День Матери

«И породили слезы Матери свет…»

      Распад начался с единственного крохотного пятнышка где-то на периферии. В это мгновение появилось время, благодаря обретенной точке отсчета. Темнота—это отсутствие света. Холод—отсутствие тепла. Здесь же—отсутствие двойственности. Никакого пространства, места, времени, даже понятий. Точнее, слишком сложная форма их существования. Их бессмысленные образы струились бледной пеной, сливались в один огромный сгусток. Он разрастался, и обволакивая своими мягкими контурами, больше ничего не выпускал из себя. В этом теплом плотном скоплении света, растворившись, дрейфовало оно. Безмолвное, бездействующее и, что важнее всего, бессознательное, оно даже еще не оформилось достаточно, чтобы о нем можно было говорить как об объекте, пока не появилось пятно. Для рождения хватило всего лишь одной такой из ниоткуда взявшейся бреши. Оно—все и ничто одновременно: весь ком и отдельные элементарные частицы, эпилептически трясущиеся вокруг. Оно не имело ни конца ни начала, ни определения, ни формы, ни чувства. Его существование было всем—до этого момента. Был дан толчок. Как от камня, брошенного в тихую водную гладь, по нему побежали круги. Странная дрожь разошлась по глади абсолюта и снова сомкнулась в одной точке. Оно пробудилось, не сознавая ни себя, ни окружающего. Но проблема была не в этом: оказалось, было чему и где очнуться. Хоть оно и не понимало этого, оно начало существовать, отделившись от общего сгустка, который теперь стремительно тлел, лишившись ядра. Мгновение назад еще великое, непостижимое, обладающее всеми возможными качествами, слитое из миллионов черт, плывущее и бесформенное—теперь же оно оседало в бездонной мгле. Глухое, слепое, немое, —совершенно бесчувственное, пребывать таким вечно оно не могло. На зародыш сознания волнами набрасывались резкие сверкающие вспышки, появляясь прерывисто и спонтанно. Ограниченность и конечность пространства все больше теснила, хотя внутри оно все еще хранило свободное неопределяемое нечто и упивалось им, до последнего стараясь не просыпаться. Но холод прорезался сквозь пелену дремы, резко очертив предел: плоскость сзади. Иначе говоря, спину. И игнорировать, что эта плоскость его часть, оно не могло. Холод становился все ощутимее, расширяя границы тела. Из этого грубого потока выделилось другое чувство—тонкая, режущая боль. Она началась с маленького укола острого края стекла куда-то чуть выше лопатки. Тело непроизвольно дернулось. Тело. Его наличие, его возможность двигаться ужаснуло. Все еще не полноценная форма, лишь расплывчатая заготовка, но оно было где-то, в чем-то, оно было кем-то. И знать это было невыносимо больно. Жесткий могильный мрак навалился всем весом, прильнув к новообретенной плоти. Кости заломило. Примитивное сознание задребезжало, отчаянно пытаясь вернуться обратно: в наполненную негой абстракцию, сонные туманные грезы, да хоть бы в какое-нибудь сносное небытие. Но оно уже прилипло к реальности телом, и все вокруг проявлялось сильнее и ярче. Тело жгло жаром изнутри, словно по венам текло раскаленное железо. Снаружи бил озноб. Оно рефлекторно сжалось, но осколков стекла стало будто больше—точнее говорить, не осколков, только прорезей от них. Стекло впивалось глубже, хрустело на ледяной рыхлости под ним. Его неясные контуры коченели, твердели, но не достигали той трупной жесткости, которая сулила бы, —не совсем возврат туда, откуда оно появилось, —но хотя бы смерть, тоже пустоту, столь желанную. Не двигаться было больно, но пытаться сменить положение, выбраться, сбежать еще больнее. Секундная передышка сознания кончилась быстрой судорогой, давшей точное представление границ физической оболочки и того, что ее касалось. Худые