я в этой хуйне puppy

сережа лежал на кровати и уже который час листал инсту димы. так же, как и делал это два месяца до этого почти каждый вечер. это уже настолько вошло в привычку, как кофе по утрам или сигарета после ужина, что пришлось даже поставить тайм лимит на инсту, чтобы хотя бы немного стопать это бесоебство. нет, ему определенно нравилось по сотому кругу рассматривать, как длинные пальцы с металлическими колечками то сжимают объектив камеры, то держат сигарету. нравилось разглядывать кусочек прикроватной тумбочки, случайно попавшей в кадр. но в голове щекотало неприятное – это начинало больше походить на одержимость, чем на банальное любопытство узнать, что же из себя представляет оператор, который снял артему такой пиздатый клип. тот самый клип, который кулик показал сереже два месяца назад, и после которого его ни дня не отпускала мысль: каково это – когда эти руки касаются не камеры. ицков в инфополе оказался очень скрытным персонажем – часто прятал лицо за капюшоном, фоткал в основном что-то рандомное, но что обязательно несло в себе какой-то смысл. сережа почему-то ощущал это – дима наделял смыслом любую мелочь, которая попадала в поле его внимания. и от этого хотелось разглядывать еще пристальней, переводить строчки прикрепленных треков, считывать отсылки на линча и кайфовать от того, что угадал. наконец-то в голове сложился небольшой пазл: вуз с красным дипломом, первая сигарета – месяц назад, первый пирсинг – неделю. первая татуировка – тогда же. слишком правильный, слишком невинный. до невозможности. в его профиле было не так много, совсем не так много, как у других, но что-то в нём цепляло сережу так, что он не мог отлипнуть. что-то заставляло заходить снова и снова, хотя в дм лежало куча запросов от красивых малышек, и каждая из них – как молодая бритни. но ему не была интересна уже ни одна из них. после того, как он узнал о кае, все эти яркие, глянцевые, идеальные девочки потускнели. потому что дима был... другим. сережа смотрел на его фотки и чувствовал это почти физически, будто от них пахло чем-то свежим, чистым, невинным. эвкалиптом, лесом, утром. интересно, а в жизни от него также пахнет? дима казался тем самым нежным цветком, который хочется оберегать. и среди этого флера закрытости и непорочности, опасным контрастом, разрывом шаблона, лежало одно селфи. дима на подоконнике, свет падает на острые скулы, припухшие губы, взгляд исподлобья – какой-то щенячий, но губы надуты капризно, дразняще. и вот эта хуйня делала с сережей что-то неадекватное. потому что в этой фотографии читалось то, чего не было во всех остальных. то, что дима прятал глубоко внутри, под слоями нежности и первой сигареты в двадцать семь лет. ну не могло за этим ангельским личиком не прятаться что-то еще. он где-то на подкорке ощущал скрытую ото всех его ебанцу, что этот мальчик из чего-то грязного и настоящего. и теперь мысль проверить эту теорию и убедиться в ней, навязчиво застряла в мозгу занозой. ему пару раз даже снились сны, после которых он просыпался с таким тяжёлым, ноющим жаром внизу живота, что приходилось идти в душ и стоять под холодной водой, пытаясь прийти в себя. сначала серёжа хотел просто предложить ему снять клип на свой трек, но узнав от артема, что он уже этим не занимается, и что вообще-то он сейчас работает у кулика в агентстве, сереже пришла в голову идея. тупейшая, идиотская, но ему, конечно, так не казалось – придумать сказку о том, что ему якобы заплатят 25 миллионов за то, что он снимется в порно. попросить артёма помочь с организацией. прийти на съёмку: весь такой пиздатый, уверенный, надменный, покрутить перед димочкой своим торсом (он же моделил раньше, чего там сложного?), стрельнуть глазками, заставить смутиться. а потом сделать так, чтобы этот щенячий взгляд смотрел на него снизу вверх с открытым ротиком, высунув язык. но когда он вошёл в квартиру и увидел эти зелёные глаза вживую, всё пошло по пизде. он сам не заметил, как в руке нервно сминалась футболка, как пытался лишний раз не столкнуться взглядами, как покрывался нервным потом, когда слышал его просьбу поднять подбородок. и теперь, в 2 часа ночи, когда лучше вообще не принимать никаких решений, он лежал на кровати, смотрел на ту самую сучью фотку димы в сотый раз и чувствовал, что если ничего не сделает – просто взорвётся. пальцы сами нашли в галерее ту самую фотку в портупее. пальцы сами открыли чат и начали выписывать первое, что пришло в голову.

***

9mice:

привет)

хочу в этой хуйне сняться

че думаешь?

02:30

блять. блять, блять. че думаешь? думаю, что это пиздец. еще ничто не сидело так пиздато, вызывающе и правильно, как эти черные кожаные ремешки на твоём голом теле. думаю, что хочу снимать это не для промо, не для денег. хочу для себя. хочу смотреть, как ты двигаешься в этом, как скрипит кожа, как ремни впиваются в твою бледную кожу, оставляя красные полосы. kai4ngel: найс, приноси найдем как обыграть 02:32

9mice:

а в целом че думаешь?

02:32

он реально щас в каком-то бэдтрипе? че он несет… kai4ngel: не понял 02:33

9mice:

ну если не о съемке

как тебе такое

типа просто

нравится?)

