Тундра

Сегодня мой первый день на этой чертовой вахте. Крайний Север, работа на нефтяных скважинах. Заплатят мне тысяч семьсот за три месяца. Недурно, если я не сойду с ума. Месторождение новое, так что придется пожить в этом убогом вагончике, изб тут нет. Ну ничего, зато скважины рядом. Да, вспоминаю, как я задорно тогда рассуждал. Этот маленький вагончик, пропахший прогорклым подсолнечным маслом и моими трекинговыми носками. Всего-то пару месяцев потерпеть… Всего-то… Начну в лоб. Друзья, то, с чем я тогда столкнулся, произвело на меня столь сильное впечатление, что не позднее чем через месяц после окончания вахты я вовсе забыл о происшествии. Вспомнив об этом пару дней тому назад, я схватился за голову и чуть ли не забился под кровать. Я не хочу больше вспоминать об этом, а потому постараюсь выкинуть из головы, придав ему форму письменного. Оно останется в вечности, пусть и никому не нужной. А меня, дай бог, оставит в покое. Так вот про вагончик. Это была обычная бытовка, но довольно большая. Внутри он был разделен на несколько маленьких комнат, но, как ты уже мог догадаться, я был там один. И пусть комнаты были темные и узкие и бесконечно игрались своими тенями, скажу прямо: я не из тех, кто боится детских страшилок у костра или фильмов ужасов. Для меня никогда не было более страшного кино, чем «Мосты округа Мэдисон», где персонаж Мэрил Стрип влюбляется в пожилого Клинта Иствуда за три дня отсутствия любящего мужа. Я человек приземленный. Когда сверху что-то стучит по крыше, я знаю, что это дождь. Когда что-то скребет в окно, я знаю, что это ветка. Когда я лег здесь спать в первую ночь, я был уверен, что звуки, что я слышу помимо мерного гудения газового конвектора, издают дикие животные. Дикие животные. Надо же! Я бы мечтал сейчас думать, что это были они. Все эти бесконечные скрежетания снаружи лишь мешали спать, но несколько раз в ту ночь, готов поклясться, я слышал шорохи и царапанья в соседних комнатах. — Сраные крысы! Именно так я вскрикнул в половине третьего, включая свет в своей бытовке. Желтизна залила ветхие нары. На столе стоял электрический чайник, подключенный к тройнику, и лежала пачка «Парламента». Возле в ящике лежала пачка пряников. Остальная еда была в кухонном блоке. Я схватил пряники в охапку, от греха подальше, чтобы грызуны не добрались, и зашаркал на кухню. Столик, конфорка, подключенная к громадному красному баллону с газом. Открыв холодильник, я вложил пакет со сладким туда, аккурат между крабовыми палочками и банкой кислой капусты. Открыв шкафчик с крупами, я убедился: грызунов не было. Скрежет плавно прекратился. Пришлось обойти всю бытовку, чтобы убедиться. Внутри крыс я не обнаружил. Уроды испортили мне мою первую ночь, и утром, когда я работал на скважине, я сам был похож на привидение. Весь бледный и вялый. — Ты чего такой, а? Что, всю ночь по дому скучал? — мой коллега, старший инженер, бурят с не бурятским именем и фамилией — Дима Щербаков, поправил кепку с эмблемой нефтедобывающей компании, искоса поглядывая на меня. — Да какие-то грызуны мешались, пол ночи скребли под полом вагончика, — небрежно бросил я, осматривая работающий мотор бурового комплекса. — А ты где спишь, Серый, у реки? — Щербаков направился к ротору, так же периодически поглядывая на меня. Я последовал за старшим инженером. — Не, я прям с краю, ближе к западным вышкам. Прям на краю тундры. Щербаков осекся. Замолчал. Вдруг он надвинул кепку на глаза и отвернулся. Я тут же одернул его словом, мол, «а что такого, Дим?». Дима закусил краешком рта верхнюю губу и как-то замялся на месте. — Не нравится мне там ночевать. Пару раз слышал, что мужикам так тоскливо на краю тундры