Aqua Regia

Paris Paloma — «Labour»

Hozier — «Take Me To Church»

Matt Maltese — «Krystal»

Sleep Token — «The Summoning»

***

Вода в бассейне была неподвижна, как чёрное стекло. Хао стоял у бортика в одних плавках, и капли стекали по бледной коже, собираясь в лужицы на кафеле. Белая кожа в полумраке подземного освещения казалась фарфоровой — холодной, гладкой, неживой. Чёрные волосы, мокрые, прилипли к вискам и затылку, делая лицо ещё острее, ещё беспощаднее. Двадцать пять лет. Сто восемьдесят один сантиметр идеально просчитанных мышц — не культуристских, не накачанных в спортзале до бесполезности, а сухих, функциональных, созданных для одного: убивать, если понадобится. И охранять. Охранять — его работа. Ханбин стоял у противоположного бортика, и его бордовые волосы — цвет тёмной вишни, цвет запёкшейся крови — влажными прядями падали на лоб. Двадцать четыре года. Сто восемьдесят сантиметров. Сто восемьдесят сантиметров проблем, потому что Ханбин — сын человека, который нанял Хао. Запретные отношения. Эвфемизм для ситуации, где за любой контакт — увольнение, позор, а может, и что похуже. Хао не знал точно, что сделает отец Ханбина, если узнает. Знал только, что проверять не хочет. — Ты сегодня медленный, — сказал Ханбин, и голос его отразился от стен бассейна, усиленный акустикой воды и плитки. — Стареешь? Хао не ответил. Он вообще редко отвечал на провокации — за два месяца, что длился этот кошмар, он научился. Ханбин провоцировал постоянно — касался при каждом удобном случае, смотрел слишком долго, говорил слишком тихо, слишком близко. И Хао молчал. Потому что если он откроет рот, оттуда вырвется не то, что положено говорить телохранителю. — Ладно, — Ханбин оттолкнулся от бортика, поплыл к центру бассейна. Вода расступалась перед его телом, гладким, гибким, молодым. — Тогда просто плавай. Охраняй меня от злых духов. Хао сжал челюсть так, что на скулах выступили желваки. Он нырнул следом — резко, без всплеска, как ныряют хищники, привыкшие не выдавать себя. Под водой открыл глаза — хлорка щипала, но он привык. Увидел ноги Ханбина, разрезающие воду, поднялся ближе к поверхности. Они плавали в тишине минут десять. Только звуки воды, только дыхание, только присутствие друг друга в замкнутом пространстве, отгороженном от мира стенами частного особняка. Потом Ханбин подплыл слишком близко. — Ты знаешь, что отец уезжает завтра? — спросил он, стоя в воде по грудь. Расстояние между ними — полметра. Вода мерно колышется, касается их тел. — Знаю. — На три дня. — Знаю. — Мы будем одни. Хао молчал. Смотрел в глаза Ханбина — в этом освещении они казались чёрными, хотя на самом деле были карими, с золотыми крапинками, которые Хао изучил за эти два месяца лучше, чем собственное лицо в зеркале. — Ты поэтому медленный сегодня? — Ханбин шагнул ближе. Теперь между ними сантиметров тридцать. Вода теплая, почти горячая — подогрев работает на полную. — Думаешь о том, что будет, когда мы останемся одни? — Я думаю о своей работе, — голос Хао звучал ровно. Слишком ровно. Он знал это. Знал, что Ханбин слышит эту фальшивую ровность, это усилие, с которым он держит тон. — Врёшь. Ханбин шагнул ещё. Вода коснулась их грудных клеток одновременно, когда расстояние исчезло совсем. — Ханбин, — предупреждающе начал Хао. — Что? — Ханбин поднял руку, коснулся его плеча. Пальцы скользнули по мокрой коже, оставляя дорожку мурашек. — Ты мой телохранитель. Ты должен защищать меня от опасности. А я чувствую себя в опасности. Защити меня. — От чего? — От себя самого. Хао перехватил его запястье. Сжал — не сильно, но достаточно, чтобы Ханбин понял: контроль здесь не у него. — Не играй со мной. — А если я не играю? — Ханбин смотрел снизу вверх — разница в росте всего сантиметр, но из-за воды, из-за