясь остудить пожар в крови. Это неправильно. Глубоко, фундаментально неправильно. Омега спит. Он без сознания. Он не может дать согласие. Минхо никогда не был насильником, никогда не пользовался беспомощным состоянием других. Это табу. Но запах… этот проклятый, сводящий с ума запах готовой омеги, исходящий от человека, который доверял ему настолько, что уснул рядом, прижавшись. Который заботился о нём, стирал его вещи, готовил завтрак. «Он не жертва, — подумал Минхо в каком-то болезненном озарении. — Жертва — я. Потому что я хочу этого. О боже, как же я этого хочу». Внутренняя борьба достигла пика, когда Хёнджин вдруг замер, глубоко вздохнул и с тихим удовлетворённым стоном едва ощутимо толкнулся бёдрами вперёд. Один раз. Другой. Медленно, во сне, повторяя движения, которые его подсознание, видимо, считало правильными в этом интимном сценарии. Эти толчки — неуклюжие, сонные, но направленные прямо в пах Минхо — снесли последний оплот рассудка. «Омега хочет. Омега нуждается…» Его собственный член ныл, упираясь в ширинку домашних штанов, требуя освобождения. Медленно, боясь спугнуть и себя, и спящего омегу, Минхо приподнял всё ещё висевшую в воздухе руку и опустил её на талию Хёнджина. Пальцы коснулись горячей кожи сквозь тонкий хлопок майки, которая задралась во сне. Омега был невероятно тёплым. Минхо провёл ладонью вверх по голой спине, чувствуя, как под пальцами перекатываются позвонки, как вздрагивает кожа от каждого прикосновения. Хёнджин откликнулся во сне — выгнулся навстречу, приоткрыл губы, и его горячее влажное дыхание коснулось шеи Минхо. Альфа зажмурился, запрокинув голову в которой билась одна-единственная мысль: «Я не буду… я только посмотрю… я только почувствую…» Рука скользнула ниже, по пояснице, и замерла на округлости ягодицы, обтянутой мягкой тканью штанов. Хёнджин во сне подался назад, вжимаясь попой в его ладонь. Движение было таким доверчивым, таким инстинктивным, что у Минхо перехватило дыхание. — Хёнджин… — выдохнул он, уже не пытаясь это контролировать. — Что же ты делаешь со мной… Ответом был очередной сонный сладкий стон и новое, более настойчивое движение бёдер. Член омеги тёрся о его собственный сквозь слои ткани, и Минхо почувствовал, как с губ срывается почти звериный рык. Но где-то в глубине сознания, там, где ещё теплилась искра разума, пульсировал страх. Страх разрушить это хрупкое доверие, этот странный уют, который они построили в своей «конуре». Страх того, что Хёнджин проснётся, посмотрит на него своими красивыми глазами, и в них будет не страсть, а ужас и отвращение. Минхо разрывался между желанием и совестью, между инстинктами и воспитанием, и эта борьба была мучительнее любого физического дискомфорта. Но рука на попе Хёнджина сжималась сильнее, притягивая его ближе, а бёдра уже сами, в унисон с движениями омеги, начали отвечать на этот безмолвный, сонный призыв. Минхо замер на мгновение, прислушиваясь к себе. К дыханию, к пульсу, к тому, как пальцы сами сжимаются на горячей плоти под тканью. К запаху. Боже, этот запах. Он больше не был просто ароматом полевых цветов. Теперь в нём отчётливо звучала вторая нота — его собственная, терпкая и мускусная, которая сейчас, смешавшись с запахом Хёнджина, рождала нечто совершенно новое. Нечто пьянящее, правильное до дрожи, будто так и должно быть. Будто их запахи созданы друг для друга. «Мы сочетаемся, — подумал Минхо отстранённо, словно