02:34

в диминой затуманенной голове абсолютно необъяснимо и опасно проходит параллель между портупеей и его собственной фоткой, сделанной пару месяцев назад. обдумывать эту идею он даже не пытался, и пальцы уже сами быстро искали эту бомбу замедленного действия в галерее. обычное селфи. уставшие глаза, черный худи и… на шее – черный кожаный чокер с шипами. кнопка поделиться, чат с майсом. стук сердца начал отдавать в виски вместе с увиденными двумя галочками, и следом за этим назойливым стуком, его начинает догонять мысль, что это ебаный кринж. еще бы отправил стикер песика, идиот блять. он стыдливо жмурит глаза и быстро прожимает кнопку «удалить для двоих». а, чтобы даже не узнать, что он может ответить на эту хуйню, тыкает еще и на «заблокировать». просто ночное помутнение после тяжелой смены. он вообще его, считай, забайтил этой своей тупой фоткой в тупой портупее. все, в пизду. работа остается на работе, смазливые мальчики – на экране камеры, а селфи в чокере – в альбоме «скрытые».

***

кадров, как решил артем, все-таки не хватило, поэтому в пятницу кай был вынужден снова сидеть в той же квартире, настраивая свое рабочее место. до назначенного для всех времени оставалось еще два часа, как раздался звонок в дверь. он опять стоял в той же наглой расслабленной позе, и на лице сходу рисовалась та самая хитрая улыбочка. — ты рано, я еще не ниче подготовил, — растерянно тараторил дима, пытаясь избежать контакт глазами. — а, ну извини, не мог узнать точное время, ты ж меня заблокал, — сережин тон уже даже не пытался встроиться в официальную беседу между моделью и оператором. хотя обмениваться фотками в два часа ночи, а потом кидать в блок как будто тоже не очень профессионально? — бля, я…, — кай осекся, чтобы не сморозить случайно какую-нибудь глупость, — нам нельзя общаться с моделями. так что, сорри, — выпалив на одном дыхании, он втыкает взгляд куда-то в потолок. — ого, слушай, а у вас там весь список правил такой тупой? или только те, что ты на ходу придумываешь? — сережа, кажется, за неделю понабрался смелости, но это, как назло работало. кай открыл рот, чтобы что-то ответить, но в голову уже ничего умного не приходило. он почувствовал жар, приливший к щекам, и ему захотелось зарыться лицом в ладонях от того, что этот мудак с этой своей довольной рожей все, блять, понял. но ему оставалось только стоять и краснеть под этим спокойным, довольным взглядом. — да ладно, расслабься. я тут кое-че принёс. он сунул руку в свою сумку и достал маленькую черную коробочку. дима смотрел на нее и не мог пошевелиться. сука. заблокировать мало – надо было вообще уволиться. — что это? — он отчаянно попытался спрятать в голосе нотки любопытства и страха от того, что, кажется, он понимал, что там, и от этого становилось еще хуже. — ну, подарок, — сережа кажется сам не понимал, что он несет, даже как будто смутился, переступил с ноги на ногу, — мне показалось, тебе понравится. кай, если честно, хотел сейчас выбежать из квартиры и съебать, куда глаза глядят, лишь бы не стоять здесь, перед человеком, которому он посреди ночи скидывал свою фотку в чокере, который эту фотку видел, и который сейчас стоял перед ним и смотрел так, будто знал о нем больше, чем он сам. — если не захочешь – я заберу, — пауза. голос стал тише, интимнее, — но мне кажется, захочешь. последняя фраза почти выбила равновесие. пальцы дрожали, когда он брал коробку. а когда ее крышка поднялась, у димы будто выкачали весь воздух. тонкий кожаный ошейник. на короткой цепочке, с петелькой на конце. в зеленых глазах сверкнула искра животного страха, смешанная с невинным азартом. и сережа выдохнул. когда ему только пришла эта идея, когда он покупал его, когда вез его сюда в такси – у него еще закрадывались сомнения: что он делает какую-то хуйню, что его больная фантазия накрутила то, чего нет, и когда он придет к нему – через пару минут окажется с позором выставленным на улицу со словами “ты ебанулся?”. но, заглянув в его уже черные, расширенные глаза, он понял. он попал, куда нужно. теперь нужно было помочь понять диме. — ну че, померишь? — слова защекотали что-то под ребрами. сережа видел его слегка дрогнувший кадык. шумно сглотнув, дима прикусывал пухлую налитую кровью губу. и повел медленный осторожный путь взглядом – от ошейника к рукам майса. от рук до петельки. и обратно. сережа еле сдерживается, чтобы не расплыться в довольной улыбке, что он угадал, что это не просто кожа и металл сейчас, это ключик к чему-то заветному. он ловит взгляд димы и, проводя своим от собственных запястий до его шеи, вопросительно вскидывает брови. от этого немого разговора у димы предательски поджимаются губы. ну сука, прям как щеночек в ожидании команды. и сережа больше не может заставлять его ждать, и аккуратно, но уверенно взяв из его рук кожаный подарок, обходит диму со спины. расстегивает застежку, и невесомо прикладывает кожу к его нежной шее, заставив его нервно дернуться, как от ожога. просто держит, давая привыкнуть, или передумать, пока еще не щелкнула застежка, пока они не перешагнули эту опасную черту. кожей подушечек чувствует его