Случайности не случайны

Неожиданное письмо из Лондона вмиг изменило всё, к чему Константин так привык. Его не заставляли покидать дом, а точнее комнатушку, которую он снимал у старой женщины, родную страну и вообще менять образ жизни. Но разве был смысл дальше гнить в такой дыре? Нет. Там, далеко в Британии, скончалась какая-то троюродная тётя по отцовской линии. Он — последний в их роду, и её усадьба досталась художнику-неудачнику с кучей долгов и прочими проблемами. Косте не пришлось предлагать дважды: быстро собрав вещи, он отправился в путь.                                  *** Письмо пришло в пятницу. Константин узнал об этом только во вторник. Он сидел за очередной картиной. Той самой, которую хозяйка называет «бесполезным мусором», когда пьёт и забывает, что говорит вслух. Кисть ходила по холсту мелкими, нервными движениями. Белый закончился. Совсем. Он выдавил последнюю каплю из тюбика, провёл по палитре кистью, но её было слишком мало. — Чёрт, — на выдохе пробормотал он и полез искать по всем тумбочкам, которые умудрился поместить в свою комнату. Ящики заскрипели, вываливая наружу засохшие кисти, старые тряпки, пустые банки из-под растворителя. Белил не было. Он перерыл полку у окна, заглянул под кровать, даже проверил карманы куртки, что висела на стуле уже третью неделю и была измазана красками. Пусто. Отвлёкшись от поисков, Костя приподнял голову, и внезапно в голове появилось осознание, что он не ел уже который день. В слова «художник должен быть голодным» не хотелось верить, но в мыслях не было ни единого воспоминания о том, когда он творил сытым. Желудок молчал. Привык, затих, давно смирился. Но голова слегка кружилась, а пальцы дрожали, отвлекая от работы, и тремор был не только от холода. Иногда так бывает, да. Рисование чересчур увлекает! Он мог работать сутками, не замечая, как сменяется день и ночь, как за окном проходит солнце, как в комнате становится совсем темно, и приходится зажигать лампу. Другие не понимали. Говорили: «Нашёл бы нормальную работу», «Кому нужна эта мазня», «Ты уже взрослый, пора остепениться и заняться важными делами». Критиковали жёстко и жестоко. Но он продолжал, потому что не мог иначе! Потому что кисть в руке чувствовалась естественнее, чем чужая ладонь! Потому что холст не предавал. Полотно, натянутое на подрамник, всегда понимало и принимало его эмоции, его настоящего, чего уж не скажешь о людях. В небольшой комнате, превращённой в собственную мастерскую, стоял ядовитый запах красок, растворителя и масла, который давно стал родным и даже приятным для художника. Он въелся в шторы, пропитал одежду, поселился под ногтями и особенно хорошо — в волосах. Хозяйка говорила, что от него «за версту смрадом тянет». Окна здесь открывались через раз и только если Константин не забывал об этом. Старая рама перекосилась, и створку заклинивало. Даже если удавалось приоткрыть, в щель дуло ледяным ветром, и через минуту приходилось закрывать обратно, что не давало никакого результата, а только угрожало простудой. Костя оставил картину. Осторожно положил кисть на край мольберта, так, чтобы не испачкать холст, и решил выйти за кусочком хлеба и воды. Вода из крана текла ржавая, пить её без кипячения нельзя. Хлеб у хозяйки всегда лежал в хлебнице на кухне. Иногда она разрешала брать, иногда кричала, что он объедает её, хотя платил он за комнату исправно, и в ту сумму входило питание. Он спустился по скрипучей лестнице, стараясь ступать тихо, но ступени предательски скрипели под каждым шагом, норовя разбудить не только старуху, но и весь дом. На кухне горел тусклый жёлтый свет. Хозяйка сидела за столом. Она пила. Опять. Женщина лет пятидесяти восьми, с седыми, кое-как собранными в пучок волосами, в застиранном халате. Перед ней стояла наполовину пустая бутылка. Она хлебнула