спать, дескать, эти просторы бескрайние такую грусть навевают, что и спать не охота, и жить не охота. Был у нас один Артем, работал раньше на Курилах. Спал там с месяц у тундры. Такой у него сон был, что однажды уснул прям на рабочем месте да и затянуло его под ротор… Я почесал отросшую за день щетину. — Классная история, Дим. Теперь мне будет спаться крепче. Щербаков как-то грустно улыбнулся и пошел дальше по делам. Вечером, на закате, я вернулся к вагончику. Через пару недель уже должна была начаться та самая легендарная полярная ночь. Тогда этот краснеющий вид промерзшего покрывала из ягеля перестанет рвать мне душу. А сейчас я упирался взглядом в бесконечно далекий горизонт, и мысли мои были о доме. О том, как я вернусь с кучей денег, как куплю новый телевизор, пылесос и стиралку. Сделаю зубы. Заменю радиатор на своем «Опеле». Тонкие прожилки появились на розовом горизонте. Мне пришлось моргнуть. Я увидел их отчетливее. Они поднимались над ягелем, и я уже не сомневался. Рога. Оленьи рога вдалеке. Я решил, что вот-вот увижу его самого, но я видел лишь темнеющие на фоне закатного неба панты. Они словно выплывали откуда-то из бескрайнего ягеля. Я почувствовал, как не могу взять вдох. Рога остановились. Они смотрели на меня. Я не знаю, как рога могут смотреть, но они занимались именно этим. Искали внутри меня точку, как снайпер. Я не мог пошевелиться. Наконец я увидел оленя. Или решил, что увидел. Эта фигура не была похожа на животное. Там, вдалеке, стоял подозрительно знакомый силуэт В ушах зашумело. Мне на мгновенье показалось. То была фигура прямоходящего. Я вдруг четко решил, что вижу человека с рогами. Я моргнул снова. Рога исчезли, и вдаль лишь тянулась бескрайняя тундра. Небо потемнело, переодевшись в цвет свежей гематомы. Простояв еще с минуту, я побрел к вагончику. В этот вечер после ужина я наслаждался пряниками, предварительно макая в чай. Не потому что у меня от этих северов все зубы повыпадали, нет. Зубы у меня хоть куда. А чтобы не крошилось и маленькие уродцы не приходили перед зимовкой сюда набивать свое брюхо. Ведь еще одна ночь с этим скрежетом приблизит меня к встрече с ротором на буровой станции. Допив чай, я замочил кружку в рукомойнике, остался в штормовке и трениках. Отладив на газовом конвекторе небольшой расход, двинул к нарам. Баллонов в запасе было немало, но бог знает, что случится, если новые не смогут подвезти из-за погоды в полярную ночь. Ощущая легкую дрожь, я накрылся с головой шерстяным одеялом. Звуки появились не сразу. Это произошло немного за полночь. Тихое скрежетание в дальнем углу моей бытовки. Где-то снова со стороны кухни. Нехотя я сбросил одеяло, мои стопы коснулись ковролина. — Ну держитесь, говнюки. Таки добрались! В три шага я оказываюсь на кухне и врубаю свет. Тихо затрещала лампа на потолке. Как ты уже догадался, ничего там не было. Мои уши продолжал терроризировать звук скрежета, который, надо отметить, нарастал. И ведь не просто. Я подошел к дальней стене, со стороны которой доносился скрежет, и остановился. — Вот ведь! Неужто падла под обшивку залезла? Осознание вбило мне гвоздь куда-то в глубину грудной клетки. Я очень захотел домой в тот момент. Звук шел со стороны стены не на уровне пола. Он шел с внешней стороны вагончика, на уровне едва ли не выше моей головы. Это был металлический скрежет. Что-то терлось снаружи о стальную облицовку бытовки. Машинально я шагнул назад. Я знал точно, что мне очень не хочется вырубать фонарь и идти на улицу смотреть, что происходит. Но рядом было окно. Я поймал себя на мысли, что и туда смотреть особого желания нет. Но я все-таки взрослый мужик. Это первый момент. Второй? Ну, мне нужно