Tulyár

Деревья той осенью были иссохшие, возвышающиеся внушительными столбами по периметру холма, неровной линией уходя вдаль, к серым скалам. Кроны их уже поредели: сухие листья лежали на твердой, остывшей земле. В каменной крепости, у входа к которой стояли несколько колов из темного, местами треснувшего, да со следами от стрел на них. Стояли они по обе стороны ворот, по одному с каждой; врата, будучи запертыми за несколькими засовами, были лишь небольшой частью каменных стен, окружающих крепость. И хоть те были не слишком высоки, иль толсты, ни зайти за них, ни пробить их не удавалось тем, кто пытались. Немногие факела, что сидели в металлических подставках на стенах, еще горели, не будучи потушенными на ночь, ведь та была близка, идя под руку с сизыми облаками, а те только и делали, что наступали. На своих постах, плечами к штыкам, стояли и смотровые, держа одну руку на хладной рукояти меча, облокотившись на колы спиной. Голова одного из них была задрана, обращена к темнеющему небу; брови его были чуть нахмурены, хотя таковыми они теперь были всегда, ведь пересекал шрам одну из них, неровно стягивая кожу белой полосой. Второй же, смотря то вдаль, то под свои же ноги, мычал себе под нос тихую мелодию, которую ветер, что прекращал свои завывания лишь знойным летним днем, когда Солнце было высоко в небе, уносил в далекие земли, выше гор, да бесконечных морских волн. Переглядывались стражи меж собой время от времени, стоило редкой птице пролететь над их головами, прислушиваясь: не идет ли что за ней, но ни что-то, ни кто-то, ни шло, обходя сие проклятые земли, да стоило лишь синим облакам запечатать небо, сменились смотрящие, отдавая свой пост; потушены были и все внешние факела, помимо тех, что были на обеих сторонах от ворот, освещая затвердевшую от наступившего холода землю. Вечно бодрствующий Химринг готовился ко сну. — — — — Свеча, стоящая на столе, оставляла на углах бумаг, что были методично раскиданы по деревянной поверхности, желтые круги, что налегали друг на друга, размывая границы меж собой. Бумаги те были исписаны мелким почерком, более резким да размашистым, чем хотелось бы владельцу пера, но его мнение по этому поводу никого не волновало. Лежали на столе и грузные книги, некоторые из них не были открыты, будучи запечатанными латунными замками, так как остальные - широко распахнутыми, наслоенными друг на друга. Волосы пишущего, рудые в своем великолепии, в желтом свете свечи, были подвязаны кожаными ремешком, собранные так, дабы не заслонять взор, да и только. Темно-серые глаза, так похожие на грозовые тучи, что в последнее время только и делали, что приближались к границе крепости, уже в который раз проходились усталым взглядом по отчетам, а ведь Лоттерён говорила ему, не смея перечить, что: “Мой Лорд Маэдрос, с предыдущих патрулей, отчетов накопилось много, может, все же, стоит отдать некоторые на рассмотрение Лорду Маглору…?”. Его ответом, тогда, послужил прямой зрительный контакт, что длился меньше полминуты, ведь свои светло-зеленые, чуть ли не прозрачные, глаза она вскоре отвела, понимающе кивнув, и, склонив голову в поклоне, покинула кабинет. В данный момент Маэдрос был готов сжечь эти бумаги, чертовы бумаги, а затем, и себя, хоть второе было слишком уж опрометчивым поступком с его стороны, хоть и особенно привлекательным. Глаза его, начавшие болеть еще с раннего, бессонного утра, продолжали свое дело, присоединив к нему и голову, что отдавала в затылке да в висках. На душе было отвратно спокойно: размеренное шуршание пергамента утихомирило мысли, что ползали в ней, скребя тонкими, прогнившими когтями, а тихое черкание металлического пера, что разило еле ощутимым холодом, в конец расставило все по полочкам: разведчикам, что вернулись ни с чем, полагалось ровно все то, что и остальным - ничего; брату его, сердечному безумцу да идиоту, полагалось дать подзатыльник его же, Маэдросовской, железной культей, так, чтобы в голове зазвенело, а потом, все же, позволить отправится в близлежащее людское поселение, коль тот хочет так, что аж ярится на него, пусть только детей с собой не берет. (Детей.) Кончик пера, при остановившись под наклоном на мгновение, вновь начал писать, расчерчивая очередную, линейную, схему, тем самым деля скупое продовольствие. Да, незачем сим детям туда ехать, только лошадей попусту тревожить, да и не доедут они. (Учитывая, что они даже кости не кидали, выбирая между орчьим мясом и эльфийским, термин «скупой» здесь не подходил уж совсем. Ведь мясо есть мясо, а трупы животных едят все, в чем же разница тогда? Вот и он этот вопрос брату задавал. Брат, в свою очередь, на него лишь поджал губы, отводя взгляд.) Камин, стоявший