того, как они стояли, он казался меньше. Уязвимее. — Если я серьёзно? — Ты не можешь серьёзно. — Почему? — Потому что я твой телохранитель. — И? — И это запрещено. Ханбин усмехнулся. Усмешка вышла кривой, почти злой. — С каких это пор тебя волнуют запреты? Он вырвал запястье — резко, неожиданно сильно. Хао не ожидал, ослабил хватку на секунду, и этого хватило. Ханбин толкнул его в грудь обеими руками, заставляя отшатнуться, потерять равновесие в воде. — Ханбин! — Хватит молчать! — голос Ханбина сорвался, отразился от стен, улетел в высокий потолок. — Хватит делать вид, что ничего не происходит! Два месяца, Хао! Два месяца ты смотришь на меня так, будто я — твоя следующая ошибка, и молчишь! Он шагнул вперёд, замахнулся — удар пришёлся в плечо, скользкий от воды, почти безболезненный. — Отвечай! Ещё удар — Хао блокировал на автомате, перехватил кулак. — Ханбин, остановись. — Не останавливай меня! Ханбин дрался грязно, как дерутся от отчаяния, — без техники, без подготовки, просто выбрасывая руки, пытаясь достать, задеть, пробить эту проклятую невозмутимость. Хао уклонялся, блокировал, уходил — вода мешала, замедляла движения, делала бой похожим на танец. — Ты думаешь, я не вижу? — Ханбин замахнулся, промахнулся, поскользнулся на дне бассейна. Хао поймал его за талию, удерживая от падения. — Твои взгляды, когда ты думаешь, что я не смотрю. Твои руки, когда ты помогаешь мне выйти из машины. Ты дрожишь, Хао. Каждый раз, когда касаешься меня, ты дрожишь. — Замолчи. — Не замолчу! — Ханбин вывернулся, ударил снова — на этот раз в челюсть. Хао почувствовал вкус крови — губу разбил, зараза. И что-то внутри щёлкнуло. Адреналин. Кортизол. Древняя смесь, которая не различает драку и секс. Которая требует разрядки любым способом. Он перехватил руки Ханбина, завёл ему за спину, прижал к себе — спиной к груди. Ханбин дёрнулся, пытаясь вырваться, но Хао держал крепко, вжимая в себя, чувствуя, как бьётся его сердце, как вода плещется вокруг них, как бордовые волосы щекочут подбородок. — Хватит, — выдохнул Хао ему в ухо. Голос сел, охрип. — Хватит, Ханбин. — Отпусти. — Не отпущу. — Почему? Хао молчал. Сердце колотилось где-то в горле. Вода вокруг них успокаивалась, рябь исчезала, оставляя только их двоих в центре чёрного зеркала. — Потому что если я тебя отпущу, — сказал он наконец, — я тебя поцелую. Ханбин замер. Воздух в бассейне стал плотным, как вода. — А если не отпустишь? Хао медленно, очень медленно разжал хватку. Развернул Ханбина к себе лицом. Вода стекала по его лицу — по бордовым бровям, по ресницам, по губам. Глаза блестели — от воды, от адреналина, от того, чему Хао боялся дать название. — Тогда, — Хао поднял руку, коснулся мокрой щеки, провёл пальцем по скуле, — тогда я сделаю то, о чём буду жалеть всю жизнь. — А если не пожалеешь? — Все жалеют. — Я не пожалею. Хао смотрел в эти глаза — золотые крапинки в карих озёрах, — и понимал, что проиграл. Проиграл в тот момент, когда два месяца назад увидел Ханбина впервые — улыбающегося, живого, невозможного. — Ты даже не знаешь, о чём говоришь. — Знаю. — Ханбин шагнул ближе — расстояние исчезло, грудь к груди, вода между ними стала просто теплом. — Я знаю, что хочу тебя с первой секунды. Я знаю, что ты чувствуешь то же самое. Я знаю, что это запрещено, неправильно, опасно. И мне плевать. — Твоему отцу не будет плевать. — Мой отец не узнает. — Он всё узнаёт. — Тогда мы уедем. — Куда? — Куда угодно. — Ханбин коснулся его губ пальцами — осторожно, будто пробуя на вкус. — Ты телохранитель. Охраняй меня. Всегда. Хао закрыл глаза. На секунду — только на секунду — он позволил себе представить. Утро, другое место, никаких запретов, только Ханбин рядом, только его смех, его бордовые волосы на подушке. Потом открыл