По воле Йаванны

      Ветер на склонах Эребора стих, словно сама гора затаила дыхание. Только что отгремела битва, и в ушах Бильбо всё ещё стоял звон клинков и предсмертные крики, но здесь, у подножия, было почти тихо. Пахло гарью, железом и кровью, и этот запах, казалось, пропитал его одежду насквозь.       Он стоял, глядя на массивные врата, из которых только что вынесли тело. Тело Торина. Он не пошёл за ними. Не мог. Он остался здесь, сжимая в кулаке то, что осталось от Короля под Горой. Прядь чёрных, жёстких волос, перевитая золотой нитью — он отрезал её сам, когда никто не видел, когда все гномы склонились над Дубощитом. А в другой руке — маленький, гладкий жёлудь. Подарок. Обещание, которое теперь никогда не исполнится. Глаза щипало, но слёз не было. Внутри всё словно окаменело. — Мистер Бэггинс!       Бильбо вздрогнул и обернулся. К нему, тяжело ступая, подходили гномы. Балин, седобородый и мудрый, сжимал в руках небольшой, окованный железом сундучок. За ним шли Двалин, Глоин и другие. На их лицах читалась усталость, скорбь, но что-то ещё... Бильбо не мог разобрать. Может быть, облегчение? Нет, не может быть. Как можно чувствовать облегчение, когда Торин мёртв? — Хоббит, — голос Балина был хриплым, но тёплым. — Мы искали тебя. Мы должны... мы хотели...       Он протянул сундучок. Тяжелый. Бильбо машинально взял его, даже не взглянув на крышку. — Это твоя доля, — как и обещали. Четырнадцатая часть сокровищ Эребора. Ты заслужил это, Бильбо.       Бильбо опустил взгляд на сундук. Золото. Целая гора золота. Тот самый металл, который свел с ума Торина, который встал между ними стеной. Сейчас он казался Бильбо просто холодным, тяжёлым грузом. Мертвым. Как Торин. — Спасибо, — его собственный голос прозвучал глухо и чуждо.       Балин мягко коснулся его плеча. — Ты должен кое-что понять, Бильбо. О Торине. Он теперь с Горой. Он стал частью Камня. Для нас это значит, что он жив. Пока стоит Эребор — он будет жить.       Бильбо кивнул, но ничего не понял. Для него эти слова значили только одно: Торин похоронен под горой. Навеки. — Прощайте, — прошептал он, когда гномы ушли. Он разжал кулак и посмотрел на прядь волос. Чёрные, жёсткие, они блестели на солнце. Он аккуратно, дрожащими пальцами, привязал её к стебельку жёлудя. Так они и будут вместе. Маленький росток будущей жизни и память о той, что угасла.       Бильбо спрятал жёлудь с прядью в нагрудный карман, ближе к сердцу, и, не оглядываясь больше на Эребор, побрёл вниз по склону. А высоко в горе, в зале, где на каменном ложе покоился Король под Горой, веки Торина Дубощита дрогнули. Камень под его ладонью, в которой был зажат Аркенстон, едва заметно потеплел. Гора приняла своего короля, но не забрала его. Она лечила его, делилась с ним своей древней силой. Но Бильбо Бэггинс об этом не знал. Он уходил, унося с собой лишь жёлудь, прядь волос и разбитое сердце.