по стене по правую сторону грузной двери, самозабвенно разъедал положенную в него древесину, распуская по комнате не только тихий треск, но и желтый свет, да и тепло. Искры то и дело вылетали из него, падая на каменный пол вблизи, быстро потухая, тлея на месте. Кочерга, еще поутру использованная, облокотилась на кирпичную его стену, тепло не поглощая. Подобрал Маэдрос левой рукой и те отчеты, что поодаль лежали, еще пару дней назад туда положенные, исписанные по-солдатскому ровным, да по-писарьскому тонким, дабы текста больше поместилось в ряд, почерком. Говорилось в них и об орках, точнее, и об их отсутствии, хоть до самого логова Моринготто за ними беги, а туда он своих людей не отправит - еще не до конца рассудок потерял, да и не потерял он его, чтобы ему брат не говорил. (Брат его в последнее время много говорил. Что ж, от барда то было ожидаемо. От Маглора же? От Маглора, Маэдрос уже не знал, чего ожидать, а чего нет. Чего только года три с половиной назад забранные с побоища вражеские дети стоят.) (Дети, дети. Везде сие дети.) Бумаги также говорили и об обзорных пунктах, и о дозорных, и о многом чем другом, одно- да монотонном, что из дня в день не изменялось, если в счет не брать редкие случаи при коих эльф и сам присутствовал. “…От пятнадцатого дня сиего месяца, никаких изменений не было замечено, лишь что из лесов южных, охотничий отряд принес двух фазанов, темного окраса…” Сий отчет был в скором времени отложен в сторону, другой же - взят во внимание, как и следовало. “…Было подстрелено да доставлено две птицы, размера не крупного, да на камнях, на которых дичь сия восседала во время смерти, засохшая черная кровь виднелась, с мутным следом ведущим поодаль, ближе к болотной части леса. Недавних следов орков найдено не было, давних - тоже.” Текст скользил по бумаге плавными, ровными линиями, и от линий сих было тошно. “Запрашивается разрешение на то, чтобы перековать части металлической утвари в мечи да копья. Всего требуется около четырех с половиной слагов сырого материала…” Отчет был подписан Лоттерён, Лоттерён его ему на стол и положила. Как и все остальные. — — — — В дверь кабинета спешно постучали. Не дожидаясь его ответа, та распахнулась, заставляя Маэдроса поднять от бумаг голову, отвлекая свой взгляд от них. На пороге, чуть запыхавшись, грудь ее вздымалась, вверх-вниз, стояла Лоттерён. Волосы ее, по обычаю нолдорскому, да по привычке более, были чаще подоткнуты тем или иным шпилем, осталось их не так много; сейчас они же лежали на плечах, видимо растрепанные. Двор готовился ко сну, а свою правую руку он отослал уже давно, так к чему же была спешка? “Входи, Лоттерён, да быстро говори - вижу, что спешишь ты, да весть, судя по всему, неблагоприятная.” Перо было положено на стол с легким щелчком металла о дерево. Голос его был, хоть и слегка хриплым от продолжительного молчания, с твердой нотой грубости, будто бы наждачную бумагу о кожу внутреннюю его терли, пока горло его кровью не пошло, пока кровь сия не заполнила его глотку. Нота усталости в нем тоже была, а у кого в дни сии не была, хоть и лежала она в низине. “Мой Лорд Маэдрос,” кивок ее да поклон, по правде, на самих себя в спешке не походили, но они были не важны в данный момент уж совсем, “Лорд Маглор в больничном крыле. Его голова разбита.” (Что.) На несколько секунд все, что видел да слышал Маэдрос были собственное, набирающее темп, сердце, да то, как вздымается и опускается грудная клетка его главного советника. (Вверх-вниз.) Стул был отодвинут в сторону да задвинут, бумаги забыты на еще долгое время. В горле пересохло; глаза его смотрели куда-то, то-ли, мимо стоящей около двери, еле в комнату зашедшей, эльфийки, либо точно ей в глаза, но взгляд его, на одно мгновение опустевший, похолодел в другое, да потемнел в третье. (Вверх-вниз.) (Был хорошо научен Маэдрос слышать с первого раза, да не переспрашивать - казалось сие действие грубым, сделанным наследным принцем нолдорского народа, но именно переспросить ему хотелось более всего в секунду сию, убедиться, что ему послышалось. Знал он, что не послышалось.) В груди у него, давно, что-то защемило так, что сложно было сказать, что болело, ведь болело оно всегда. Резкой болью оно разразилось в тот момент, так, что заложило уши его, что кончики пальцев его, то-ли кровью налились, то-ли она покинула их вовсе, прилив к груди да голове. С кивком вылетела ‘Ссаисä, преследуемая огнем красным, хоть тот ее и обогнал в скором времени, с шагом большим, по камням идя. — — — — Медицинское крыло встретило Маэдроса горьким да острым запахов размельченных в порошок трав, холодным воздухов, леденящим кожу, что дул из приоткрытого, недавно помытого, окна, да