наблюдая за собой со стороны. — Какого черта мы так безумно сочетаемся?» Хёнджин снова толкнулся бёдрами. Трение через одежду стало невыносимым — слишком мало, слишком пресно для того пожара, что полыхал внутри. — Хёнджин, — выдохнул Минхо, и это прозвучало почти как мольба. — Ты меня с ума сведёшь. Омега всхлипнул во сне; ресницы дрогнули, но глаза не открылись. Брови нахмурились — то ли от неудовольствия, то ли от нарастающего во сне напряжения. Минхо видел это даже в полумраке: как прекрасное лицо искажает гримаса почти страдания, как пухлые губы приоткрываются, не произнося ни слова, только рвано выдыхая горячий воздух. Ему нужно помочь. Просто помочь. Эта мысль пришла внезапно и показалась до ужаса логичной. Омеге снится что-то приятное, он близок к разрядке, но не может достичь её. А Минхо здесь. Минхо может облегчить его состояние. По-соседски. По-дружески. «По-дружески подрочить спящему соседу? — усмехнулся внутренний голос, но Минхо его проигнорировал. — Заткнись. Я знаю, что делаю». Пальцы нащупали край спортивных штанов, затем резинку белья. Он просто погладит. Просто успокоит. Альфа запустил руку под оба слоя ткани. Горячо. Гладко. Невероятно. Пальцы Минхо легли на обнажённую ягодицу, и он едва сдержал стон. Кожа Хёнджина была как шёлк — мягкая, тёплая. Омега дёрнулся, выдыхая, и Минхо начал гладить. Медленно. Осторожно. Успокаивающими круговыми движениями, сжимая податливую плоть, наслаждаясь. Он смотрел на лицо Хёнджина, ловя каждую реакцию. Вот брови разгладились, губы приоткрылись шире, ресницы затрепетали, как крылья бабочки. Тихий тягучий стон сорвался с губ омеги, и Минхо почувствовал, как этот звук отдаётся пульсацией в собственном паху. Запах усилился. Смешался ещё плотнее. Полевые цветы и терпкость альфы сплелись в тугой канат, который стягивал грудную клетку Минхо, лишая воздуха. Он мял ягодицу Хёнджина, чувствуя, как та напрягается и расслабляется в такт дыханию, как омега инстинктивно подаётся навстречу каждому прикосновению. Хёнджин застонал громче, выгибаясь. Рука, всё ещё сжимавшая футболку Минхо, дёрнулась, ногти царапнули кожу. — Да, — выдохнул Минхо сам себе. — Давай, малыш… Он не договорил. Потому что в этот момент палец, продолжавший поглаживания, скользнул чуть глубже и провалился в ложбинку между ягодиц. Это вышло случайно. Правда случайно. Минхо даже не планировал — просто расслабился слишком сильно, потерял контроль на долю секунды, позволил руке двигаться туда, куда её тянуло. И теперь кончики пальцев касались самого интимного места. Хёнджин выгнулся дугой. Стон, который он издал, был совершенно другим. Не тихим и тягучим, а глубоким, гортанным, полным такой обнажённой чувственности, что у Минхо потемнело в глазах. Омега развёл ноги шире, приподнимая таз, подставляясь. Приглашая. Требуя. Палец Минхо скользнул по ложбинке, чувствуя жар, исходящий оттуда. Ткань белья уже была влажной — пропитанной смазкой, которую выделяло тело омеги в возбуждении. Хёнджин был готов. — О боже, — выдохнул Минхо, и это была уже не констатация, а молитва. — Хёнджин… Палец сам надавил, проникая внутрь — сначала на фалангу, потом глубже. Смазки было так много, что вход принял его без сопротивления, жадно, благодарно. Внутри было раскалённо, тесно, невероятно. Минхо задвигал пальцем, ощущая, как стенки сжимаются вокруг него, пульсируют в такт дыханию омеги. Он смотрел на его лицо и видел то, от