Рефлексия

Кажется, с самого детства он чувствовал «это». Что есть — «это»? Сложный вопрос. Найти бы ответ на него, да не получается никак. С какой стороны не зайди, все, к чему приходишь в итоге — голословные происки обезумевшей головы. И как бы не пытался он найти что-то более или менее похожее на правду, каждый раз натыкался на какую-то преграду, на сопротивление в своей пустой голове, какой-то моральный тормоз все время зажимался глубоко внутри в нем, не давая слабины. А так хотелось хотя бы раз нажать на «газ», хотя бы раз позволить себе насладиться всем происходящим, насладиться моментами без вечного сопутствующего в голове: «не притрагивайся», «не думай о том, чтобы взять его за руку», «не засматривайся». Закройся у себя в комнате и не мозоль глаза никому. Ни ему, ни себе. Выкинь зеркало и перестань прихорашиваться каждый раз. Себя тоже выкинь, а то слишком уж ты заврался. Себе самому. Дождь все никак не заканчивался. В ушах отзывалось лишь постукиванием капель об асфальт, недовольным бубнежом и звуками тяжелой борьбы от приставки в чужих руках. Конечно, технике не страшен ливень, Кенма держит его под своей головой, а голову под козырьком остановки. Автобусы отказались ездить по графику, а голова Куроо отказалась работать адекватно, когда плечи соприкасаются так долго и так близко. Отстраниться тяжело, не отстраняться — еще тяжелее. Оставалось лишь наблюдать, вчитываться в диалоги на экране и прокручивать в голове: «а что, если…?». Да ничего. Повезло ему, что с детства был тактильным ребенком, так что его заброшенные руки на шею, ощущение чужой влажной макушки на своей же щеке сопровождается лишь недовольным цоканьем.       — Я скоро уеду.       — Я знаю.       — Будешь скучать?       — Да, пиздецки как, Куроо.       — Врешь.       — Вру. Дай мне доиграть. И Тецуро не сопротивляется, просто замолкает, прикрывает глаза. Потому что знает, что он будет. Будет скучать, когда в школу его будить будет снова мама, а не Куроо, который пришел на час раньше специально для того, чтобы растолкать Козуме, вновь выбравшего вместо здорового сна стабильный вред глазам и психике (Куроо как-то решил поиграть в одну из игрушек Кенмы — кажется, спать он не мог спокойно еще ночи две). Будет скучать, когда никто не придет к нему с чипсами и газировкой, просто потому, что этому кому-то не хочется сидеть дома одному (отец приходит с работы поразительно поздно, Тецуро не может вынести этого беспощадного одиночества, его экстравертная душа жаждет звуков существования под ухом). По крайней мере, Куроо хочет верить в то, что он будет скучать. Хотя бы немного. Хотя бы тогда, когда в очередной раз надо будет обматерить себе под нос Тецуро за то, что тот сделал его следующим капитаном вместо себя.