сбитый пульс, и приливающий в очередной раз жар к острым скулам. и, блять, если он не прекратит строить из себя невинную сучку, у сережи слетят последние остатки самоконтроля. когда застежка наконец щелкнула, от позвоночника прокатилась стыдливая горячая волна, по каждому нерву до самого копчика. и это уже не оправдаешь обычным интересом. — как тебе? — сережин низкий полушепот отдавался будто под несколькими слоями воды. у димы пересохло во рту, он не мог сейчас вытащить из себя ни слова. он в целом, мало что сейчас мог. — пойдем посмотришь, — сережа все уверенней двигался, проводя ладонью от застежки до диминого поледеневшего запястья. он взял его требовательно и повел в сторону большого зеркала возле кровати. и когда дима увидел отражение – налитые румянцем щеки, блестящие от подступающих слез зеленые глаза, приоткрытый рот с припухшими алыми губами, – ему захотелось натурально взвыть от этой порочной картины. сережа все еще стоял за спиной, улыбаясь так, будто дима – его самый огромный выигрыш в казино. он наклонил голову к его плечу, шепотом обжигая ухо, заставляя всю кожу рядом покрыться мелкими мурашками: — ты, — голубые глаза жадно обвели отражение в зеркале, — просто пиздатый. дима реально готов был расплакаться. а сережа в этот момент понял – он не просто выиграл в казино, он сорвал джекпот, о котором даже не мечтал. и вдруг дима шагнул назад – едва заметно, на несколько сантиметров. но сережа ощутил этот шаг всем телом – как изменилось расстояние, как спина коснулась его груди, как тепло этого дрожащего мальчика обжигало через тонкую ткань. они замерли, оба боявшись пошевелиться, спугнуть этот внезапный момент близости, который они оба даже не могли представить. и, спустя минуту, сережа шумно и сдавленно выдохнул, будто все время ждал именно этого. — умница, — его шепот теперь был еще ближе, в диминой голове практически. и это чертово слово заставило подкоситься колени. буквально, по-настоящему. комната поплыла, ноги стали ватными, и он чуть не скатился на пол. но сережа поймал. испуг на его лице быстро сменился ухмылкой. — падаешь уже? дима хотел огрызнуться, ответить что-то, чтобы вернуть себе хоть немного контроля, но язык не слушался, поэтому все, что он смог – это тихонечко жалобно всхлипнуть. а тело – до сих пор мягкое, висело в его руках, не в силах подняться. сережа чувствовал это. резко, без предупреждения он подхватил его за колени и понес к кровати. — а я еще даже ничего не сделал, — его голос звучал даже как-то ласково, но в глазах уже плясали чертики. дима зажмурился и уткнулся в его плечо, сам не понимая какого хуя, но что-то сейчас заставляло жару внизу живота разгораться сильнее с каждым словом сережи. он нес его до кровати, как что-то драгоценное, опустил на постель так осторожно, будто тот мог разбиться. но в каждом его движении, во взгляде голубых глаз чувствовалось что-то темное, голодное. шелк простыни – мягкий, холодный, заставил замереть. сбитое дыхание все никак не приходило в норму, пульс колотился где-то в горле, висках, отдавался в кончики пальцев, которые сжимали простынь в отчаянной попытке ухватиться хоть за какую-то связь с реальностью, которая сейчас уже плыла. сережа навис над ним, смотрел сверху вниз так, будто ждал этого момента всю свою жизнь, не меньше. и дима смотрел в ответ. наэлектризованный ожиданием воздух давил, и терпеть это было уже просто невыносимо. — сделай уже хоть что-нибудь, — выдохнул он так отчаянно, что в любой другой ситуации провалился бы со стыда. но не сейчас, — пожалуйста. в голубых глазах мелькнуло удивление. и что-то еще… — что? — конечно он знал что, но уж очень хотелось услышать это из этих невинных губ напротив. дима прикусил губу, дышал томно, изнемогая, запретно желая ощутить все, что может с ним случиться, если он отдаст контроль. — все, — шепнул он, — что хочешь. победа. сладкая, пьянящая победа. сережа уже не медлив, опустился к диминой фарфоровой коже и, как голодный лев, впился губами чуть выше обрамляющей ее полоски, там где бешено стучал пульс. на что ему сразу открылся подбородок, закинутый от неожиданного контакта вверх и тоненький скулеж, который дима попытался задавить, снова сжимая губки зубами до алых капель. сережа оторвался от его шеи, чтобы посмотреть в эти затуманенные глаза. дима дышал ртом, прикушенная губа кровоточила, веки чуть дрожали, глаза стыдливо старались не закатиться, и от этого зрелища у майса уже нестерпимо пульсировало под тесной тканью кожаных штанов. — руки, котик, — обжигающе шипел сережа, уже не спрашивая. дима моргнул, не понимая. майс взял его за запястья и медленно, не отводя хищного прищура, поднял их над головой. дима не сопротивлялся. даже блять не думал сопротивляться. его тело жило сейчас своей жизнью, отданной одному лишь дьяволу напротив, и разум почему-то шептал, что это правильно. — держи так, — выдохнул сережа и отпустил. и он покорно застыл с руками над головой, как привязанный. еле осознаваемой мыслью промелькнуло, что даже будь он сейчас привязанный – особенно если так – ему бы пиздец понравилось. сережа усмехнулся краешком губы и потянулся к его