понимать, что угрожает ночью моему жилищу. Может, это олень какой или, бог его знает, медведь пришел… Мои пальцы похолодели. Я с ужасом отметил для себя, что пугает меня вовсе не вариант с медведем. Я представил, как эти тонкие ажурные рога скребут стальную облицовку. Почему-то от этой мысли я почувствовал — меня мутит. Кое-как я нашел в себе силы выключить свет. В борьбе с тошнотой я заглянул в окно, стараясь вглядеться чуть вбок. В темноте не было видно никакого движения. Никакого отблеска. Скрежет же продолжался, а я понимал, что, чтобы нормально увидеть его источник, нужно открыть окно и высунуться наружу с фонарем. Делать этого я категорически не собирался. Через еще три минуты наблюдения за темнотой звуки ушли. Я отпрянул от холодного стекла и, чтобы немного себя успокоить, заглянул в холодильник. Да, здесь бы сегодняшним вечером не помешала бутылка водки, запотевшая холодной испариной. Оставалось наслаждаться крабовыми палочками, которые нужно было «кровь из носу» доесть в ближайшие пару дней. Тук. Тук. Тук. Невидимая проволока обхватила мои предплечья. Я застыл. Тук. Тук. Тук. Звук шел сзади. От стекла. Это были аккуратные постукивания в стекло. Тук. Тук. Тук. Я не знал, что меня пугает больше: этот стук или сам факт того, что я боюсь повернуться и увидеть его источник. Я прождал еще долгих три секунды и… Я повернулся. Темнота. Мне показалось, что я видел какой-то блеск в бесконечной мгле. Я не был уверен, но точно понимал одно: этот стук не мог быть природным явлением, скрежетом ветки от дерева, которого тут не было. Это был живой стук. И вряд ли рогами. Это был стук пальцем. Я не выходил наружу в ту ночь. Теперь я точно знал, что в ночном шуме виноваты не крысы, а потому с чистой совестью накрошил пряником себе в кровать. Думал ли я о том, кто это был? Я старался не думать об этом. Бытовка давила на меня из всех углов, и все что хотелось — это укрыться под одеялом и вырубиться. Этого у меня не получилось. Когда утром я вышел работать, было еще темно. Не стал я смотреть область под окном, не изучал вагончик на предмет следов царапин. Просто молча пошел к установкам. Сегодня не только Щербаков заметил, что я совсем не выспался. Мои красные глаза и заторможенное поведение были очевидны для всех вахтовиков. А я в этот раз сетовал, что мы все живем в разных вагончиках и разбиты далеко друг от друга. И все же мне вообще не хотелось, чтобы рабочий день кончался. Я даже поговорил с ночной сменой о том, чтобы поменяться. Казалось, что днем я смог бы выспаться лучше. К несчастью, вечером пришлось возвращаться в этот нехороший вагончик. Все же я нашел в себе силы обойти бытовку со стороны тундры. Вдалеке так же скоротечно спускалось солнце. Я как будто бы опасался снова смотреть вдаль пустоши. Под окнами следов я не обнаружил. Однако, когда я осмотрел стальные листы со стороны кухни, тошнота снова вернулась. На стальном листе находилось множество тонких царапин, которые ровно тянулись сверху вниз. Располагались они хаотично. Стоило мне моргнуть, и стальной лист показался мне поверхностью совсем живой. Я представил, что это нечто вроде кожи, которую расцарапали чем-то невероятной формы. На мгновение мне почудилось, что сейчас из каждой царапины начнет сочиться кровь. Я посмотрел ввысь и изо всех сил зажмурился, стараясь подавить в себе желание стошнить. Лист металла снова стал листом металла. Ночью, после ужина, я снова забился под одеяло, молясь о том, чтобы сегодня ни одна зверюшка не скребла в мои стены. Врун. Уже тогда я прекрасно осознавал, что это никакая не зверюшка. В одиннадцать меня таки сморило. Сказался недосып. Мне снилось, будто бы я работаю на станции. Все