Playing dead

Сторонние люди очень редко понимают это, но каждый в СД знает: нельзя там заигрывать с женщинами. Или, вернее сказать, можно — но с соответствующими рисками. Если женщина стала офицером СД, это значит, что она сумела пройти все те проверки и экзамены, на которых ее судили трижды так строго, как судили остальных, и сумела обойти на своей карьерной лестнице трех, четырех, семерых претендентов, имеющих перед ней каждое из тех преимуществ, которыми может обладать перед женщиной мужчина в подобных структурах. Первое время с Ангеликой, разумеется, заигрывали — так, как с любой привлекательной молодой девушкой. Потом ее начали пытаьься вытравить из системы. А потом, совершенно неожиданно для всех, она стала главой над теми, кто травил ее. Она была упорной и была упрямой, она была способна работать в тех условиях, в которой другие загибались от нагрузки, как нежные ростки под асфальтоукладчиком. Она была сильнее каждого, против кого ей приходилось вставать. Она знала о том, что не выбьется в старшие чины и не стремилась к этому. У нее была совершенно иная цель. — Скажите ваше самое страстное желание, фройлян? — Присутствовать при казни. Конечно, она не могла позволить себе мучать своих будущих разведчиц больше необходимого: в конце концов, им еще нужно было работать и получать свои навыки. Но она никогда не позволяла им расслабляться и считать, что учеба не заслуживает внимания. Если ей доверили обучение, ее ученицы станут лучшими — точка. Экзекуции она так же всегда проводила самостоятельно: ей было важнее всего знать, что каждый удар, каждый след точно известен ей и ею выверен. Помимо этого, она неизменно сама занималась практической подготовкой своих учениц. К сожалению, сколько бы мужчины не шутили о том, что женщина-разведчица это всегда проститутка, им действительно (как и мужчинам) необходимо было иметь представление о том, как соблазнить и трахнуть человека — даже если трахать нужно вагиной чужой член. А по вечерам ей тоже нужно было как-то расслабляться. — Сидеть. Лежать. Сидеть. Лежать. Сидеть. Прыжок! Лежать... Сидеть. Девчушку звали Катериной. Номер 1250. Здесь ей дали кличку "Фара" — потому что фарами светила. Глаза у нее были такие серые, что издалека радужки почти не было видно, взгляд жуткий, как сто чертей. Она из всех учениц имела самый большой потенциал. И четырнадцать часов назад попыталась покончить с собой. — Спрашивается, для чего? — Ангелика говорила тихо, она не считала нужным кричать. Эти люди должны слышать ее, даже если она решит заговорить на языке жестов. — Лежать. Сидеть. Планка. Фара замерла, опираясь на прямые руки и тяжело дыша. Никто не смеет пренебрегать физической подготовкой. Ангелика удостоверилась в том, что любой комплекс упражнений, предоставленный ее ученицам, может выдержать сама. Она медленно прошла мимо девушки к углу комнаты. Обои здесь были не лучшего качества, и некоторые обойные гвозди шатались. Она вынула один. — Хотела привлечь мое внимание? Привлекла. Молодец. Медаль выдать? Фара молчала, тяжело дыша в планке. Ангелика уронила гвоздик на пол и мыском ботинка пнула под чужой живот. Гвоздик встал на шляпку, как и должен был. — Молчишь. Людям свойственно молчать, когда они не знают, как оправдаться. Ты знаешь, что вены нужно резать вдоль? Таким образом задевается большая площадь крупного сосуда. Кажется, вам рассказывали об этом на лекциях? — Ангелика медленно прошагала на другой конец комнаты и из небольшого мини-бара в стене достала вино. Вскрытое, позапрошлой она уговорила в одиночестве половину, занимаясь до рассвета документами. Почему-то ее никогда не клонило в сон от алкоголя. Возможно, из-за первитина. — Рассказывали... Значит, ты действительно так хотела снова встретиться. Понравилось? Она открыла бутылку. Налила вино в стакан для воды, отпила. В Польше дерьмовое вино. Они умеют делать водку, но от водки у нее по утрам болит