нарастающей болью в голове. Встретило оно его и братом его, лежащим на жесткой койке, с глазами плотно закрытыми, да черными волосами не аккуратно, не его уж руками точно, подвязанными под затылок. Бинты, что таковыми никогда не были в сих краях, были обмотаны и вокруг лба его брата, и по площади его макушки, останавливаясь в районе основания ушей; концы же их, заостренные как и у всех первородных детей Эру Иллýватара, прижаты к голове не были, торча вверх. Кожа его была бледна, скулы выпирали как и у всех в этой крепости, хоть и делали это более обычного, пока руки, лежащие поверх тонкого одеяла, были тонки, с мелкими, выпирающими, костями, словно те птице принадлежали. Обмотаны были оба предплечья тканью, чем-то смоченной да затвердевшей, хоть на них, как, например, на лице его, крови не было. Маэдрос сжал челюсти, всматриваясь в картину пред ним, чуть сузив глаза свои. Брат его дышал, то сразу было видно. Повязка сия была чуть грязна от засохшей в ней крови, но не темнела далее, тем самым, кровь лекари остановили. Перевел он взгляд и на прикроватную тумбу, что стояла поодаль, на которой находились несколько плошек с разведенными в воде резко, и не совсем, пахнущими травами. Маэдрос смог различить лишь свежий запах мяты, да пряность шалфея, что в воде не был. В засушенном виде на той тумбе да на столе у стены, лежали и листья крапивы, и валерьяны с мелиссой; рядом с ними стояла и деревянная миска с остаткам мятного отвара. В небольших стеклянных пузырьках лежали и перемолотый чеснок, и звездочки гвоздики, что, также, были и в другой миске, в порошок перетертые да с черным, сосновым, медом смешанные, с ложкой деревянной еще внутри. На столе том лежал и свежий тысячелистник, своими белыми глазками смотря в сторону постели. Говоря о постели, по левый ее бок стояло два стула, со спинками их высокими, хоть и не резными. Сидели на этих стульях двое личностей, Маэдросу хорошо знакомых, что до пола ногами не доставали. Сидели на стульях двое, до этого за ним пристально следившие, хоть в ту же секунду, как он на них посмотрел, те взгляды свои устремили то в пол, то на лежащего, будто так и всегда и было. (Не прав был брат его, детей за их реакцию восхваляя.) Волосы их были темны, цвета дуба, заплетенные хоть и не детально, но искусно да аккуратно - дело рук брата его, не иначе, да и иначе быть не могло. Словленные с поличным, смотрел один из них уже на него прямо, глазами от плача недавнего припухшими. Второй же, от брата сильно не отличавшийся, метался взглядом меж лежащим, да около них стоящим. “Ну?“ Дети вздрогнули, что от них ожидалось. Маэдрос лишь вздохнул, продолжая на них смотреть. Те молчали, упрямо, балроги бы их побрали, молчали, смотря на него своими большими глазами, просто отказывались говорить, сжав губы. (Его брат лежал с разбитым лбом, скорее всего упав на каменную кладку пола или ступень, а сие дети, дети, которых брат его дурной и подобрал на помутившийся от вины разум, сидели и молчали.) Маэдрос выдохнул, переводя взгляд с них на брата, затем, обратно. “Как он упал? Судя по всему, там вы были, так что рассказать можете.” Дети молчали. (Ох, Химаглаур Элберет, дай ему терпения.) Эльф поднял одну из бровей, ту, которую пересекал один из многочисленных шрамов, идущих к краю верхнего века. “Один.” Рука его чуть сжалась на рукояти меча, что с ним всегда был, верно лежащий на левом бедре его. Кожа чуть скрипнула от давления. Элронд взглянул на Элроса, его глаза были широки. (‘Он же нас не съест?’ ‘Эльфы эльфов не едят.’ ‘А что мы тогда на завтрак ели?’ Элрос перевел упрямый взгляд с него на Маэдроса, а затем обратно на брата. ‘Живых эльфов эльфы не едят.’) “Два.” (‘Живых может и нет, но у него меч. И он может это исправить.’) “С лестницы. Он упал с лестницы. Мы шли после ужина, после тренировки на мечах, из одной из столовых, и он шел впереди, Элронд шел посередине, так вот, Маглор шел впереди всех, а затем он то-ли оступился, то-ли у него голова закружилась, она в последнее время часто кружится, и он упал головой вперед, прямо на каменные ступеньки, он-” (‘Если бы он правда хотел, мы бы уже были мертвы, Элронд.’) Маэдрос, чуть поморщившись, поднял левую ладонь, обрывая его. “Сначала. Начни с самого начала дня, ребенок.” Элрос на это лишь поджал губы, в недовольстве, но, как и было попрошено начал с самого начала дня, с момента, стоило лишь Солнцу взойти. “Мы поднялись, оделись, умылись в тазу, что стоял на табурете у стены. Вода еще холодная такая была, ощущение, что она кожу обжигала; так вот, мы поднялись, я помог Элронду кровать заправить–” Маэдрос лишь вздохнул, вновь поднимая ладонь, силясь не потереть ею же переносицу. “Что вы