***

      Дорога до Шира оказалась длинной. Гораздо длиннее, чем Бильбо её помнил. Или, может быть, дело было не в дороге, а в нём самом. Ноги несли его вперёд, но сердце так и осталось лежать где-то под серыми сводами Эребора.       Гэндальф ехал рядом молча. Мудрый маг не докучал расспросами, лишь изредка поглядывал на хоббита из-под густых бровей. И Бильбо был благодарен ему за это молчание.       Чем ближе они подъезжали к знакомым зелёным холмам, тем страннее становилось у Бильбо на душе. Вотвот знакомая тропинка, вот Хоббитон раскинулся перед ним, как игрушечный городок: круглые двери, яркие садики, дымок над трубами. Он слез с пони и побрёл пешком. А потом свернул на знакомую тропинку, ведущую к Бэг-Энду, и остановился как вкопанный.       Тропинка была истоптана. Множество следов, больших и маленьких, вели к его двери. А дверь... дверь была распахнута настежь. Из неё доносился шум, грохот, чьи-то голоса.       На лужайке перед его норой творилось нечто несусветное. Вся его мебель, все его вещи — стулья, столы, кровати, сундуки, кастрюли, книги, картины — были вытащены наружу и разложены, развешаны, расставлены прямо на траве. Как на ярмарке. Вокруг суетились хоббиты. Кто-то уже увязывал в узел его любимые шторы. Двое верзил с трудом выволакивали его кресло у камина, то самое, в котором он так любил сидеть с книжкой. А на крыльце, заложив руки в бока, стояла Лобелия Саквилль-Бэггинс собственной персоной. — Бильбо Бэггинс официально признан погибшим, — объявила она при виде Гэндальфа. — Мы, его ближайшие родственники, имеем полное право распорядиться его вещами по закону. — Признан погибшим? — переспросил Гэндальф. — Кем признан? — Все вещи теперь... — начала Лобелия. — Все вещи теперь, — раздался тихий, усталый голос, — чьи?       Лобелия замерла. Медленно, словно у неё заклинило шею, она повернула голову в сторону тропинки.       Бильбо вышел из за куста орешника. Грязный после долгой дороги, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, в выцветшей куртке, которую когда-то ему подарили гномы. Но это был он. Живой. Настоящий.       На лужайке воцарилась мёртвая тишина. — Бильбо... — выдохнула Лобелия. — Бильбо, дорогой мой! А мы тут... мы тут прибирались! — Я вижу, как вы переживали, — тихо сказал Бильбо. — По моим ложкам.       Он обвёл взглядом лужайку. Его книги валялись в пыли. Его любимое кресло, поцарапанное, стояло вверх ножками. А потом он посмотрел на Лобелию и сказал устало: — Забирайте. Всё, что уже унесли, забирайте себе.       Она выпучила глаза. — Что? — Забирайте. Мне это больше не нужно.       Он нашёл на траве свою трубку, поднял, отряхнул и направился к двери. Хоббиты расступались перед ним, как море перед кораблём. Внутри было пусто, голо и сиротливо. Только кресло у камина — его не смогли вытащить, бросили. Бильбо подошёл, перевернул его, устало опустился в продавленное сиденье. Из кармана достал жёлудь. Маленький, гладкий, с привязанной к нему чёрной прядью. — Мы дома, — прошептал он, глядя на холодный очаг.       В дверях показался Гэндальф. Подошёл к камину, щёлкнул пальцами — и в очаге весело заплясал огонь. — Дрова-то они не унесли, — усмехнулся маг. — Счастье ещё.       Бильбо благодарно кивнул. — Гэндальф, — тихо спросил он, глядя на пламя. — Как думаешь... Торину понравился бы Шир?       Маг долго молчал, глядя на хоббита из-под нависших бровей. Потом тяжело вздохнул и опустился на корточки рядом с креслом. — Думаю, он назвал бы его слишком зелёным и слишком тихим, — наконец сказал Гэндальф. — Но, возможно, именно поэтому он бы его и оценил. После всего.       Бильбо слабо улыбнулся и спрятал жёлудь обратно в карман.       Прошло несколько дней.       Бильбо потихоньку обживался заново. Купил новую мебель — не такую богатую, как прежде, но удобную. Книжные полки заполнились томами, в кладовой появились припасы.       Но всё это было как во сне. Настоящим, живым, тёплым был только маленький предмет, который он носил с собой неотступно. Жёлудь с прядью волос Торина. Он часто доставал его, рассматривал, гладил пальцем чёрные жёсткие волосы. Разговаривал с ним по вечерам, сидя у камина. Рассказывал о Шире, о соседях, о том, как цветут яблони. Жёлудь молчал, но Бильбо становилось легче.       А потом, на третью ночь, ему приснился сон.       