голова. А у нее и без того четырнадцать штук головных болей под крылом. — Кажется, я уже продемонстрировала готовность умереть для того, чтобы не видеть вас снова, госпожа унтерштурмфюрер. — Мм. Ангелика сделала еще глоток, оперевшись на стол спиной. Она задумчиво смотрела на то, как начинают подрагивать чужие руки. Она делала выбор: дать Фаре упасть или нет. В конце концов, она преподаватель, а не палач. — Лежать. Фара дернулась, но позы не изменила, посмотрела на нее — впервые ща вечер так прямо и сама — с ненавистью, близкой к недоумению. — Я заикаюсь? — Ангелика поставила стакан на стол. Медленно прошла к Фаре, поставила ногу на ее спину. Надавила. — Л е ж а т ь . И медленно, с нерегительностью, достойной принцесс, Фара опустилась вниз. Раздался тихий стон боли. — Не драматизируй. Он не пройдет даже через твою жировую прослойку. У тебя ее на двоих таких как ты в лагере. Хочншь обратно? Фара хранила молчание. — Тогда лежи спокойно. — Ангелика с силой наступила ногой на чужую спину, выбив новый задавленный стон, и села на корточки перед девушкой. Взяла ее за подбородок. — Если так уж ненавидишь меня, должна была работать надежнее. Избавляться от себя нужно только в том случае, нсли поражение неизбежно. В противном случае избавляться стоит от причины дискомфорта. Ты меня поняла? — Так точно, госпожа унтерштурмфюрер. — Молодец. Хочешь подняться? — Нет, госпожа унтерштурмфюрер. — Вот как? — Если я поднимусь, я опущусь до вашего уровня. Ангелика на секунду задумалась — а потом рассмеялась, громко и искренне. — Обожаю тебя. Ты знала об этом? Простая русская душа, ты небось из деревни?... Это было бы отличным оскорблением, если бы в нем был смысл. Игру слов ты придумать смогла, а ее значение — нет. Ты очаровательная, за это тебя и люблю. — Ангелика потрепала ее по щеке. — Так ты из деревни, верно? — Из Ленинграда, госпожа унтерштурмфюрер. — Из деревни то есть. Мм. — Ангелика отошла, чтобы сделать новый глоток вина. Открыла пачку первитина, порвала бумажную упаковку и выпила таблетку, запив ее вином. Даже так вкуснее, чем просто из бутылки, поразительно. — Можешь сесть. Фара села на корточки, как часть упражнения. Этого следовало ожидать. К сожалению, Ангелика пока что не научила своих девочек читать мысли. Но все впереди. — Нет. На кровать сесть. — Обойдусь. Ангелика вздохнула. В методике кнута и пряника не учитывается только один нюанс: что делать, если человек свято уверен, что некий загадочный пряник он получит за достаточное количество ударов кнутом. — Мы можем поступить скучно. Я позову сюда двоих парней пошире плечами из охраны, и они посадят тебя на кровать, и после этого мое чуткое сердце не позволит мне выгнать их. Или мы можем поступить иначе, и ты, — Ангелика повысила голос, — сядешь на эту блядскую кровать, а мне не придется применять грубой силы! Марш! И Фара не посмела ослушаться ее. У некоторых людей бывают вот такие странные проблемы со слухом: они что-то слышат, только если сначала наорать, а потом пригрозить. Или наоборот. Или одновременно — такое бывает эффективнее всего. Ангелика допила вино в стакане и налила еще один. В бутылке осталось еще на полстакана, нсли не меньше. Ангелика глянула на окаменевшую на кровати Фару. — Ну? Раздевайся. Или думала, что будем всю ночь читать библию, отмаливая твои грехи? Она отвернулась к окну, приоткрыла занавески. Ночь была темная, непроглядная, только метались судорожными беспомощными лучами прожекторы на вышках, выискивая загадочных вредителей, которые, как все были уверены, рано или поздно все-таки очень постараются сбежать. Ангелика не думала так, но чем бы начальство не тешилось. Хотя жаль, что бензин пойдет на эти фонари, а не на машины. Это было бы куда полезнее. Она не услышала шагов за спиной. Она не услышала вообще ничего — только вдруг сжало шею накинутым проводом. Стакан упал, кажется, разбиваясь где-то внизу, во лбу сразу