футболке. холодные, уверенные пальцы скользнули под ткань – подушечками провели их первый изучающий путь по ребрам, по впалому животу, груди. дима выгнулся резко, как кошка, выпустил сдавленный – но оттого более заметный – стон, и сам испугался этого звука. — тише, — улыбался сережа, — я еще даже не начал. футболка поползла вверх, дима помогал избавиться от нее как мог – приподнимал плечи, изгибался, но руки держал там, где ему сказали. и когда он наконец стянул ткань, сереже открылся вид на что-то получше самых знаменитых картин лувра. бледная, но почти сверкающая изнутри кожа, ребра, едва выступавшие на вдохе, острые ключицы и чуть ниже – грудь. он не ожидал что на таком худом теле она будет такой… живой, почти сочной. мягкие округлости, которые хотелось обвести пальцем, сжать, попробовать языком уже напряженные соски. сережа сглотнул. ему казалось, это мог быть первый раз в его жизни, когда он кончит без рук, вот так, просто увидев его обнаженный торс, приоткрытый в ожидании рот, и шею, обтянутую ошейником. того самого мальчика, который выворачивал сейчас всю его сущность дьявольской стороной наружу. — блядь, ты, — тяжелее этого вдоха был только налитый ожиданием член, — просто пиздец какой красивый. металлическая петелька теперь поблескивала на впалом животе, умоляя сережу наконец-то взять её в руку. он пока еще совсем немного потянул её наверх, так, чтобы дима слегка вскинул подбородок. опустившись к искусанным, вспухшим губам, он застыл в миллиметре от них, задумавшись на секунду – можно ли? имеет ли он право сделать этот развратный, животный, уже перешагнувший все границы момент еще и интимным, почти нежным. будто это значило коснуться самого сокровенного. но дима сам потянулся. он коротко дергался от каждого действия, и, все еще не вскрывая всего греховного, ангельски нежно простанывал сереже в рот, руки вдруг сами опустились и легонько впились в его плечи. сережа оторвался. — я не говорил опускать. и, опустив смущенные глазки в сторону, дима послушно поднял руки обратно. оглаживая вновь открывшуюся ему грудь, пальцы уже собственнически сжимали мягкую кожу, остановившись возле затвердевшего соска, очерчивая вокруг него круги, и не сдержавшись немного сжав так, что дима обиженно, но с плохо скрываемой ноткой удовольствия, поджал губы и пискнул. это открыло в сереже новое, неконтролируемое желание опуститься к темным вишенкам и очертить их теперь влажными губами, чутка оскалив и коснувшись зубами, задевая холодком металла, играясь, как дьявол изводя расхристанного под ним ангела, доставая из него все порочное, что он отчаянно пытался удержать. — сере-е-жа, — тихонечко протягивает дима, уткнувшись в собственное плечо. — что-то хочешь, сладкий? — майса уже самого вело так, что изо рта лились словечки, прямиком из низкопробного порно. дима не мог ответить, он покусывал кожу на собственном плече от удовольствия и нетерпения, виляя бедрами, сминая простынь под собой. он хотел, чтобы сережа взял его со всей своей грубостью и выебал, как самую грязную шлюху. но этого он ни за что не скажет. даже себе. к его счастью, сережа сам еле контролировал остатки своей выдержки, поэтому снизу донесся звук расстегивающейся ширинки. джинса была стянута ловким движением, но сережа остановился на уровне диминых лодыжек. да, он и сам уже неоправданно долго хотел вдалбливать его сейчас в кровать до беспамятства, но откуда-то взявшаяся в нем нежность и желание собственничества, заставили остановиться, провести губами и мягко чмокнуть димину дрожащую ножку. горячими поцелуями-полуукусами, оставляя влажные следы, он добрался до внутренней стороны бедра, впиваясь ногтями в нежную кожу до красных отметин. по щекам димы теперь стекали горячие соленые дорожки, он изнемогал так, что захныкал, как какая-то сучка, от невыносимых ласк. оторвавшись от диминых ног, как хищник от добычи, сережа поднял глаза, чтобы увидеть реакцию сверху, которую он бы выгравировал себе на внутренней стороне виска, будь такая возможность. обнаженный, в одном кожаном ошейнике, покрывающийся редкой тряской. слезы отблескивали, губы припухшие, пальцы над головой сжимают красный шелк. и на фоне всей порочности его тела, на лице – это детское, почти капризное выражение. — пиздец ты сучий, — выдыхает он, — это не ты должен снимать, а тебя. хлопнув длинными ресницами, дима играючи, но даже вроде искренне спрашивает: — правда? проглотив этот его взгляд, сережа кивает, упиваясь моментом. — тогда иди к камере, — все также невинно шептал он, растягивая слова, будто сам боялся, что говорит их. ему что, блять, послышалось? — серьезно? сладенькая улыбочка, уже очень плохо скрываемая димой, отвечала за него, поэтому он молчал и только продолжал часто моргать, не отводя глаз, зеленеющих с каждой секундой сильнее. сережа нехотя отрывается от налитых ляжек, и подходит к камере, не особо понимая, что дима задумал. — включишь запись? чего нахуй? мозг отказывался обрабатывать эти слова. дима, который еще пять минут назад краснел от каждого слова, отводил глаза и прятал лицо, сейчас предлагает ему…что? — включи запись, сверху кнопка, — повторил