завтракали? Маглор ел? Пил?” Элрос моргнул. “Перестань перебивать.” “Перестань захламлять речь свою ненужной информацией и отвечай на вопросы.” Тот лишь поджал губы, но ответил: “Ели мы. И завтракали, и ужинали. Не обедали, мы в то время на тренировочном поле были, на мечах практиковались железных, сказав Кáн– Маглору, что ты нам разрешил.” “Такового я не говорил.” Элрос фыркнул. “Вот и он так сказал, но все равно позволил. Лишь головой мотнул из стороны в сторону, да рукой махнул.” “Так вот, на завтрак мы ели хлеба немного да мяса сушеного, то соленое было, жуть. Воду пили, Маглор тоже. Хоть он меньше нас съел.” “Вино он пил? Разбавленное или нет, не важно.” Элронд разом вскинулся, подаваясь вперед, заставляя брата на него обернуться. “Маглор не пьет.” Голос дитя был хоть и тихий, но твердой уверенности полной. (Каков брат его лжец. ”Не пьет” он. Эру, а не брата ли его по смерти остальных, стоило ему стольких трудов в чистый разум привести? А не у брата ли его, в одной из полок книжных, бутыль полупустая стоит? Не пьет он, конечно, не пьет.) Маэдрос лишь моргнул на выпад сей. “Допустим. Говорите, что не пил, так? Так. С вами тренировался, иль вы друг на друге упражнялись?” “И так, и так. Сначала мы размялись, затем же он нас пару новых выпадов да приемов показал, а затем мы и их, и те, что уже знаем, практиковать начали. Новые - с Маглором, а старые, как раз, друг с другом.” “Много новых показал?” “А спрашиваешь зачем? Зачем, вообще, допрос? Почему?” Элрос, глаза свои сузив, пристально всмотрелся в Маэдроса. Выражения лица того видео было плохо, так как на улице уже стояла темень, а свечей, что были расставлены по просторной комнате, да свечения лунного из окна не хватало, дабы полностью ее осветить. “Чем меньше знаешь, тем крепче спишь.” Эльф, меж делом, кинул взгляд и на окно, что находилось достаточно высоко. На небе уже появлялись первые звезды. (Мысль о том, что дети сие уже спать должны были, эльф прогнал из разума своего.) “Ну?” “Так зачем?” “Элрос.” (Брат его давно перестал дышать глубоко да и уши того дергались время от времени. Маэдрос позволил себе мысленно закатить глаза. ‘Дурной хитрец, лгать плохо умеющий’.) Тот, в свою очередь, осознав, что все это время ходил по очень тонкому лезвию меча, потупил взгляд, прежде чем, чуть помолчав, дать ответ, с пальцами на коленях сжатыми в небольшие кулаки. “Три, не более. Не более. Потом мы с Элрондом тренировались, а он, время от времени, подавал голос, нас поправляя. Так прошел весь полдень, до самого позднего вечера; ну, был еще перерыв небольшой на чтение да правописание, да математику, и всякое, всякое. Скукота, хоть математикой я и увлекся.” “До этого мы помылись, а, после занятий, пошли ужинать. В обычную столовую мы пошли, и там поели и хлеба, и уже порядком остывшей крупы с мясом чем-то приправленным, и воды попили, и вино там стояло, но Маглор не пил. И хлеба только чуть съел, сказав, что тебя подождет, хотя врал он, и плохо–” “Элрос.” Голос его, Маэдроса, вырвался жестко, будто поток режущего тонкую кожу ветра, от холода которого краснеют щеки за считанные мгновения, подкрепляемые легким, лежащим на промерзлых камнях, инеем. Тот замолк, прикусив язык так, что во рту стало солоно, да потупил взгляд, смотря на свои ладони, что покоились на темных штанинах его. “Извини– извините.” Слово то было тихо, почти неразличимо в легком треске камина, что у стены стоял, согревая комнату уже долгое время. Маэдрос прикрыл глаза, вдыхая, да выдыхая. “Не у меня надо прощения просить, ребенок, и я простить не могу. Когда брат мой проснется, тогда сам ему и скажешь.” Элрос лишь кивнул, сродни болванчику, с ушами его чуть горячими. “Потом, он нас проводить решил к спальне, как обычно сие делал.” Голос Элронда был тих, хоть и не слаб. Да и смотрел он на Маэдроса прямо, глазами своими в темени чуть блестя. (Свет тот уж больно походил на тот, что от Тельперион шел, когда-то тогда, в те времена, что лишь во снах приходят к нему теперь. Но, все же, не он то был, и быть им не мог никак, ведь мертво сие древо было, загублено в одном из начал конца.) “Шел он нас впереди, покуда Элрос на ступенях был последних, а я был в середине. Лестница та каменная, та, что из оттенков светлых, со ступенями, что еще не много крошатся, хоть и, как все, гладки.” Элронд замолк на секунду, прежде чем, чуть тише, возобновить рассказ. “Я не знаю, что именно случилось в то мгновение, но, все же, думается мне что Маглор оступился, что нога его соскользнула, иль о другую заделась. Не знаю я этого, но, ведаю о том, что вперед он пролетел несколько ступенек, прежде, чем мы хруст услышали. Были ли то руки, что на себя ударил приняли, но голову его так и не