чего сносило крышу окончательно. Брови Хёнджина надломились, разошлись в разные стороны, придавая лицу выражение почти болезненного наслаждения. Рот приоткрылся, из горла рвались хриплые, влажные звуки. — Красивый, — выдохнул Минхо, добавляя второй палец. — Какой же ты красивый… Два пальца входили уже туже, но смазки было достаточно, а Хёнджин подавался навстречу так отчаянно, так жадно, что Минхо забыл, зачем вообще собирался останавливаться. Он двигал рукой, растягивая, подготавливая, чувствуя, как собственный член упирается в ширинку с такой силой, что становится больно. Он смотрел на губы Хёнджина — припухшие, влажные, приоткрытые в сладком стоне. Такие манящие. Один миллиметр отделял его от того, чтобы сделать это. Очередной дурманящий, и мелодичный стон подтолкнул его к обрыву. Минхо впился в его губы. Это не был нежный поцелуй. Минхо целовал его жадно, проталкивая язык сквозь приоткрытые губы, ища ответа, требуя его. И Хёнджин ответил. Сначала сонно, инстинктивно — язык дрогнул, коснулся языка Минхо, робко отвечая на вторжение. Потом смелее, жаднее. Рука, сжимавшая футболку, разжалась и вцепилась в плечо альфы, притягивая ближе. Минхо зарычал в поцелуй, углубляя его, двигая пальцами внутри омеги быстрее, жёстче. Хёнджин стонал ему в рот, подавался навстречу, и этот звук, эти движения, этот запах — всё слилось в одну пульсирующую волну, готовую накрыть с головой. Глаза Хёнджина дрогнули. Медленно, с усилием, ресницы приподнялись. В темноте, в миллиметре от своего лица, Минхо увидел распахнувшиеся, мутные со сна глаза. В них плескалось смятение, непонимание — и отражение собственной страсти. Поцелуй не прервался. Минхо не мог остановиться. Он продолжал двигать языком во рту Хёнджина, продолжал растягивать его пальцами, продолжал тонуть в этом сумасшедшем запахе. Но в голове уже билась паническая мысль: «Пиздец». Хёнджин ответил иначе. Не сонно, не инстинктивно — осознанно, жадно, сильно. Его язык перехватил инициативу, руки вцепились в плечи Минхо с совершенно новой силой, бёдра дёрнулись, насаживаясь на пальцы глубже, быстрее, отчаяннее. Минхо оторвался от его губ, чтобы вдохнуть, и увидел — глаза Хёнджина горели. Не страхом, не ужасом. Желанием. Чистым, незамутнённым, бесстыдным желанием. — Хёнджин, я… — голос Минхо сел, сорвался. — Прости. Я не знаю, как это объяснить. Я просто… я не смог сдержаться. Слова прозвучали жалко, и он это понимал. Как можно объяснить, что ты лапал спящего соседа? Что засунул пальцы ему в задницу, пока тот видел эротические сны? Этому нет оправданий. Но в глазах Хёнджина не было осуждения. В них было что-то тёплое, тёмное, понимающее. — Чёрт, Минхо, — выдохнул омега, и голос его оказался низким, хриплым, совершенно не таким, каким Минхо привык его слышать днём. — Ты очень долго сдерживался. Минхо замер. Пальцы внутри Хёнджина замерли. Мозг отказывался обрабатывать услышанное. — Что? Хёнджин усмехнулся — криво, сбито, но совершенно искренне. Рука скользнула с плеча Минхо на его затылок, пальцы зарылись в волосы, притягивая ближе. — Я думал, ты никогда не решишься. — Губы омеги оказались в миллиметре от губ альфы. — Два месяца, Минхо. Два месяца я ждал, когда ты перестанешь видеть во мне просто соседа. Минхо смотрел на него и не верил. Не мог поверить. Этот скромный, стеснительный первокурсник, который прятался в мешковатых худи и краснел от каждого взгляда, — он ждал? Два