***

— Есть нечего. — Да как ты живешь вообще? — Ем я днем — в школе, вечером — после тренировки, ужин мама готовит, когда возвращается с работы. Куроо непонимающе выгибает бровь. Даже в их с отцом мужицком логове всегда есть какие-то остатки еды, чтобы тот, кто вернулся раньше, не голодал пока ждет второго. Но у них и нет традиции есть вместе, а у Кенмы с Козуме-сан — есть. Может, в этом причина?       — Тебе стоит есть меньше всякой гадости.       — Хорошо, Куроо-сенсей, я запомню.       — То, что я не хочу, чтобы твои желудок и кишечник загнулись не говорит о том, что я говорю как старикашка!       — Оно и значит, Куроо. Они недолго спорят, пока поднимаются на второй этаж в комнату младшего Козуме. Это даже приятно. Никто не злится на другого по-настоящему, лишь искренняя сублимация своих страхов, эмоций и чувств в ворчании. Тецуро чувствует себя спокойнее, когда знает, что в любой момент может упрекнуть Кенму в чем-то и получить на это максимум цоканье. Никакого осуждения и самобичевания, как получает это он сам от себя. Такой вот акт освобождения через бубнеж.       — Иди домой.       — Дождь еще не кончился.       — Если с твоей шевелюры упадет хоть капля на мою постель — я выкину тебя с окна.       — Твоей постели хуже от такого не станет. Куроо первым заваливается на не заправленную кровать Кенмы, потягивается, украдкой смотрит на то, как Козуме ложится рядом, даже не отрывается от экрана своей игрушки. Это было бы обидно, если бы Куроо знал Кенму меньше, чем сейчас, но так как он с ним бок о бок с самого детства, это ощущается как доверие, а не незаинтересованность. Странные конструкты социализации. Что есть, то есть.       — Она бесконечная что-ли?       — Нет. Ты просто постоянно отвлекаешь меня.       — Я просто хочу с тобой поговорить.       — Говори.       — Ну так неинтересно.       — Тогда поговори интересно.       — Ты вредный.       — Было у кого научиться. Куроо поворачивается набок, дает себе рассмотреть его лицо. У Кенмы обветренные губы и красный нос, покраснения на лбу и щеках от маленьких выдавленных прыщиков, кошачьи глаза и синяки под ними. Он наизусть выучил эту картину, воспроизводит в голове, когда снова думает о том, что делает что-то не так. Но что ему делать? Опрометчивые поступки? Он ведь не глупый. Он рад довольствоваться и тем, что имеет сейчас. Разговорами, ночевками, тренировками и касаниями плеч на остановке. Зачем ему большее? Так ведь? Незачем ведь?       — Ну ты и сволочь.       — Я, по-твоему, сгонял сейчас до щитка и выключил свет?       — Наколдовал.       — Ну хоть глаза портить не будешь.       — Приставка от аккумулятора работает.       — Он почти сел.       — Ты вызвал шаманов, чтобы наколдовать дождь.       — Повторяешься. Куроо чувствует тяжелый вздох со стороны, слышит, как копошиться недовольно Кенма, убирает приставку на тумбочку. На минуту они замолкают, смотрят вперед, пытаясь уловить хоть какие-то очертания предметов спереди. Блэкаут шторы, которые Козуме, по ощущениям, не открывают никогда, пропускают минимальное количество света, недостаточное для того, чтобы видеть друг друга, но достаточное для того, чтобы не совершать глупость, шевелящуюся где-то на подкорке сознания. Кенма поднимается, ворчит, выкидает одеяло с кровати на пол, двигается вбок и хочет лечь снова, но вместе с этим проезжается носом по щеке Куроо. Последний, конечно, «ойкает» для приличия, но опомниться и сконструировать вголове колкую шутку он не успевает, чувствует тяжесть обветренных губ на своих, и в секунду хочет почувствовать неровную кожу и увидеть кошачьи глаза и синяки под ними. Тецуро бы подумал, что это сон, что сейчас он проснется и подумает об этом в душе, но нет. Нет, потому что он прекрасно чувствует, как ударяются зубы, чувствует, как неумеючи они кусают друг друга за губы, понимая, что если свет включится, а они все еще будут совершать что-то такое непростительное — на этом все. Их время ограничено, поэтому Тецуро не будет его терять, поэтому Тецуро обхватит холодными ладонями пылающие щеки Козуме, будет гладить большими пальцами его скулы так, как всегда мечтал, так, будто он в своем самом сладком сне. И именно поэтому Тецуро протолкнет язык, переплетется им с Кенмой, ведь больше он не почувствует этого пьянящего удовольствия, больше не почувствует, как кровь стынет в жилах, а сердце работает на чистом адреналине. Так что же есть «это», Кенма? Что же ты чувствовал с самого детства? Свет включается, и Кенма больше никогда не задаст этот вопрос себе вновь.