кай спокойно. длинные руки, которые еще недавно были послушно закинуты за голову, сейчас расслабленно лежали вдоль тела, игриво вырисовывая круги на шелковой простыне. а в глазах, сережа был готов поклясться, не оставалось уже нихуя невинного. в них сейчас горело то самое, что он чувствовал все это время, что он искал его фотографиях, в случайных жестах. то, ради чего он и пришел сюда. в кожаных штанах стало до боли тесно. — еба-а-ать, — выдохнул сережа и, все еще слабо веря, что это не сон, шагнул к камере и нажал на запись. пальцы, которые сейчас нервно и неловко теребили губу, потянулись к тумбочке, медленно достав и сомкнув бутылек смазки, замерли на секунду, решаясь или дразня сережу, заставляя ждать. сережа сглотнул, чувствуя, как руки уже с трудом держат камеру, он даже не был уверен, что снимает в фокусе. все просмотренное им порно можно было спокойно сносить со всех площадок, потому что оно было полной хуйней по сравнению с тем, что он видел на экране. казалось, если бы дима даже просто лежал и смотрел в объектив, сережа плыл больше, чем с сотен девчонок, с которыми он спал. острые коленки чуть разъехались, скользя по шелку, в стороны. сначала неловко, потом шире. еще шире, позволяя майсу увидеть все – бледную кожу внутренней стороны бедер с оставшимися на ней его следами, и то, как напрягались мышцы внутри от ожидания. дима отвел глаза куда-то в бок, на свечи, на шторы, но не в объектив. и опустил руку, скользнув от колена вверх невесомо, проведя там, где минуту назад сережа мазал губами, и слабо вздрогнул от собственного прикосновения – или от воспоминания? – и выдохнул сквозь зубы. наконец прозрачная жидкость с ароматом клубники разлилась на длинные пальцы, поблескивая в свете свечей, и пальцы осторожно коснулись входа. прикусив губу, дима медленно, очень медленно начал вводить первый. он слегка зажмурил глаза, от стыда или удовольствия боли – сережа уже нихуя не понимал – давая себе привыкнуть к давлению. он двигал пальцем робко, как будто изучал свое тело впервые, и его шумные вдохи отдавались в сереже тянущей болью желания. второй палец вошел легче, кай уже не жмурился, но все еще смотрел куда-то в сторону – на сползающую простыню, на собственные колени, разъезжающие достаточно широко, чтобы сережа видел, как двигаются пальцы внутри, как мышцы сжимаются вокруг них, как блестит смазка на коже. подбородок закинулся вверх, когда он нашел нужный угол, бедра непроизвольно дернулись навстречу собственной руке. но потом, смазки ощутимо стало не хватать. пальцы застыли внутри, будто не понимая, что делать дальше, будто сценарий обрывался на самом интересном месте и нужно было импровизировать. и дима издевательски медленно вытащил блестящие, влажные, но уже не скользящие так легко, как хотелось бы, пальцы и поднес их к лицу. от этого зрелища сережа чуть не подавился слюной: кай запускал пальцы сквозь пухлые губы в рот, глубоко, обводя языком костяшки, смачивая каждую фалангу. а смущенные зеленые глазки смотрели куда-то в пол, хлопая чуть влажными ресницами. пальцы вышли из невинного ротика с нитью слюны. как можно делать такие вещи с таким блять невинным лицом? от этого контраста все оставшиеся, если они вообще были, приличные мысли сбиваются в один тяжелый комок и сгущаются теплом где-то внизу живота, рассудок мутнеет. влажно блестящие длинные пальцы снова спускаются вниз. направив объектив прямо на них, сережа ловит крупным планом татуировку на фалангах. и тут уголок рта ползет наверх в ухмылке, потому что набитое «holy» блестит ярче почти издевкой на фоне того, что происходит на деле. третий палец вошел скользко, глубоко, до упора, растягивая до того сладкого предела, когда тело выгибается само, дыхание застревает в горле, а глаза застилает туманная пленочка. но этого все равно мало. он поднимает расплавленные, влажные глаза и стреляет прямо в объектив, прямо в сережу, и в нем теперь только вызов, только игривая, порочная радость от того, что на него смотрят, что его снимают, что он свел этим с ума, и сладкий голос выдыхает в тишину: — ну как? ну просто последняя сучка. на лице майса поднимается довольная хищная улыбочка и он, не останавливая записи, медленно поднимается с кресла. — пиздец, — голос садится в хрип, — ты просто пиздец, дим. кай улыбается довольно, сыто, и вдруг его взгляд падает куда-то в сторону, на пол, туда, где валяется розовая сумка гуччи, из которой торчит кусок черной кожи. — а ты принес…, — голос срывался, дрожал, — ну, хуйню эту свою? сережа прослеживает его взгляд и усмехается сильнее. — хочешь, чтоб я надел? кай молчит, только моргает часто-часто и снова покрывается краской. — слова, дим, — опять этот тон, от которого хотелось скулить, стоя на четвереньках, — в этот раз придется ответить, заблокать уже не получится. — хочу, — моргнул неловко, но в этом слове читалась вся его сущность, которая хочет еще больше, чем сережа мог себе представить, и которая ждала этого момента, наверное, всю жизнь, просто не знала, как попросить. подойдя к сумке, майс достает из нее портупею – черную кожу, металлические кольца, ремешки, пряжки, всю эту