месяца? Минхо дёрнулся вперёд, впиваясь в его губы с новой силой, и одновременно пальцы внутри Хёнджина задвигались с отчаянной скоростью. Омега застонал ему в рот, подаваясь навстречу, разводя ноги ещё шире, выгибаясь так, что между их телами не осталось ни миллиметра свободного пространства. — Минхо, — выдохнул Хёнджин, когда альфа снова оторвался от его губ, чтобы глотнуть воздуха. — Хватит пальцев. Я хочу… мне нужно… Он не договорил. Не было необходимости в словах. Минхо вытащил руку из его штанов, игнорируя влажный хлюпающий звук и жалобный стон, вырвавшийся у Хёнджина от потери. Одним движением он стянул с омеги и штаны, и бельё — всё сразу, не заботясь об аккуратности. Хёнджин помогал ему, дёргая ногами, избавляясь от мешающей ткани, и через несколько секунд лежал перед ним абсолютно голый. Тот замер, разглядывая его в тусклом свете из окна. Хёнджин был прекрасен. Не просто красив — прекрасен той отчаянной, беззащитной красотой, от которой перехватывает горло. Длинные ноги, узкие бёдра, плоский живот с выступающими тазовыми косточками, развёрнутые плечи, ключицы, которые хотелось целовать бесконечно. И между ног — возбуждённый член, влажный от смазки, упирающийся в живот. — Ты… — выдохнул Минхо. — Ты просто… — Сними одежду, — перебил Хёнджин. — Пожалуйста. Мне холодно. Это было смешно — ему явно не было холодно, его кожа пылала, и Минхо чувствовал этот жар даже на расстоянии. Но он послушался. Стянул через голову футболку, расстегнул дрожащими пальцами штаны, сбросил их вместе с боксерами. И оказался перед Хёнджином такой же голый, такой же возбуждённый, такой же отчаявшийся. — Иди сюда, — позвал омега, протягивая руки. Минхо рухнул на него сверху, прижимаясь всем телом, чувствуя кожей кожу, жаром на жар, пульсом на пульс. Хёнджин обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. — Ты готов? — выдохнул Минхо, хотя уже знал ответ. — Я готов уже два месяца, — усмехнулся Хёнджин. — Делай что хочешь. Только… Он запнулся, отводя взгляд, и в этом жесте мелькнул тот самый стеснительный первокурсник, которого Минхо знал. — Только что? — Только нежно, — почти беззвучно попросил Хёнджин. — Пожалуйста. У меня никого не было. Ты первый. Минхо замер. Первый. Этот прекрасный, невероятный омега, который мог бы выбрать любого альфу в университете, — выбрал его. И ждал два месяца в тесной конуре, заботясь, готовя, стирая, создавая уют. Ждал, когда Минхо перестанет быть просто соседом и наконец обратит на него внимание как на потенциального партнёра. — Я буду, — пообещал Минхо, чувствуя, как горло сжимается от нежности. — Обещаю. Я буду очень нежен. Он потянулся к своей прикроватной тумбочке и нащупал маленький тюбик лубриканта. Минхо выдавил немного на пальцы, снова опустил руку между ног Хёнджина. Тот вздрогнул от прохлады, но тут же расслабился, принимая. Два пальца вошли легко, без сопротивления — омега был расслаблен, открыт, готов. Минхо подвигал ими, растягивая, добавил третий, и Хёнджин застонал, запрокидывая голову, открывая длинную красивую шею. — Хватит, — выдохнул он. — Пожалуйста. Я хочу тебя. Минхо убрал пальцы, пристроился у входа, чувствуя, как головка упирается в пульсирующее горячее кольцо мышц. Он посмотрел в глаза Хёнджина — огромные, тёмные, влажные. — Ты уверен? Вместо ответа Хёнджин дёрнул бёдрами навстречу, насаживаясь сам. Минхо зарычал, входя глубже, чувствуя, как тесно, горячо, невероятно