глаза. — Ты уверен? Вместо ответа Ханбин поцеловал его сам. Поцелуй вышел солёным — от воды, от пота, от крови разбитой губы. Ханбин целовал жадно, неопытно, вкладывая все два месяца молчания в одно движение губ. Хао отвечал — сдерживаясь, осторожно, потому что если отпустить контроль, остановиться будет невозможно. Руки сами легли на талию Ханбина — под водой кожа казалась ещё глаже, ещё горячее. Пальцы скользнули под резинку плавок, сжали ягодицу, притягивая ближе. Ханбин выдохнул ему в рот — коротко, удивлённо, довольно. — Хао... — Тихо. Хао оторвался от его губ, посмотрел в глаза. Ханбин стоял, тяжело дыша, приоткрыв рот, и вода стекала по его лицу, по шее, по груди. — Ты хочешь этого? — спросил Хао, и голос его звучал низко, вибрирующе. — Реально хочешь? Не потому что адреналин, не потому что запретный плод, а потому что я? Ханбин сглотнул. Кадык дёрнулся под мокрой кожей. — Я хочу тебя с первого дня. Ты вошёл в кабинет отца, и я забыл, как дышать. Это не адреналин. Это ты. Хао поцеловал его снова — глубже, медленнее, смакуя. Вода вокруг них колыхалась от движений. Руки Хао исследовали тело Ханбина — спину, лопатки, поясницу. Ханбин дрожал под его пальцами, цеплялся за плечи, будто боялся упасть. — Здесь? — выдохнул Ханбин между поцелуями. — Прямо здесь? — Боишься? — Нет. — Глаза Ханбина блестели. — Хочу. Хао подхватил его под бёдра, заставляя обхватить себя ногами. Ханбин обвил его талию — ноги длинные, сильные, дрожащие от напряжения. Хао прижал его спиной к бортику бассейна — мрамор прохладный даже через тёплую воду. — Держись, — шепнул он. Ханбин кивнул, вцепился в его плечи. Хао стянул с него плавки — под водой это вышло легко, ткань скользнула вниз, уплыла куда-то в темноту. Потом снял свои — бросил на бортик, не глядя. Тела соприкоснулись — кожа к коже, вода между ними только подчёркивала гладкость, горячесть, желание. — Хао... — Ханбин выдохнул его имя, запрокинул голову, открывая шею. Хао впился губами в его кадык, в ямочку под ним, в ключицу. Кусал, зализывал, целовал, оставляя метки, которые Ханбин будет прятать под водолазками завтра. — Я хочу слышать тебя, — прошептал Хао, отрываясь от его шеи. — Можно? Ханбин посмотрел на него — снизу вверх, из-под ресниц, мокрых, слипшихся звёздочками. — Я буду тихо, — ответил он. — Обещаю. — Не надо тихо. — Хао коснулся губами его губ. — Нас никто не слышит. Мы одни. — Тогда... — Ханбин улыбнулся — криво, нервно, счастливо, — тогда не затыкай меня. Хао усмехнулся в ответ. — Постараюсь. Он вошёл в него медленно — осторожно, давая привыкнуть, не торопя. Вода помогала — смазывала, расслабляла, делала каждое движение плавным, почти невесомым. Ханбин выдохнул ему в плечо, вцепившись ногтями в спину, и Хао замер, давая время. — Больно? — спросил он одними губами. — Нет. Хорошо. Ещё. Хао двинулся глубже — медленно, чувствуя, как Ханбин раскрывается, принимает, сжимается вокруг его члена в такт пульсу. Вода плескалась вокруг них тихо, почти беззвучно. Только дыхание, только сдавленные стоны, только звук поцелуев — влажных, глубоких, бесконечных. Хао целовал его постоянно — в губы, в щёки, в закрытые веки, в мокрые виски. Шептал его имя, смакуя каждый слог. — Ханбин. Ханбин. Ханбин. И Ханбин отвечал — выдыхал «Хао» в такт толчкам, царапал спину, обвивал ногами талию, притягивая ближе, глубже, сильнее. — Ещё, — просил он. — Пожалуйста. Ещё. Хао ускорился чуть-чуть, меняя угол, и попал туда, откуда Ханбин выгнулся дугой, запрокинув голову, беззвучно крича в потолок. — Здесь? — выдохнул Хао, ударяя снова в ту же точку. — Да... да, Хао, да... — Хорошо. — Хао поцеловал его в уголок губ. — Тогда кончи для меня. Он двигался глубже, быстрее, чувствуя, как Ханбин сжимается вокруг него, как дрожит, как ловит воздух ртом. Вода