вспыхнула боль. Первые две секунды — боль в голове, за ней всегда идет звон в ушах и черные вспышки перед глазами, потом приоткрывается рот, как бы ты ни старалась держать челюсти сжатыми, и такое чувство, что распухает лицо и язык, что сейчас тебе сломают трахею — а уже за этим идет темнота. Ангелика знала порядок наизусть. Помимо этого, она наизусть знала, как выпутаться у неопытного душителя. Поэтому резко наклонилась вперед — из раскрытого рта капнуло слюной, влага как будто обожгла подбородок своей неестественностью на нем — сунула между проводом и шеей по бокам тонкие пальцы в образовавшиеся щели, и сбросила с себя петлю, одновременно с разворотом нанося удар в лицо. За этим последовал второй удар, а за ним еще один, на пол что-то грохнуло. Грязная шюха. Мразь. Сволочь. Ангелика подтащила Фару к кровати за волосы и бросила на чистые простыни, схватила с пола телефонный аппарат — нужно еще уметь так тихо вытащить его из розетки — затягивая поовод на чужой нее, села на тонкую маленькую грудь. — Об этом вам на уроках не рассказывали. — Тяжело дыша. — Поэтому сксжу сейчас. Когда душишь, даже со спины... Веревку держать нужно крест-накрест, и тянуть вперед. Тогда человек не просунет ладоней... Видишь? Фара не только видела, она чувствовала, царапая шею и хрипя что-то невразумительное. Ангелика дердала долго — пока та не успокоилась, а руки не опали без сил на покрывало. Только после этого отпустила. Посмотрела. Плеснула из графина ледяной воды в чужое лицо. Фара закашлялась, просыпаясь. — Подъем, солдат. Мы еще не закончили. Фара с трудом приподнялась на дрожащих руках. На лице у нее появился страх. Чуть заметный его оттенок, налет поверх чистой и незамутненной ненависти и упрямства. Хорошо. Ей стоит бояться. Она заслужила это — в конце концов, ей не пришлось бы бояться, если бы она просто не делала глупостей. Ангелика знала: не так сложно просто лечь и получить удовольствие. А потом придумать такой план, который возместит все твои убытки — но этого она Фаре не позволит. Что же, она ведь все равно может пытаться. Если она не хочет, чтобы с ней так обращались, ей нужно оказаться на том месте, где она сможет взять ситуацию под контроль. — Раздевайся. Ангелика рассеянно наблюдала за тем, как девушка стягивала с себя форму, дрожа и глотая слезы. Наверное, она сейчас думала о том, что это ужасно нечестно. Наверное, проклинала Ангелику. Боялась. Это хорошо: если испугается сейчас, то потом не станет повторять ошибок. Ошибок ли?... Это была не ошибка. Это был намеренный саботаж. Фара попыталась убить одну из учениц Ангелики. А на это она права не имела. Обнажился тонкий бледный живот с чуть заметным жирком внизу живота и уже более заметными мышцами, с вытянутой темной запятой пупка, со светлой дорожкой волос от него вниз. На предплечьях белые, но уже не стерильные бинты. Красивая девочка. Ангелика наблюдала за тем, как Фара стянула сапоги, портянки и галифе, оставшись в одном белье. Большинство девочек настаивали на том, чтобы носить лифы, Ангелика не препятствовала этому. Бог с ними, в лагере, откуда их привезли, недостатка в бесхозной одежде не было, если знать, у кого просить. Лиф у нее был очаровательный, с кружевом, однажды, когда-то давно, чисто белый и явно дорогой. Интересно, от какой еврейки он остался?... Трусы, конечно, другие, куда менее красивые. Ангелика медленно подошла к ней, держа в руках почти пустую бутылку. Фара тут же поднялась, выпрямилась, упрямо глядя ей в глаза. Глаза в глаза, десяток сантиметров между их носами. Ангелика медленно подняла бутылку. Приложила к чужим губам. У Фары пухлые, но маленькие губы, как у куклы, мягкие, но искусанные. Уголки чуть согнуты вниз в напряжении и боли. — Пей. Фара сама взяла бутылку, вырвала из руки — но задрала, выпив до дна в несколько глотков, и фыркнула, помотав головой, как лошадка. Отбросила бутылку на ковер. Та не разбилась, просто