уберегли полностью, или, наоборот, лоб, мы так и не знали.” ”Знали, что крови было много, знали, что глаза у него как у мертвого закрыты были,” Элронд резко втянул воздух, носом чуть хлюпая да моргая часто-часто, ладонью тянясь к глазам своим, “Но, знали, что он дышал, и ведали, где крыло больничное находится, и что Гилмитт еще не ушла спать и–” “Хорошо.” Маэдрос вновь руку поднял, дитя прерывая. Элронд лишь посмотрел на него из-под слипшихся из-за слез соленых ресниц черных, да кивнул, чуть к брату наклоняясь; тот лишь позволил, к краю стула ближе подвигаясь. (Звезды уже давно сияли в небе, своим серебряным светом озаряя его, да и луну, что желтила в последние дни - тоже. Шептались они меж собой, о делах важных, да и не очень, танцевали, за руки держась, под ритм, одним лишь им известный, кружась.) От прикушенной щеки во рту стало чуть горько, хоть та и не кровила. Маэдрос, за детьми наблюдая, прикрывал глаза, мысли утихомиривая, что жужжали роем осиным в голове его, жаля да губя друг друга. (Эстё Аннасᴎ̂дхе, храни его лекарей, да даруй им мирную жизнь. Хотя бы ее возможность.) “Вы… хорошо сделали. Идите спать, в комнату свою, делать это вы должны уже давно.” Похвала не горчила на языке, да и не должна была. Голос его был тих, хрип все еще, и от морозов, и от усталости да долгой беседы. Близнецы разом заморгали, на него уставившись. “А если не желаем?” Голос подал знатно притихший Элрос, что вновь поднял на него взгляд. На это Маэдрос лишь приподнял бровь, наблюдая и за тем, как дети сие подавляют зевки, и за тем, как брат его, до этого слушающий разговор их, притих, скорее всего попутно задремав. “Я не припоминаю, чтобы спрашивал вас. Спать.” Близнецы, хоть уже слезшие со стульев, что все еще были для них чуть высоки, все еще поглядывали в сторону койки, на коей Маглор находился, тем самым замедляя свой ход к двери. “Толтаэр.” Рык то был, иль нет, понять сложно было, да и никто не пытался. Известно лишь было, что изошел он из глубины грудины Маэдросовской, и знания сего доставало, дабы более не думать, да ни спрашивать. Тяжелая дверь за детьми закрылась с легким скрипом молниеносно, пока по каменному полу были слышны их торопливые шаги, мелкие да частые, как роса по весне, что с крыш людских капает чистым напевом. Маэдрос, переведя взгляд со стены, что усеяна была царапинами да трещинами - те переплетались во многих местах, формируя собой и ромбовидные, и округлые, и нет, фигуры, - смотрел на мирное лицо брата своего, что расслаблено было, находясь в глубоком сне. Кожа под его глазами была тонка, не до прозрачности, нет, но синий переливался с томным фиолетовым, свой отпечаток оставляя. Эльф позволил себе лишь чуть нахмурится - не имел он права судить недосыпание, не когда сам ночи проводил за столом, да под ветром хладным стоя, в вечные звезды смотря, пока тот с его вылезшими из пучка неаккуратного прядями короткими игрался, с ними танцуя. (Что он там искал, он бы и сам ведовать хотел.) Пальцы брата его, что в моменте начала разговора с детьми сими, лежали прямо, согнутыми были, совсем чуть, да и в сторону сдвинутыми, хоть дыхание его глубоким стало вновь. Маэдрос прикрыл глаза, садясь, да и облокачиваясь, на, терпимо короткий для него, стул, что издал слегка слышный скрип протеста, прежде чем замолкнуть. __ __ __ __ (За ночь, Маглор так и не проснулся, будучи убаюканный многочисленными травами да отварами, что в него в первые минуты лекари влили, смотря за тем, чтобы рефлекс сработал, да он их проглотил, даже без сознания находясь. Потерял он его от удара, так сказала пришедшая спустя около получаса как дети ушли, Гилмитт, чьи волосы собраны были в косу, пока та - подколота под уши. Пришла она и с повязками чистыми, да мазями, что в небольших сосудах были, календулой да скипидаром пахнущие. Последний пах отвратно, так, что ни с чем не спутать: вонял он и хвоей, и горчинкой небольшой, что в нос врезалась. Думалось сидевшему на стуле, что долго с его одежд да с волос с кожей запах сей не смоется, хоть и жаловаться он не собирался, коль тот был должен ушибы с рук его брата снять, да их же и согреть. (Последнего ему хотелось куда более, чем по-привычному пахнущей одежды, да тела.) Зашла она, делом своим занята, внимания не обращая ни на кого, что от нее Маэдрос требовать никак не мог, в руке держа и деревянный небольшой таз, и несколько свечей, одна из которых уже горела, капая обжигающим воском на каменный пол, меж пальцев зажатых, пока на фалангах большого висели металлические подсвечники. Те вскоре были расставлены по комнате и вокруг кровати, и чуть поодаль, дабы распространять не только свет, но и столь необходимое даже при горящем, да недавно подтопленным