херню, которую покупал два дня назад в каком-то секс-шопе, чтобы сделать кучу фоток и сводить ими с ума девчонок в своей инсте, но ее новое предназначение ему нравилось куда больше. — руки убери, — кидает сережа, заметив как дима жадно сжимает кожу бедра, — и смотри. ты же любишь смотреть. вернув руки за голову, впиваясь в изголовье кровати, дима всматривается в каждое движение напротив с переполняющим все внутри восхищением. щелчки застежек кожаных ремешков отдавались в ушах выстрелами, целящимися во что-то темное и скрытое внутри, и каждый из них мог стать последним. еще чуть-чуть казалось и разорвет все шаблоны. черная кожа ложится на плечи сережи, обхватывая каждый мускул, подчеркивая узкую грудь, перекрещиваясь на спине ремешками, спускаясь ниже, к бедрам, обтянутым все теми же кожаными штанами. портупея сидит на нем так, будто создавалась именно для этого момента, для того, чтобы вот так стоять перед распластанным на кровати мальчиком и видеть в его глазах отражение собственного безумия. майс медленно подходит к кровати, все его движения теперь, в обрамленной ремешками коже, в теплом свете свечей, выглядят пиздец грациозно, пугающе красиво, хочется смотреть, хочется, чтобы он шел так вечно и чтобы побыстрее приблизился. сережа берет димину дрожащую ладонь и кладет себе на грудь. — трогай, — разрешает тихо. кай ведет пальцами по ремешкам, по пряжкам, по металлическим кольцам, изучает благоговейно, будто не веря, что можно. что это – для него. холод колец заставляет едва заметно дернуться, да и вообще каждое касание для него сейчас ощущалось как-то слишком. тело майса в кожаных ремешках было настолько запретно-желанным, будто открыл сейф и проводишь пальцем по металлу пистолета, слишком круто, но боишься выстрела. спусковой крючок опускается вместе с движением пальцев к резинке кожаных штанов. на мгновение они замирают в благоговейном ожидании. застывают оба на этой границе в запретную, манящую окунуться с головой и бесповоротно, бездну, и уверенная ладонь сережи накрывает неловко подрагивающую димину и, сделав выбор за двоих, проводит вниз, к самому дну их совместного ада. сплетенные горячие руки стягивают с сережиных ног разделяющую их возбужденные тела ткань, следом на пушистых коврик слетают боксеры, и они оба оказываются полностью открытыми друг для друга. дима в очередной раз растерянно хлопает ресницами, ожидая разрешения или приказа, боясь действовать дальше. хотя его глаза, зеленеющие сильнее, кричали о том, как он хочет прикоснуться. пальцы сережи снова находят цепочку ошейника и медленно начинают наматывать её вокруг своей ладони. металл звенит с каждым оборотом, сокращая расстояние, учащая удары диминого сердца в предвкушении чего-то, чему он еще не дал названия в голове, покрывая поясницу мурашками. и вместе с цепочкой, оборачивающейся вокруг его руки, внизу живота димы все тяжелее закручивались узлы с такой же тянущей сладкой болью. вдох становится глубже от того, что неизвестно сколько их еще осталось. он смотрит, как легко сережа держит в одном сантиметре натяжения его жизнь, но дима не чувствует страх. он знает, что сережа может сделать всё, но не делает. каждое его движение – не чтобы причинить боль, а чтобы дима почувствовал себя его. он чуть тянет, ошейник сдавливает шею слабо, но так, что мир димы сужается до этого действия, плывет и плавится, заставляя закрыть глаза и провалиться в другую реальность. — смотри на меня, — но тихий властный шепот возвращает. влажные зеленые глаза цепляются за голубые, найдя там и власть и какое-то обожание, и пляшущих чертиков, под чей контроль дима был готов сейчас отдаться целиком, и он падает-падает-падает в этот манящий омут. и сережа смотрит, сам не понимая что, пытаясь разглядеть сквозь зелень мокрых глаз. — не боишься? – чуть сильнее сжимая в руке цепочку, почти ласково спрашивает, давая и себе и ему последнюю возможность передумать. дима улыбается, едва заметно, краешком губ, из которых сейчас вылетает шепот, в котором все – доверие, отдача, готовность провалиться в этой бездну с головой без сомнений, отдать весь контроль, все страхи в руки этого демона, лишь бы он никогда не отпустил: — нет. — пиздец, — выдыхает сережа, и тянет медленно, плавно, давая диме прочувствовать каждую секунду того, как воздух становится чем-то, что нужно заслужить. оба упиваются этим моментом. дима никогда, никогда и никому не хотел отдаться и подчиняться так, целиком и без остатка, со сладким ужасом в груди и счастливой улыбкой на губах, так, что заставляло скулить и тянуться ближе, даже когда воздуха уже нет, потому что только под ним – это пиздец как хорошо. а сережа чувствует, как внутри поднимается что-то, чего он сам в себе не знал, не просто похоть или желание, а пугающее желание владеть. даже не телом – душой, каждым вздохом, каждой секундой, когда дима смотрит на него снизу вверх этими огромными доверчивыми глазами. свободной ладонью он сжимает, поглаживает под коленом димы, отводя его чуть в сторону и закидывая себе на спину одну ножку. потом вторую. икры касаются холодных ремешков портупеи, ноги дрожат, но стараются послушно