было как всегда, но небо было совсем иным. Оно было какое-то мультяшное. Словно все звезды были видны, как в атласе, очень близко, и периодически можно было увидеть, как та или иная срывалась и катилась вниз по небосводу. Оно было темно-бирюзового цвета. Вдруг коллеги говорят мне: «Серый, смотри! Ураган!» А я смотрю туда, где был мой вагончик, и вижу, как нечто наподобие темного смерча ввинчивается в небо, подобно буровой установке. Но оно все же отличается от торнадо или тайфуна. Оно было плотным, скорее как черный дым. Дым, что, закручиваясь, терзал небо в той самой точке. И небо кричало. А смерч гудел каким-то темным басовым гулом. И вот-вот из этой раны в небосводе должна была начать сочиться кровь. От нестерпимой тошноты я проснулся. Пришлось сесть на нарах, уперевшись лбом в свои ладони. Это омерзительное ощущение держалось еще с минуту. Когда же я смог оторваться от ладоней, я снова услышал скрежет. Я подумал, а нужно ли вообще теперь вставать? Нужно ли идти на кухню, смотреть, слушать эти постукивания в окно. Я пришел к выводу, что в этом нет смысла, но все равно встал, словно не было никакого выбора. Я дошаркал до кухни и подошел к окну. Скрежет прекратился. Я глубоко вдохнул. Действия, которые я совершил затем, сложно объяснить какой-либо логикой. Я ритмично постучал в окно указательным пальцем. Тук. Тук. Тук. Я застыл, вглядываясь в черноту за стеклом. Я услышал шаг. Затем еще один. Нечто шло по ягелю от кухонного угла ко мне. К окну. Кровь зашумела в ушах так громко, что, наверное, я даже не услышал бы, как что-то снова скребет. Я понимал, что сейчас в окне что-то появится. Скорее даже знал. И все же мой мозг так сопротивлялся этому настойчивому желанию, что я будто бы старался расфокусироваться, смотреть невнимательно. Не жадно. Вначале движение было совсем незаметное, словно это был блик на стекле. В моей черепной коробке наступила почти вакуумная тишина. Через мгновение за стеклом я увидел серое лицо, слегка приоткрытый рот и раскосые глаза. Не моргая, замерев, я разглядывал молодую северную женщину по ту сторону стекла. В темноте я не видел рогов, лишь лицо. Она не улыбалась, не гримасничала. Просто смотрела в глубину меня, а после я увидел палец, который замер возле стекла. Тук. Тук. Тук. Она продолжала смотреть, а я не мог пошевелиться. И снова. Тук. Тук. Тук. В следующий момент я увидел ее улыбку. Мое тело получило мощный импульс. Я рванул в свою комнатку и лег на нары, зарывшись с головой в одеяло. Меня затрясло, я закрыл уши и тихо захныкал. Не помню, может быть, я молился, может, еще что. Я не знал, чего я боялся больше: снова услышать стук или звук отворяющегося засова и скрип двери в бытовку. Когда я усилием убрал ладони от ушей, никаких звуков уже не было. В оцепенении я пролежал так до начала моей смены. Утром я, закутавшись в куртку и нацепив кепку, вышел к установкам. Вряд ли я мог бы выглядеть хуже, чем вчера. Начальник смены сказал, что я осунулся. Даже предложил передать мне палку колбасы. Я ответил что-то невнятное. Я не хотел возвращаться. Только не сегодня, не туда. Кто она? Что ей нужно? Просто аборигенша, которая просит еды? Водки? Продается? Нет, я знал, что это точно не человек. Я видел ее глаза. Ее улыбку. Это что угодно, но не простой человек. Мои мозги полностью утратили возможность к рационализации кошмара, я тонул в нем и не бил под собой лапками, как та лягушка в сметане. Я снова попросился поменяться на ночную смену, но услышал от Игоря Борисовича лишь: — Ты себя видел? Какая тебе ночная смена? Ты ж уснешь! Он даже не представлял, с каким удовольствием я бы уснул. Как же было тяжело возвращаться после смены, на которой я толком