слугами камином, тепло. На лице ее была изображена и усталость, и легкий налет прохлады. Оставила свой отпечаток и зрелость, что медленно перетекала в старость, хоть до последней Гимлитт было еще много. Засела под глазами ее светло-серыми и серьезность, да сосредоточенность, и, хоть та и не ушла, стоило ей зажечь предпоследнюю свечу, до глубоко кивнуть, чуть кланяясь, Маэдросу, в уголки глаз пришла и еле-видная мягкость, да твердое почтение. Руссандол лишь кивнул в ответ. Снятые с предплечий повязки были вскоре положены в рядом, недавно-поставленную, на прикроватную тумбу миску, в коей то-ль вода была, то-ль что еще. Вся кожа брата его была усыпана различного рода синяками, что цвели на ней и темно-синим, и ярким фиолетовым, и багровыми цветами. Запястье левой руки было в конец содрано, да красно, а внешнее соединение кисти с предплечьем правой руки темнело, до момента сего повязкой тугой обмотанная. На нем красовалась, будто чернила разлитые, темно-фиолетовая гематома, что принудила кожу вокруг чуть опухнуть. Маэдрос непрерывно смотрел на нее, не моргая, наблюдая и за тем, как лекарь наносит одну согревающую мазь за другой, заживляющей. “Ничего не сломано, мой Лорд Маэдрос, то просто ушибы разной степени, да гематомы. Более всего пострадало правое запястье, лицо, да сам лоб, что был разбит. Слава Эру, что повреждены были лишь несколько слоев кожи, не более. До кости не дошло.” Мельком Гилмитт взглянула и на него, когда руки да лицо было понову перевязано, а к ране на лбу - плотно прижат тысячелистник. “Он проснется через дня два, не более. Ожидает Лорда Маглора и отдых, и режим постельный, так как сотрясение, хоть и легкое, все же было. Но он очнется, и сделает это скоро.” К тому времени повязка на лбу уже завязана была, лицо да руки лежащего влажной тряпкой натерты, а большинство свечей - погашено. “В данный момент он в лечебном сне, отдыхает. Вам, мой Лорд Маэдрос, я, как лекарь, советую того же. Спокойной Вам ночи.” Грязные повязки были забраны, пустые миски из-под лекарственных смесей да отваров - тоже. “И Вам. Благодарю.” Тяжелая дверь была открыта с тихим скрипом, почти что стоном боли. Гилмитт приостановилась, поправляя свою хватку на утвари. Промелькнуло ли на ее лице что-то кроме накопившейся усталости Маэдросу было сложно рассмотреть, как и при свете свечей, как и без них, хоть был уверен он был, что в радужках ее, что окрашены были в белое серебро, сверкнула мягкость, прежде чем растворится в небытие. “Не за что, мой Лорд Маэдрос.”) “Дурной ты идиот, Макалаурё.” Слова говорящего тихи были, чуть громче шелеста опавших листьев, что кружились в мирном танце снаружи каменной крепости, со временем вновь опускаясь на остывшую землю. Маэдрос, поднявшись со стула с легким скрипом, поджал тонкие, бледные, губы, опуская взгляд свой на брата. Чем блестели глаза его было не разобрать никому; пожалуй, лишь Кана́финвё он позволял играть в викторину сью, да и то, никогда не продолжалась она долго. Было то беспокойство али злость, аль горечь иль что еще, а, может, и все вместе, не мог разобрать и он сам, хотя второго было больше. (Лицемер. Сам брата за ложь порицаешь, да правду не мыслишь.) Рука его левая вскоре опустилась на правую щеку Маглора, да там осталась на несчитанное время, пока тело склонилось в глубоком поклоне. Отдавала та холодом, да и легкие покраснения на ней были. Кожа его была гладкой, хоть чуть на скулы натянутой, местами чересчур прозрачной. Видны были синие вены, что ползли сетью паутинной от подбородка вверх, да из-под бровей темных да тонких - вниз, переплетаясь с тонкими капиллярами, что, в желтом свету настольных свеч, отдавали теплым оранжевым. Прошлись пальцы Маэдроса и под глазами брата его, размеренно проводя под ними, заслоняя огрубевшей подушечкой большого пальца пятна цвета индиго, да держа ее там всего мгновения. Взгляд его, впередсмотрящий, мягок при свете свечи был, и плясали в бездне зрачков его огни, заблудившийся, да путь обратно не найденные. Маэдрос выдохнул через нос. “Дурной, какой же ты дурной, ох, Эру. Детям еду отдавать удумал, хоть все было на всех рассчитано да поделено уже давно, как будто разговора у нас с тобой такого никогда не было в прошлом.” “Будто за болвана ты меня, упрямый, держишь, а себя - за жертвенника, что даже смертью грехи свои не искупит.” (Зачем же ты кладешь свои слова в брата рот, тварь мертвая?) Воздух подлетел к лицу брата его, того теплом окутывая, прежде чем Руссандол, на секунду замерев, отстранился, руку от щеки отнимая. Разогнулся он вскоре, и в последний раз взгляд свой на спящего брата кидая, покинул лечебные покои, за собой тяжелую дверь закрывая до щелчка. __ __ __ __ Хладное