держать заданное положение. — хо-ро-о-ший, — он мазанно проводит большим пальцем от скулы до подбородка, отпускает петельку, пока тот жадно глотает полуоткрытым ртом воздух, блядски закатывая глазки в неге похвалы, ластится к его ладони как щеночек, и когда тело под ним становится податливым, размякшим, готовым принять что угодно, сережа вслепую находит смазку, оставленную димой где-то на простыне. прохладные, скользкие капли стекают на разгоряченную головку, вырывая из сережи шипение от контраста. еще секунда, и головка скользит по растянутому для него входу, дразня и заставляя диму податься бедрами навстречу. изнемогая уже от желания дать ему то, что он так отчаянно просит, сережа делает первый грубый толчок вместе с сильным натяжением ошейника. узость встречает приятная, почти неожиданная. жалобный скулеж врывается окутывающей волной в сережино ухо вместе с легким укусом мочки, и от этого звука боли и удовольствия, у него внутри все переворачивается. он выходит почти полностью, потянув за собой цепочку, намотанную на кулак, чувствуя, как дима сжимается вокруг него в поисках потерянной полноты. — пожа-а-луйста, — молебно вытекает из пухлых губ. — пиздец ты, — ощущений уже столько, что слова не справляются. — сере-е-е-жа, — слезы катятся соленые, горячие, стекают по подбородку, буквы вылетают грязно, стыдно, но уже давно похуй. — закрой рот, умоляю, — откинув в накаленном возбуждении голову шипит сережа, следом впиваясь зубами в губы, из которых выходившие слова сейчас звучали так по-сучьи, что держать всех своих бесов было уже не то что тяжело, просто сука невыносимо. они рвались наружу, хотели этого срывающегося голоса, этих слез, этой власти. и он делает еще один толчок жестче, грубее, глубже, заводя руку с цепочкой ошейника диме за голову, чтобы вплести пальцы в черную копну волос и оттягивает их назад. дима выгибается, крепче сжимая крупными ляжками узкую талию над ним, открывая в себе новую сторону стыдливого унижения, от которого испытывал непередаваемое и самое сладкое удовольствие. боль во всех мышцах ощущалась особым видом блаженства из-за изощрённой пытки над ним. — не думал, что тебе так понравится, — хрипло от собственного возбуждения тянет майс, ощущая как тело под ним отзывается на каждое его действие, выгибается и сжимает его, пульсирует вокруг. не то, чтобы дима сейчас хотел откровенничать, но слова вылетают сами: — я….тоже. — у тебя еще не было такого? — в голосе сережи не просто любопытство, что-то жадное, ревнивое, собственническое. дима мотает головой чуть-чуть, насколько позволяет хватка. — никогда. — а вообще, ну …, — он не знает как продолжить, сказать «с парнями» пиздец кринжово, плоско, не про то, что сейчас между ними, но дима, кажется, понимает. — ты первый, — шепчет дима. и от этой правды у сережи буквально сносит крышу. палец медленно проводит по диминой щеке, собирая соленую дорожку, ведет дальше к виску, к скуле, к подбородку. потом ниже – по шее, ключицам, очерчивая каждую косточку, запоминая на ощупь какой он – под ним, в этот момент. дима вздрагивает, дышит рвано. ладонь сережи добирается до талии, по бедрам, сжимая, разминая, оставляя красные следы, помечая, сжимает упругую задницу, тянет на себя, сокращая и без того короткое расстояние между ними во что-то еще более глубокое, более интимное, еще более невозможное. димины бедра приподнимаются навстречу, без просьбы, сами, просто потому что он тоже хочет быть еще ближе, слиться в одно целое. он входит снова во всю длину, чувствуя, как дима принимает его целиком, не только телом, а чем-то большим, чем можно объяснить словами. сережа пытается двигаться еще осторожно, держа темп, но с каждой пульсацией становится все тяжелее – внутри слишком горячо и тесно. каждый нерв покалывал удовольствием, каждый толчок отдавался в теле и голове самой сладкой негой, ебанутым фейерверком возбуждения, торкало сильнее, чем самые отборные косяки. димины мычания перерастают в откровенные, заливистые стоны, которые он уже не сглатывает, а протягивает ему в ухо. и для сережи – это не просто звуки, их хотелось записать, чтобы переслушивать, наложить на бит и сделать музыкой всей своей жизни. — еще, — сладенько шипит куда-то в шею дима. от этих блядских просьб, голова уже была полностью в отключке, но опустив голодный взгляд на него, просящего, выгибающегося в одном только желании получить больше, глубже, закатывающего глазки, когда натягивается петелька, пережимая весь доступ к кислороду, вызывая у него эту улыбочку – сережа вспоминает, что был прав, но что знать слаще всего, что это именно он открывал сейчас в этом невинном мальчике новую сторону, после которой он уже никогда не сможет притворяться кем-то другим. он смотрел, как дима выгибается и умоляет, как он отчаянно хочет его, и сережа видел это сотню раз. он давно привык быть для всех желанным, что любая может от одного только его взгляда расставить перед ним ноги, но то, что происходило сейчас – не просто секс. он ощущал на каком-то неосознаваемом уровне, что эта связь гораздо больше простого животного желания, что после этого они будут связаны этой