мышей не ловил. Ночью меня ждала моя бытовка. Меня ждала она, тайна этой тундры. Рогатое нечто под видом северянки, которая, наверное, этой ночью рогами выбьет мне окно и залезет в кухню, придет ко мне, сорвет одеяло и свежует, как оленя. Бытовка была такая же, как и всегда. Темная, темная, затхлая. Аппетита не было, пришлось спать на голодный желудок. Уснуть получилось, даже несмотря на весь ужас, я был истощен. Уже в одиннадцать ночи я услышал стук. Не в окно. Стучались в дверь. Кулаком. Сильно. «Ну вот и все». — Че, Серый? Ты уснул уже, поди? Я медленно сел на кровати. Это был голос Щербакова. Медленно, с недоверием я дошел до двери. — Серый, спишь? Я схватился за засов. Снаружи кто-то переминался с ноги на ногу. Я поверил, что это был Щербаков, ведь эти шажки были слишком суетными. Слишком человеческими. На пороге и вправду стоял Дима. В руке он держал бутылку водки «Царская». — О! Не спишь. А я не с пустыми руками! Ты ж взял у Борисыча палку колбасы? — Да, взял. — Отлично! Когда Щербаков оказался внутри бытовки, я тут же задвинул засов. Мы прошли на кухню, я достал колбасу из холодильника. Дима наполнил граненые стаканы примерно наполовину. — Ухнем! Мы выпили сразу грамм семьдесят. Горло обожгло. Закусили колбасой. Сидим. Дима что-то задвигает про Север, про какие-то другие месторождения. Крякает. Видно, как бурята легко берет алкоголь. — Ты что-то молчаливый, сидишь как сыч. Я почесал щетину и опасливо посмотрел в окно. — Я еще не работал на северах. Прав ты про тундру был. Тяжело мне. Дима сразу разлил еще по столько же. — Да ты привыкнешь, Серый! Тут есть свой, как его… шарм! И платят достойно! Мы снова выпили. Вид у Щербакова сделался совсем горячный. Он наклонился над столом и перешел на шепот. — Ты кстати знаешь, у тебя тут какая-то молодая северяночка ошивается. Меня как током шарахнуло, я чуть не пролил бутылку водки. Я медленно кивнул ему, чтобы он говорил дальше. — По любому ходит водку клянчить. Сам понимаешь, на что разменивает. Так бывало в других местах на северах. Они и за деньги, и за водку. И за еду. Я как-то поперхнулся и с опаской бросил взгляд на окно. — Не думаю, Дим. Не думаю, что они всегда за этим. Щербаков расхохотался и планировал налить еще. Я положил ладонь сверху на свой стакан. — Да что ты!? Одно страшно — подцепить от них сифилис какой, но если соблюсти все меры, то можно не бояться. Я набрал побольше воздуха, изучая его раскрасневшееся лицо. — Так ты тоже ее видел? Когда? — Да сегодня вечером, до заката, под окнами у тебя ходила. Внутри что-то опрокинулось. Мои стопы похолодели. Щербаков продолжал. — Дурнушка себе рога на башку нацепила, похоже. Может, это их украшение. Как брачный период, мол, смотри, я самая желанная самка. Подходи ко мне, северный олень! Он залился смехом. Я был ужасно далек от его состояния. Щербаков снова выпил. Я же решил, что, может, пора поставить чайник. Скрежет заставил нас обоих вздрогнуть. На мгновение мне показалось, Щербаков несколько оторопел. Однако почти сразу скрежет прекратился, и мы услышали медленную поступь снаружи. Я, будто повинуясь чему-то иному, взглянул в окно. Тук. Тук. Тук. Я мгновенно встал и выключил свет. Не для того, чтобы видеть, что там за стеклом, а чтобы оно не видело нас. Но это был обман. Я прекрасно знал: и так увидит. За стеклом появился тот же образ. Щербаков раскрыл рот. Мы оба застыли, глядя в ее маленькие черные глаза. Так тянулось секунду. Наконец я увидел рога, они еле-еле бликовали за стеклом. Щербаков медленно встал и взял в руки бутылку водки. Он подошел к стеклу и показал ей пузырь. Мне хотелось ударить его по голове табуреткой, лишь бы он прекратил. Однако он даже не