ходила ходуном вокруг них, плескалась через бортик, но им было всё равно. — Хао, — выдохнул Ханбин, и голос его сорвался на всхлип. — Хао, я... — Я здесь, — ответил Хао. — Я здесь, Ханбин. Кончай. Ханбин кончил с тихим стоном, выгибаясь, впиваясь ногтями в плечи Хао. И Хао позволил себе отпустить контроль, кончая следом, глубоко внутри, чувствуя, как пульсирует вокруг него тело Ханбина. Несколько секунд они висели в воде, сплетённые, тяжёлые, счастливые. Потом Хао медленно вышел, прижал Ханбина к себе, гладя по мокрой спине. — Всё хорошо? — спросил он. — Угу. — Ханбин уткнулся носом ему в шею. — Лучше чем хорошо. — Не замёрз? — Мне жарко. Хао усмехнулся, поцеловал его в макушку. Они ещё долго стояли так в воде, не желая расцеплять объятий. Вода успокаивалась вокруг них, становясь снова чёрным зеркалом. Где-то наверху, в доме, тикали часы, отсчитывая время до возвращения отца Ханбина. Но сейчас это не имело значения. Потом они выбрались из бассейна. Хао подал Ханбину руку, помогая выйти, и тот принял помощь без кокетства — ноги действительно подкашивались. Вода стекала по их телам, собираясь лужами на тёплом кафеле. Хао протянул ему полотенце — большое, махровое, пахнущее кондиционером. Ханбин закутался, но не ушёл. Стоял рядом, глядя, как Хао вытирает волосы, как вода стекает по его бледной коже, по мышцам спины. — Знаешь, — сказал Ханбин тихо, — я не шутил. Про то, чтобы уехать. Хао замер, не донеся полотенце до головы. — Ханбин. — Я серьёзно. — Ханбин шагнул ближе, коснулся его руки. — У меня есть деньги. Свои, не отцовские. Мы можем уехать хоть завтра. Начать всё сначала. — Ты бросишь свою жизнь? — А что моя жизнь? — Ханбин усмехнулся горько. — Клетка золотая. Охрана, водители, расписания. Ты единственное, что в этой жизни настоящее. Хао молчал. Смотрел на него — на мокрые бордовые волосы, на блестящие глаза, на губы, ещё припухшие от поцелуев. — Ты пожалеешь, — сказал он наконец. — Через год, через два, когда поймёшь, что я — просто телохранитель, без денег, без связей, без будущего. — Моё будущее — это ты. — Не говори так. — Почему? Правда режет? Хао шагнул к нему, взял лицо в ладони. — Потому что я не вынесу, если ты передумаешь. Если однажды утром проснёшься и поймёшь, что ошибся. Ханбин посмотрел на него долго, очень долго. Потом улыбнулся — светло, почти счастливо. — Тогда не давай мне передумать. — Как? — Будь собой. Каждый день. Буди меня поцелуями. Злись на меня. Смейся со мной. Спи со мной. Просто будь. Хао смотрел в эти глаза — золотые крапинки в карих озёрах — и понимал, что пропал. Пропал окончательно и бесповоротно. — Хорошо, — сказал он просто. — Хорошо, Ханбин. Я буду. Ханбин улыбнулся шире и поцеловал его сам. Через три дня отец Ханбина вернулся из командировки. Он застал сына за завтраком — спокойного, улыбающегося, с чашкой кофе в руках. Хао стоял у двери в столовую, как положено телохранителю, — невозмутимый, бесстрастный. — Как прошли дни? — спросил отец, целуя сына в макушку. — Отлично, пап. — Ханбин улыбнулся. — Отдохнул. Поплавал. Отец кивнул, повернулся к Хао. — Всё спокойно? — Всё спокойно, — ответил Хао ровно. — Хорошо. — Отец направился к себе в кабинет. — Продолжайте в том же духе. Когда дверь за ним закрылась, Ханбин поднял глаза на Хао. Улыбка его стала шире, теплее, интимнее. Хао не улыбнулся в ответ — не положено. Но в глазах его что-то мелькнуло. Что-то, что Ханбин уже научился читать. — Вечером, — одними губами сказал Хао. Ханбин кивнул, пряча улыбку в чашку с кофе. Вечером будет вода. Будет тишина. Будут поцелуи, от которых забываешь дышать. А пока — работа. Пока — запрет. Пока — тайна, которую они будут хранить столько, сколько понадобится. Потому что некоторые вещи стоят риска. Некоторые вещи стоят всего.

***