внутри. Хёнджин вскрикнул — коротко, удивлённо, и тут же закусил губу, сдерживаясь. — Не надо, — выдохнул Минхо, наклоняясь к его лицу. — Не сдерживайся. Я хочу слышать тебя. И он начал двигаться. Медленно сначала, давая привыкнуть, давая расслабиться, давая прочувствовать каждое движение. Хёнджин стонал — тихо, тягуче, красиво, и эти звуки заводили сильнее любого феромона. Руки скользили по спине Минхо, ногти оставляли красные дорожки, ноги сжимали талию всё сильнее с каждым толчком. — Быстрее, — попросил он. — Минхо, пожалуйста, быстрее. Минхо ускорился, входя глубже, жёстче, чувствуя, как Хёнджин выгибается под ним, как его дыхание сбивается, превращаясь в бессвязные всхлипы. Запах. Боже, этот запах. Он заполнял комнату, лёгкие, голову, стирая последние мысли. Полевые цветы и терпкость альфы сплелись в тугой узел, пульсирующий в такт их движениям. — Хёнджин, — выдохнул он. — Я близко. Ты… — Внутрь, — перебил омега, впиваясь пальцами в его плечи. — Минхо, пожалуйста, внутрь. Я хочу… я принимаю таблетки, всё нормально, просто… Он не договорил — закричал, содрогаясь в оргазме, выгибаясь под Минхо, и сжимаясь вокруг него так сильно, что альфа не выдержал. Он кончил глубоко внутрь, чувствуя, как мир взрывается миллионом искр, как сознание меркнет на несколько секунд, как тело работает на автомате, толкаясь снова и снова, продлевая удовольствие. Когда он смог снова видеть и слышать, Хёнджин лежал под ним, тяжело дыша, с мокрыми дорожками от слёз на висках, с распухшими губами, с абсолютно счастливой улыбкой. — Ого, — выдохнул он. Минхо рассмеялся — устало, счастливо, не веря, что это всё происходит на самом деле. — Ого? Это всё, что ты можешь сказать? Хёнджин приоткрыл один глаз, хитро глядя на него. — Я скажу больше, когда отдышусь. А пока… — он пошевелился, довольно жмурясь. — Ты внутри. До сих пор. Это… приятно. Минхо зарылся лицом в его шею, вдыхая их общий запах, чувствуя, как правильно, как естественно это ощущается. — Я не знаю, что это было, — признался он тихо. — Но я не жалею. Хёнджин погладил его по голове, запуская пальцы в волосы. — Я тоже. Они лежали так долго, приходя в себя, слушая дыхание друг друга. Ночь за окном стала тише, лишь редкие машины проезжали где-то далеко. — Знаешь, — вдруг сказал Хёнджин. — Я думал, ты выгонишь меня, когда узнаешь про семью. Минхо приподнялся на локте, глядя на него. — Почему я должен был тебя выгнать? — Ну… — Хёнджин отвёл взгляд. — Богатенький мажор, который притворяется бедным студентом. Звучит подозрительно. — Это было не столь важно. — Минхо коснулся пальцами его подбородка, заставляя смотреть на себя. — Мне плевать, откуда ты. Ты платишь за квартиру, ты готовишь, ты… ты сделал этот дом домом. Это всё, что имеет значение. Хёнджин улыбнулся — той редкой, открытой улыбкой, которую Минхо видел всего пару раз. — Ты странный, Ли Минхо. — А ты, Хван Хёнджин, ещё страннее. — Просто… ты давно мне нравишься. — Хёнджин стыдливо отвёл глаза, пытаясь скрыть смущение. — И когда я узнал, что ты ищешь соседа по комнате, решил, что это мой шанс. — Значит… история с самостоятельностью… — Да, — кивнул Хёнджин. — Была надумана. — Почему ты просто не подошёл ко мне и не дал понять, что я тебе нравлюсь? — Я стеснялся. Это очень смущает, знаешь ли, признаваться кому-то в симпатии впервые. Минхо рассмеялся и поцеловал его — нежно, медленно, благодарно. — Тогда нам есть что навёрстывать.