Он стоял на зелёном холме, а рядом был Торин. Не тот, умирающий, — прежний Торин, каким он был в лучшие моменты их пути. Сильный, гордый, с огнём в глазах. — Посади его, Бильбо, — сказал Торин. — Не бойся. Я там, где ты меня посадишь.       Бильбо проснулся с мокрыми щеками. За окном только начинало светать, птицы робко пробовали голоса. Он сел на кровати, сжимая жёлудь в кулаке, и понял: пора.       Утро выдалось ясным и прохладным. Весна уже вступала в свои права: набухли почки на кустах, трава ярко зеленела, а в воздухе пахло влажной землёй. Бильбо вышел в сад. Выбрал место на пригорке в дальнем конце — там, где открывался вид на зелёные холмы Шира.       Вернулся в дом, достал ножницы, тонкую бечёвку, лопатку. Потом вынул из кармана жёлудь и долго смотрел на него. — Ты прав, Гэндальф, — прошептал он. — Я не могу держать тебя в кармане вечно. Ты должен жить.       Он взял ножницы и, помедлив, отрезал маленькую прядь своих волос — мягких, курчавых, медово-каштановых. Потом осторожно развязал узелок, которым была примотана прядь Торина. Чёрные волосы блеснули на солнце. Бильбо сложил две пряди вместе. Свою и Торина. Светлую и тёмную, мягкую и жёсткую, хоббичью и гномью. — Вот так, — сказал он дрогнувшим голосом. — Теперь мы все вместе.       Он обвязал обе пряди вокруг стебелька жёлудя, крепко, но не туго, чтобы не мешать росту. Потом завязал маленький узелок. Вышел в сад, выкопал ямку, опустил жёлудь. Чёрная и светлая пряди обвивали его, как объятия. — Расти, — прошептал Бильбо. — Расти большим и сильным. Как он. — Засыпал ямку землёй, примял ладонями, полил водой. Потом сел на траву рядом и долго смотрел на это место. — Ну вот, — сказал он. — Теперь ты дома.       Лето в тот год выдалось на диво жаркое. Солнце палило с утра до вечера, небо оставалось безоблачным. Хоббиты попрятались по норам, задёрнули шторы и только охлаждались, обмахиваясь лопухами.       Бильбо тоже спасался от жары как мог. Но каждый день ходил в сад — туда, в дальний конец, где на пригорке зеленело нечто удивительное.       Дуб рос.       Мало того — он рос с такой скоростью, что у Бильбо захватывало дух. За какие-то пару месяцев тонкий росток превратился в крепкое деревце, уже достававшее хоббиту до плеча. Листья на нём были крупные, сочные, тёмно-зелёные. — Так не бывает, — бормотал Бильбо, стоя перед деревцем и трогая пальцем гладкий ствол.       В тот день было особенно жарко. Бильбо, как обычно, пришёл к дубу и опустился на траву рядом. И тут он заметил.Земля под дубом была... необычной.       Очень медленно, едва заметно, она двигалась. Как будто глубоко внизу кто-то дышал. Ритмично, спокойно — приподнималась и опадала. Бильбо протянул руку и коснулся пальцами почвы у самого основания ствола. И отдёрнул.       Земля была тёплая. Не просто нагретая солнцем — солнце палило одинаково везде, — а именно здесь, в круге под кроной дуба, земля была тёплой по-особенному. Глубокое, ровное тепло, как от живого тела. Бильбо снова прикоснулся, теперь смелее, положил ладонь на землю. Тёплая. Дышащая. Живая. — Что ты такое? — прошептал он, глядя на дуб.       Дерево молчало, только листья чуть шелестели, хотя ветра не было. И в этом шелесте Бильбо почудился знакомый отзвук — низкий, грудной, похожий на чей-то голос. — Торин? — выдохнул он одними губами.       Земля под рукой дрогнула — явственно, отчётливо — и тепло стало сильнее. Бильбо сидел так до самого вечера, не в силах оторваться. Он гладил землю, касался корней, шептал какие-то слова. Иногда ему казалось, что в ответ на его прикосновения земля чуть заметно подаётся навстречу.       Солнце село, на небе высыпали первые звёзды, а Бильбо всё сидел под дубом, привалившись спиной к стволу. Ему было тепло. Не от жары — жара уже спала, — а от земли. От корней. От этого невероятного, живого тепла, которое шло из глубины. Он не знал, сколько просидел так. Очнулся оттого, что где-то в ночи заухала сова. — Завтра приду опять, — пообещал он дубу, поднимаясь.       Дерево качнуло ветвями, словно кивнуло.       В ту ночь он спал плохо. Ворочался, прислушивался к тишине. Проснулся с улыбкой и, едва умывшись, побежал в сад. Земля под дубом всё так же дышала. И была тёплой. Всегда тёплой. Сколько бы он ни приходил — утром, в полдень, поздним вечером — земля под корнями хранила это удивительное, живое тепло. Бильбо перестал задавать вопросы. Он просто принимал это чудо.