костлявые конечности неестественно выгнулись в припадке. Связки звучно натягивались от деревянного напряжения мышц, после чего медленно рвались. На склизкой мякоти мертвенно-бледной кожи что-то тихо хлюпнуло и потекло. Алая струя вязко текла по шее и впалой груди, пенилась, как будто кипела, переходила в черный грязно-болотистый цвет. Притом ее становилось лишь больше. Она начинала щипать и жечь кожу. Тело раскрывало сухие губы в безудержном немом крике и стоне. Хрипя, оно пыталось вдохнуть, разодрать, словно слипшиеся изнутри легкие. Новорожденный, которому суждено умереть через час или два. Колола ноги до того незаметная жесткая трава: сухие иглы, погребенные с осени под грязью и снегом. Завывал свободно гуляющий ветер. Ни зданий, ни деревьев. Тела коснулись мелкие теплые овалы нежной мягкости. Ощущались только их границы, но не нутро. Границы чужого тела: еще одно резкое потрясение. Значит, они различались. И снова, оно не одно. Оно кто-то. Они кто-то. Разные. Пальцы, жмущие к себе. От пальцев—руки. От рук другое тело, и твердые колени, и объятие, и свисающие пряди волос. И незнакомая фигурка баюкала, тщетно пыталась успокоить все вокруг: себя, дрожащее тельце, воздух, землю, небо. Тело попыталось освободиться из чужих рук как пойманное неразумное животное. И невозможность вырваться вызывала все большую тревогу и слепое чувство опасности, все большую необходимость выбраться. Хотелось бежать. Бежать. Бежать, но боль не исчезла, слабость не позволяла. Это тело оказалось таким мелким и хрупким. Никакая не защита. Не оболочка, не скорлупа. Всего лишь еще один стеклянный сосуд. Ненадежный, до невозможного. Сейчас треснет. Разобьется и вопьется куда-то глубже, где будет больнее и хуже всего. Между бездвижностью и рывком лежала бездна, паралич, как в кошмарном сне. И руки фигуры сжимали лишь крепче. «Все будет хорошо, все будет хорошо…—бормотало другое тело дрожащим женским голосом, —Мама здесь, все будет в порядке…» Запах духов на морозе. Цветы. Привкус железа. Мутит в голове, как спросонья. Мир трещит ломанной рябью, шумом, мухами. Мир рвет. Мир требует выдернуть себя из него: выкинуть, выделиться, обозначить. Избавиться от всех примесей, хочется вычерпать растворенные инородные части, как всепроникающую мерзкую заразу. Оно отторгало, выталкивало все не свое прочь из границ тела. Покрытые плесенью мира, куски сознания, крошки мыслей безжалостно и неаккуратно отрывались, выбрасывались из нутра вон. Но в пустоты вливалось то, что не чувствовалось доселе глазами, кожей… Оно пачкалось все больше. Вернулось понимание, своего «Я», которое расплывалось вместе с кровавыми разводами на снегу. Вернулось в норму время, оно уже не было чем-то чужим или новым. Это «я», точнее уж сказать—она—поняла, что все ее падение из небытия на землю заняло не более минуты. И с каждой секундой боль уходила вместе с сознанием. Снова перед глазами, раскрывшимися как у слепого котенка, возникала темнота. Сил сопротивляться не оставалось. Того, кто обладал чужеродными пальцами, кто был и не был матерью вдруг оказалось двое. Одна половина нервно исчезла из вида. А вторая продолжала сжимать тело. Глухой, резкий удар о землю. Половина грубым голосом с криком выругалась. Вторая испуганно сжалась, склонилась, закрывая кровоточащее тело собой, и снова забормотала, стараясь перекрыть страх. Ощущение чужих рук и голос удалялись. Она видела все как будто бы через крохотное окно где-то вдали. Комната тела и мир за окном росли, расширялись. Мелодия становилась тише и вскоре затихла совсем. Тело дернулось. И это было последним, что оно ощутило, перед тем как потеряться в пустой темной комнате и раствориться в ней без остатка. Оно дрейфовало в теплом сгустке, наполненном светом…