откотившись в сторону и зазвенев по полу. Остановилась только у осколков стакана, в луже вина. Ангелика взяла чужое лицо в ладони. Кожа нежная, пух, как на персике, и маленькие выпуклости родинок тут и там. Ногтем провести по этой коже кажется преступлением и опасностью: будто по тонкой рисовой бумаге, нажать — порвется. Но люди куда сильнее, чем хотят казаться. Ангелика схватила чужую голову обеими руками, завлекая Фару в поцелуй. Та больше не отваживалась кусать или отстраниться, просто отказалась шевелиться вовсе, абсолютная пассивность — но все же она не смогла, взвизгнула коротко и тонко, когда Ангелика укусила ее губу, сжала ее зубами по-кошачьи, отпустила и сжала снова, сильнее, и Фара даже попыталась оттолкнуть ее, снова взвизгнув. Но Ангелика отпустила, только когда почувствовала кровь — и тогда, не удержав равновесия, Фара повалилась на кровать, и девушка села на ее голый живот, прижала тонкие руки к простыням, снова целуя в губы и чувствуя, как влажно становится в промежности от чужого трепетания и бессильных подергиваний. Да, пусть шевелится больше. Пусть продолжает. Она ведь заслужила эту возможность. Не шанс на свободу, но возможность попытки сопротивления. Ангелика сжала два чужих запястья одной рукой и, тяжело дыша, содрала бинты с чужих предплечий. Порезы даже не пришлось зашивать, они чернели непотревоженной запекшейся кровью, жесткими корками, к которым Ангелика припала губами, всасывая кожу и цепляя корочки зубами, прокусывая и глотая их. Фара тонко запищала от боли, когда во рту появился привкус крови, Ангелика только села удобнее на чужой груди, широко расставив ноги и стремясь потереться о чужие ребра промежностью. Она пила тонкую струйку теплой крови, сжимая свободной рукой небольшую грудь Фары, двумя пальцами скручивая жесткий коричневый сосок, ощущая, как дергается и извивается от боли все тело под ней. Ангелика отстранилась, только когда сама захотела отдышаться, глянула на Фару. Чужие глаза были пьяно испуганными, расфокусированными от боли, совершенно пустыми. Ангелика улыбнулась, проведя краями ногтей по чужим ребрам. Фара пискнула, дернувшись под ней. Пришлось слизнуть почти дотекшую до простыней струйку крови на чужой руке перед тем, как продолжить. Она сдвинула чужой лиф еще выше и отпустила чужие запястья — в конце концов, ей стали нужны обе руки. Она сжимала, ласкала чужую левую грудь — чуть больше правой — запустив вторую руку в чужие трусы. К приятному удивлению, Ангелика почувствовала там горячую, липкую влагу. Прижалась крепче к тонкому телу. — Я же говорила, что ты не хотела умереть. Ты х о т е л а встретиться снова, верно? Фара всхлипнула, глядя вверх над собой невидящими глазами. Ангелика чуть приподняла брови, касаясь влажным пальцем чужого клитора, обвела его по кругу, снова смочила палец в самой глубине чужого влагалища, провела по клитору вверх и вниз несколько раз. Чужие ноги импульсивно сжались, их чуть встряхивало от каждого движения пальцев Ангелики, и с губ Фары слетал едва слышный писк. — Хочешь меня, верно? Хочешь, чтобы тебя взял твой враг, как там — нацистская сволочь? Верно, хочешь, чтобы тебя пальцами выебала наци? Готова стать для нее хорошей разведчицей? Ну? Фара с трудом сфокусировала взгляд на ней, красивое лицо скривилось в гримасе рыдания, но зубы принужденно оскалились. — Скорее сдохну. — Слабым голосом, с тем диким испугом, которого не увидишь у тех, кто не знает последствий таких слов. — Лучше… Как собака… — Фара далеко закинула голову от нового движения пальцев Ангелики, сжала ладони по бокам тела в кулаки, икры напряглись, сминая ладонь Ангелики между ними — но не мешая чуть шевелить пальцем. Ангелика вынула руку и провела пальцами по чужим губам. Фара истерично скривилась. — Девочка, ты что, не поняла? — Ангелика с нежностью улыбнулась. — Ты у ж е умерла, номер двенадцать-пятьдесят. — Ангелика поцеловала чужой сосок. — Это ад.