солнце слепило ему глаза с момента рассвета, поднявшись, как и во все прошедшие утра, да смотря в небольшое, чуть грязное, окно, что было прямо параллельно кровати. Маэдрос же, на него внимания не обращая, глядел в пустоту потолка, глазами не моргающими, светлыми от бессонницы. Покрыта кровать да часть каменного пола была одеялом с тела его скинутого ногами длинными еще глубокой ночью, да там оно и осталось, им до рассвета полностью не поднятое. Руки его лежали поверх его, левая в локте согнута, ближе к животу находящаяся. Правая же, с ладонью металлической, открепленная, ветвью безжизненной покоилась поперек тела его. Сам протез лежал на прикроватной тумбе с кожаными ремешками свисающими с деревянного угла, с пальцами навсегда чуть согнутыми. Волосы его, прядями тонкими, шли вниз по плечам его, ниспадая с медной головы потускневшим водопадом, оканчиваясь на середине груди его, что покрыта тонким одеялом была. Запутанны в друг друга были серебряные локоны, что от висков да от темя бежали, будто от рук чьих-то, вливаясь в общее полотно, как круги на воде, от камня плоского, кем-то в нее запущенного. (У пальцев Его когти были, скальп да лицо Майтимо царапающие. И улыбка острая, с клыками на манер волчий. Руки Его кровью эльфийской были обагрены, с грязью коричневой под пластинами ногтевыми.) Маэдрос передернул плечами, прикрывая глаза, да сжимая тонкие, исполосанные губы. (Приходил Он всегда с чистыми руками.) Рука его левая потянулась к лицу, останавливаясь в нескольких мгновениях от того. Кожа ладони его была исчерчена линиями белыми, что более на горные хребты похожи были - такие белые да непрерывные, от первых фаланг пальцев отходя к середине, пересекая иные, вторичные, полосы. — — — — (“Ждет Вас, Ваше Высочество, жизнь долгая.” По коже его нежной, обводя большой палец дугой, вели пальцы длинные, чужие да белесые. Голос эльфа того, что много лет назад ушел с дедом его в Земли Священные, мягок был.) Левую ладонь Маэдрос согнул вновь, приглушенно ощущая, как заныли, хрустя, фаланги пальцев. Болью то назвать нельзя было, уж, совсем, никак нельзя. (Сказал он Финвё тогда, что даром прорицания обладает, хоть пророчества разные бывают, да и не всегда правдивы они. Сказал, что последует за ним, сказал, что обещал сообщать, коль видения его неточными казались. “Ум Ваш чист, был… И будет.” Брови его светлые чуть нахмурились, пока лиловые глаза, замерцав златым цветом, всматривались в линию, что шла поперек ладони принца наследного, смотрящего на него внимательно. “Будет?” Майтимо лишь подался вперед, заставляя провидца поднять на него взгляд.) (Фигура, стояла на земле черной, твердой, подле озера, стояла с кровью на руках, стекающей с ее плеч на пальцы а с них - под ноги, каплями маленькими. Волосы ее были коротки, а медная голова – обручем златым объята. Лицо ее было тенью сокрыто, мглой серой, будто пеплом. Фигура повернула голову, и среди всей тьмы, светились огня два красных, мерцающие многими вещами, но более всего было там горечи страшной, что стекала по лицу ее воском алым. Правая кисть ее держала что-то заостренное, наподобие кинжала ритуального, что в храмах лежали по для алтарей. Вещь сия кровью обагрена была чужой. За спиной фигуры сей поднимался густой дым.) Моргнул он несколько раз, дабы наваждение свести, да сел на кровати, лицо рукой протирая. То было сухим, поутру еще водой не омытое. Эльф лишь отнял руку от него, на нее глядя опустошенно; на пальцы длинные, да давно неровно сросшиеся, чуть согнутые, на мозоли от меча, что мертвым грузом на ней лежали. (“Эрутерка́но Армикуёоэр?” Видение рассыпалось со звуком чуть сконфуженного, местами обеспокоенного голоса. Пророк моргнул несколько раз, сглатывая в процессе, прежде чем мягко улыбнуться наследному принцу. “Прошу, извините меня.” “Извиняю конечно. Вы говорили об уме.” “Да, благодарю. Разум Ваш чист будет… Он точно будет чист, настолько, насколько Вы, иль обстоятельства, позволят ему. Более я уверять не могу, да прошу простить меня за это. Что же насчет здоровья Вашего, прошу, подайте вновь мне ладонь Вашу левую.” Тыльная сторона руки принца наследного была обрамлена лишь легкими мозолями от чернильной ручки, в то время как длань его была мягка, ровна да нежна; отдавала она легким теплом от частых прикосновений. Терпеливо вел от мизинца линию пророк, медленно спускаясь вниз по коже, прежде чем, в середине, потерял ее, и несколько мгновений, ни палец его, ни глаза, обнаружить вновь ее не могли, будто на стену наткнувшись. (Цепи были тяжелы. К стене была подвешена фигура. Запястья ее были крест-на-крест сведены, да заведены за голову ее, чьи локоны медные еле за уши можно было заправить, ведь обструганы