цепочкой, невидимыми нитями до конца жизни. в этой постели они оба сейчас отдавали душу дьяволу, чтобы стать наконец собой и перестать надевать маски. цепочка снова натягивается и ровно в тот момент, когда воздух снова отбирается, когда дима чувствует, как ошейник сдавливает горло, как глубоко внутри него сережа, до предела, до той точки, где уже не понять, где заканчивается боль и начинается сладкое наслаждение, где заканчивается он сам и где начинается сережа, – еще толчок. в глазах темнеет, дрожащие пальчики вцепляются в кожаные ремешки на сережиной спине, он втягивает воздух ртом жадно, со всхлипом, и снова выдыхает в просьбе, читающейся всем его податливым телом, умоляя снова заполнить эту пустоту, оставшуюся после того, как сережа заставил забыть, как дышать без него внутри. тонкий, совсем щенячий димин скулеж отскакивал от стен и влетал обратно в уши, дразнящий и щекочущий стенки мозга, грудной клетки, заставляющий мышцы живота сокращаться сильнее, переливаясь волной, с каждым звуком требуя войти в него еще глубже, еще отчаяннее. — блять, ты еще язык высуни, — майс язвительно шипел, так, будто высунутый язычок из надутых губ вкупе с кожаным ошейником на голое тело – это не единственное, что он хотел видеть не только сейчас, но и всю оставшуюся жизнь. в колени отдавала стреляющая сладкая дрожь, мысль о том, что сережа – первый, чьи прикосновения вызывали в его теле такую яркую, ни с чем не сравнимую реакцию, билась в виски, но почему именно он – тот, кому хотелось подчиняться и доверить самое главное – возможность дышать, он подумает явно не сейчас. — дим…, — гласная срывается, пока сережу пульсирующе горячо и узко сжимает внутри. дима чувствует, как возбуждение рвется наружу, но он держит его из последних сил, потому что хочет закончить вместе, хочет, чтобы сережа разрешил, чтобы они слились в одно этим взаимным актом наслаждения. но сережа выходит, резко, полностью, тяжело дыша. и в этот момент диме приходит в голову самая больная хуйня, но он уже давно не контролирует свои действия, поэтому опускается ниже, сползая по кровати, пока его лицо не оказывается напротив, и смотрит снизу вверх. он медленно открывает рот, сначала чуть-чуть, чтобы показать влажный, розовый кончик языка, выглядывающий из-за пухлых губ. потом шире, выпуская язык наружу, кладя на нижнюю губу. кончик едва подрагивает, будто дима сам не верит, что делает это. и в этом его виде, в готовности принять, было столько выстраданной красоты, что у сережи внутри обрывается. он кончает прямо на этот язык. горячими, густыми каплями, попадая на губы, стекая на подбородок, этот блядский ошейник, на грудь, покрывая и делая его своим окончательно. дима слегка зажмуривается, ощущая как по лицу растекается теплое, липкое, чувствуя вкус, чувствуя его, медленно убирает язык, сглатывая, не торопясь собирая с губ остатки, будто запоминая. и улыбается сладко, довольно, с этим вкусом на языке и ощущением принадлежности. судя по издевательски-невинному натурально сияющему взгляду зеленых глаз, он только этого и хотел. — пиздец, дим, — отдышавшись от этого зрелища, шепчет сережа, поднимая его за плечи на уровень со своим лицом, — ты даже не представляешь, какой ты щас охуенный. тишина после ласкала оголенные нервы, обнимала, димин затуманенный взгляд нежно скользил по сережиному размявшему в оргазменной неге телу, и вдруг упал на красную мигающую точку перед ними. — блять, сереж, — выдохнул дима как-то слишком довольно, — камера. сережа лениво повернул голову, вспомнив, что он, вообще-то забыл выключить запись. или он и не собирался это делать. — думаю, это лучшее, что ты снял в своей жизни, — усмехнулся сережа. — а ты не охуел ли? — димин тонкий пальчик игриво тыкает ему в грудь. в мышцы наконец опустившихся от изголовья кровати рук отдавало ноющей, но уже нехуй скрывать, приятной болью. он осторожно повел их к сережиным плечам. — можно? — и снова этот взгляд песика, ожидающего ласки. шумно хмыкнув, сережа сам резко, но с какой-то внезапной нежностью вцепляется в его запястья и кладет себе на плечи. довольная улыбочка красуется на ангельском личике, и дима ластиться к разгоряченному телу, утыкается носом в уже пиздец любимые звезды на шее, прерывисто глотает воздух вперемешку с запахом пота, секса и сводящей с ума сережиной кожи. разрешает себе в очередной раз жалобно-довольно поскулить в ухо, как подобранный с улицы щеночек, который всю жизнь ждал своего хозяина. и теперь он готов ради него на любые команды. — а ты…, — дима запинается, будто все, что было минутой раньше оказалось помутнением сережи, и перед ним сейчас снова эта невинная мордашка, — поцелуешь меня перед тем как уйдешь? — если я уйду сегодня, ты пойдешь со мной, — властная ладонь ложится на димин затылок, притягивая к себе со всей нежностью, легонько поглаживая, сплетая пальцы в черных прядях, и сережа сливает их губы в поцелуе, который сейчас казался возвращением домой. еще несколько минут назад дима задыхался от этих рук, но сейчас и, кажется теперь навсегда, мог дышать только в них.

но вот эта сука секси,

I wanna be your dog,

хочу быть твоей собакой