думал. Его голос звучал как-то глупо, приглушенно. — Красавица, ты смотри, что у меня есть! Нравится? Я положил ему руку на спину. Я шептал: — Что ты делаешь, Диман? Ты сдурел совсем? Она за стеклом улыбнулась. По спине у меня словно полилась холодная вода. Дима на меня искоса посмотрел. Было видно, он уже очень пьян. — Как что? Вхожу в контакт с местным населением. Давай ее впустим, посмотри, какая она милая! Моя северная олениха! В момент, когда Дима отвернулся от окна, мне показалось, что она чуть сильнее сосредоточила взгляд на мне и чуть приспустила улыбку. Взгляд ее изменился. Когда же он сказал слово «впустим», она снова улыбнулась, да так, что в горле у меня образовался комок. Поборов его, я тихо выговорил: — Я не пущу ее сюда. И тебе выйти не дам. В следующий момент я понял, что лицо ее изменилось. Ее глаза впились в меня, и хоть улыбка не исчезла, в глазах я увидел что-то другое. Они заблестели очень недобрым огоньком. Тук. Тук. Тук. Щербаков наморщился. — Слушай, Серый. Ты что-то много на себя берешь. Я человек щедрый, предложил и тебе хорошо вечер провести, но ты, — он махнул рукой, — мне-то не мешай! Он взял бутылку водки, сунул ее во внутренний карман куртки и пошел в сторону коридора. Я снова бросил взгляд в окно. Мне было так сложно оторваться от этих бездонных глаз, слегка прикрытых эпикантусом. Мне показалось, что теперь она не улыбалась. Беззвучно и еле шевеля губами, но она смеялась. Я выбежал в коридор. Оказавшись за Димой, я попытался схватить его за шкирку. Тот грубо отмахнулся. — Ты чё творишь! Что с тобой такое?! Ни с того ни с сего я почувствовал в себе силу и толкнул Щербакова к стене, оказавшись между ним и дверью наружу. Страх ушел из меня, а в груди что-то загорелось. Что-то другое, тесное, жгучее. Я сперва не поверил. — Я тебя не пущу. Дима, покрасневший, побагровел еще сильнее. Он, будучи ниже меня на голову, схватил меня за грудки. Я вдруг понял, что не должен его пустить. Ни за что. Никогда. Он не должен попасть на улицу. Это важнее, чем моя жизнь. Важнее чем все. — По какому такому праву? Я не помню, в какой момент и почему сил во мне стало еще больше. Я схватил его за плечи и тряхнул. Я хотел сказать, что не хочу этой ночью открывать дверь. Что боюсь, что его растерзают, если он выйдет наружу. Что тундра хочет убить нас, что нас ждет ужасный конец! В своих мыслях я должен был сказать именно это. Я схватил его за плечи и тряхнул со всей силы в воздухе. — Потому что Она выбрала меня! Ты не для нее, Она выбрала меня! Меня! За стеной послышался скрежет. Рога скребли металлические листы. Испугавшись своим словам, я несколько оцепенел. Чуть выпустил Диму из рук. Я всё осознал. В тот самый момент Щербаков выхватил ключи от своей бытовки из кармана и хлестнул меня всей связкой по лицу. Кожу на лбу обожгла боль, я закрыл правый глаз. Щербаков схватился за засов. Скрежет снаружи нарастал. Я дернул инженера за правую руку, отчего Диму развернуло. Он еще раз наотмашь ударил меня ключами. Мне рассекло бровь. Резкая боль заставила меня схватиться за лицо. Я стек по стенке вниз. — Обтекай, Серый. Сиди тут! Чмошник сумасшедший! Щербаков выскочил наружу. Дверь в бытовку захлопнулась. Тяжело дыша, я медленно встал. Осмотрелся. Приоткрыл дверь. Снаружи было темно. Никого не было видно. Было тихо. Лишь сейчас я осознал, что произошло, шагнул внутрь бытовки и захлопнул за собой дверь, молниеносно задвигая засов. Добравшись до своей комнаты, я двинулся к ящику с личными вещами. Открыв свой лопатник, я достал оттуда фотографию. Поднес к губам и тихо заплакал. Через полчаса я уснул до самого утра. После пробуждения я наклеил пластырь на лоб. Мой правый глаз