были они. Ребра его, всмятку сломанные, на коже выступили сливовыми линиями, что медленно растворялись в менее плотные, красные да зеленые пятна. Лицо пленника скрыто тенью было - смотрели глаза его вниз, да и закрыты они были.) Маэдрос прикрыл глаза, заставляя себя проглотить скопившуюся за ночь слюну, ощущая, как она скользит по его горлу да и вниз, оставляя после себя кислое послевкусие. (Руки Армикуёоэра затряслись, от той секундной боли, что поглотило его тело, разрывая его изнутри да превращая внутренности в кипящий бульон, прежде чем как отпустить, будто выталкивая из ледяной воды. Линия здоровья была вновь обнаружена, вот только лишь прервана она была, будучи линией судьбы дважды, а то и трижды, грубо перечеркнута. Шла она после этого не ровно, будучи более тонкой, да блеклой. “Здоровы Вы будете еще долго, Ваше Высочество. Затем… Затем вижу я, что много боли Вы перенесете. Много.” Мягкая подушечка пророка, вновь нащупав линию, провел ее до конца, останавливаясь где-то под средним пальцем. “Но вновь встанете Вы на ноги, так шепчет мне Госпожа Судьба.” Армикуёоэр аккуратно положил принца руку на стол холодный, свои отодвигая, да складывая их друг в друга. Майтимо лишь кивнул, хоть в глазах его волнение плескалось.) — — — — Маэдрос сжал тонкие губы, силясь прогнать дурное воспоминание. Не было от него толку, так как лишь сильнее груз от него давил на грудную клетку, не давая вдохнуть. Не было толку и от бездействия, что все крепче сковывало его ноющие кости, но никогда не взгружал на себя Лорд Химринга титула целителя, и никогда не посмел бы. Не мог он пробудить брата от цепкого сна, не страшась его смерти при этом. Искривилось его лицо от этой гнойной мысли, так как не было места в этих землях страху — делал он тело слабым, и замораживал разум. (Отчего же так горько было тогда?) Молча повернулся он к наглухо закрытому окну. Пробивался через мутное, от накопившейся пыли, стекло луч бледного Солнца. Оно было изредка таким на памяти Маэдроса, но доверять ей не стоило – она и подбрасывала ему силуэт Саурона в затененных нишах каменных коридоров. Его горло сдавили стальные тиски. И как бы не болела его погубленная душа о молитве Валар, знал Нельяфинвё, что покинули они их, что оставили своих глупых детей они, как сделал и их отец, хоть и не желал он этого. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Когда позволял горячим слезам стекать по его изуродованным щекам. Была бы его воля, вырваны бы были его волосы с корнями и сожжены – ведь никудышным старшим братом он был, не говоря уже о первом сыне. И горько было на его душе, и противно пекла собственная слабость. И закрыл Маэдрос глаза, проглатывая собственный волчий вой, и сжал он зубы до тупой боли в нижней челюсти. Не то было время, чтобы позволять себе жалость. (Едко было это слово, оставляло оно на языке непрошенную тяжесть, от которой искривлялись его губы. Не был он слабым, столько переживши, и жалостью к самому себе ничего не исправить было. Ничего нельзя было починить, сидя и стеная. Не мог он себе позволить этого — достаточно он уже настрадался, достаточно уже у него болит, пока люди его голодают, пока Враг их гонит к всё более отчаянным поступкам.) С резким выдохом вышел из его груди застоявшийся там воздух, и встал Маэдрос с кровати, грубо стирая подсохшие слезы с щек. Ноги его были будто чужие, но отказались его признавать они не так недавно, чтобы это было странностью. И пока в солнечном сплетении все все пекло так, будто балрогова плеть его оплела, в голове его было пусто и мертвенно-тихо. Маэдрос сглотнул, и прошелся по тугому горлу неприятный спазм. Надежда покинула эти земли еще до его прихода, но нолдорские лекари в нее никогда и не верили, полагаясь на свои познания, да доступные материалы; и раз уж они совершили чудо тогда, в Митриме, с меньшим количеством опыта, разве не должны справиться они и сейчас, ведь ни одной кости не было сломано, и все конечности были целы? Должны, не могут иначе. Порою, ненавидел Маэдрос свой разум, ведь ни раз и не два такие приступы обезоруживающей паники его настигали после липких кошмаров, заставляя погружаться в сомнения и еще не случившееся горе. Каменная кладка под это стопами была леденящей до боли и эльф пошевелил чуть пальцами ног, полностью изгоняя с себя наваждение. Белое Солнце все также продолжало слепить ему глаза, принуждая его жмуриться в попытке избежать нарастающего раздражения. Оставалось ему лишь ждать вестей, покуда он исполнял свою долю обязанностей. Ждать, позволяя лишь разуму надеяться; ведь, если допустить к тревоге сердце – его душа, вновь, непременно, будет погружена в пучину, силясь отыскать любовь, которая сгнила в темницах.