несколько заплыл, но работать я мог. К началу смены я выглядел свежее, чем обычно. Поздоровался с начальником смены, который сурово пригрозил, что если еще раз увидит свидетельства пьяной драки, то примет меры. Я же сказал, что просто разбил лицо об нары. Между делом я искал глазами другого сотрудника. — Игорь Борисович, а где Щербаков? Мне с ним надо было мотор на четвертой установке обсудить. Та, что вчера встала. Начальник что-то искал в блокноте, а после махнул рукой в сторону вышек. — А, Митяй там был. Десять минут назад я видел его у третьей. Он сегодня молчаливый какой-то. Натянул кепку на глаза. Тоскует по дому, поди. Я понимающе хмыкнул и медленно направился к третьей вышке. На фоне ядовито-голубого неба установки готовились сделать все, чтобы мы могли высосать черную кровь из замерзшей земли. Шум мотора был разрезан криком. — Караул! Мужики! Третью вырубите! Это кранты! Я направился быстрым шагом к затухающей буровой установке. Вокруг полукругом скопились рабочие. — Что случилось? — бросил я бородатому мужику в комбинезоне. Тот развел руками и посмотрел на меня испуганно. Тоскливо. — Старшего инженера Щербакова только что под ротор завернуло. Мамочки! Башку раздавило… Я стоял, глотая воздух. Когда изувеченное тело достали, его почти сразу положили в мешок и отнесли в технический сарай. После паузы, вызванной ступором всех рабочих, Борисыч прочитал лекцию про пьянство на рабочем месте, а также сказал, что сегодня вечером мы все отчитаемся ему о правилах безопасности. Я смотрел не на него. Я смотрел в тундру. Бескрайнюю, сливающуюся с синим небом. Я чувствовал, а точнее знал. Она ушла. Тундра забрала Диму Щербакова, завернула его голову в адский механизм, раздавив его череп, как головку чеснока. А после застыла, ушла под землю, готовясь к своей полярной спячке. Вечером, после ответа на вопросы по технике безопасности, я пристально посмотрел на Игоря Борисовича. — Дайте мне переехать в вагончик Щербакова. Прям сегодня. Начальник посмотрел на меня строго. — Это чего тебе? Твой вагончик не нравится? Я зажмурил глаза. — Тундра там бескрайняя. Убивает меня. Не хочу на нее смотреть. Не могу. Борисыч пыхтел-пыхтел, но вскоре согласился. — Ладно, давай тащи свои манатки. И чтоб не бухал, как этот бурят. Понял? Я кивнул и направился прочь. Всю оставшуюся смену я спал беспокойно, даже в бытовке Димы. То, что я видел, произвело на меня неизгладимое впечатление, однако больше меня не трогало. Не стучалось ко мне более и не звало к себе. А я ведь... Ждал. И сны мне больше не снились. Все было спокойно. За исключением одного инцидента. Поговаривают, что кто-то забыл закрыть вход в технический сарай, где тело Щербакова ожидало эвакуации на вертолете. Ночью туда, по всей видимости, пришло какое-то дикое зверье. Какие-то тундровые хищники. Или нет. Его тело, что обнаружили следующим утром частично вытащенным из сарая, было разорвано в мелкие куски, словно это была стая волков. Удивительно, что никто ничего не слышал. До конца моей смены не были найдены все останки, на которых где-то оставались куски одежды. Иной раз выйдешь в тундру — а лежит его ребро посреди ягеля, все обглоданное. А думали, что все уже нашли. И все же когда я уезжал, с тоской я взглянул в бескрайний простор полярной ночи. С болью я отметил, что показалась она мне совсем безжизненной. Я ещё долго буду вспоминать как смотрел с вертолета на черноту этой земли, не понимая, что именно утратил здесь. Когда я вернулся в родной город, я решил для себя одно: никаких поездок на Крайний Север. Ни за какие деньги. Не только потому, что боюсь. Просто я для себя решил. Чтобы там я не оставил, не вернусь за ним. Я останусь дома.