прямо из горла, поморщилась и подняла на него мутные глаза. — Ишь ты, — протянула она. — Посмотрите на него. Костя замер у порога, не решаясь подойти к столу. — Весь в краске, — продолжила хозяйка. — Смрадом несёт за километр. Я уж думала, ты там окочурился, раз не выходишь. Думала новых жильцов искать. Она окинула его взглядом. Цепким, пьяным, но всё ещё внимательным и полным презрения, под которым хотелось просто раствориться. — А с видом у тебя что? Круги под глазами, как у покойника! Волосы все спутанные, всё в засохшей краске. Неужто она уже тебе под кожу въелась, а кисть к руке приросла? — всё тем же противным, старческим голосом восклицала она. — Весь оброс, хоть помылся бы! Костя молчал. Он привык. Она всегда так говорила. Каждый раз, когда он выходил из своей комнаты. Иногда злее, иногда равнодушнее. Но смысл был один. Он чужой, странный, лишний. Везде. — А, чёрт с тобой, — махнула она рукой и снова приложилась к бутылке. — Делай что хочешь. Он молча подошёл к хлебнице, взял два куска — чёрствых, но ещё съедобных, — налил себе кружку тёплой воды из чайника, что стоял на плите. Он уже собирался уходить, когда краем глаза заметил что-то в окне. Почтовый ящик. Деревянный, рассохшийся, прибитый к забору ещё неизвестно когда. В нём что-то торчало. Белое. Угол плотной бумаги. Обычно он не смотрел в ту сторону. Ему никто не писал. Все близкие уже давно лежали глубоко под землёй. Друзей не было. Никто не знал этого адреса. Он сам не знал этого адреса — просто снимал комнату и платил, чтобы оставили в покое. Но сейчас он поставил кружку на стол и вышел на крыльцо, быстро накинув первую попавшуюся одежду. Уличный воздух ударил в лицо. Холодный, сырой, пахнущий листьями и дымом из соседских труб. Костя поморщился и прошлёпал по грязи в старых тапках. Добравшись до ящика, он вытащил конверт. Он замер. Бумага была дорогой. Не той, что продают в обычных магазинах. Плотная, кремового оттенка, с идеальной текстурой. Пальцы скользнули по ней, невольно ощупывая подушечкой большого пальца, который оставил едва заметный белый след. Гладко, чуть шершаво, приятно. Качественные чернила не выцвели, под дождём не расплылись. Внизу расположилась небольшая подпись, сделанная красивым, точно каллиграфическим почерком, и печать. Он не мог опознать герб. Что-то старое, отдалённо знакомое, но… Откуда он мог его знать? Письмо выглядело дорогим. Очень дорогим. Оно создавало сильный контраст с этим местом. С грязным крыльцом, с рассохшимся забором, с домом, где пахло дешёвым алкоголем и отчаянием. Оно вообще сюда не вписывалось. Как бриллиант в мусорной куче. Костя провёл пальцем по бумаге ещё раз, пробуя, оценивая. «Да, она очень хороша», — пронеслось у него в голове. Он перевернул конверт. В графе «Получатель» стояло его имя. «Дмитриев Константин Львович» Полностью. С отчеством. С фамилией. Кто мог ему писать? Он перечитал строчку дважды, но адресанта не узнал. Пролистал ещё раз. Чужое имя. Чужой отправитель. Костя нахмурился и, не заходя в дом, вскрыл конверт дрожащими пальцами. Внутри лежало сложенное письмо на таком же плотном листе. Он развернул его. «…с прискорбием извещаем… кончина миссис Маргарет Энн Уэйкфилд, до брака Дмитриева… урождённой Дмитриевой… последнему в роду… завещание… усадьба в… графство …» Художник перечитал абзац раза три, прежде чем до него дошло содержание, хотя смысл всё ещё был непонятен. Тётя по отцовской линии. Ранее он даже не знал, как её зовут. Отец никогда не говорил о родственниках, тем более в Лондоне. Может быть, потому, что сам о них почти ничего не знал: семейные истории не передавались, а старые обиды не стирались. А может, потому, что не хотел вспоминать. Там, за границей, осталась какая-то жизнь, какой у него никогда не было и не будет. Костя помнил только смутный рассказ. Давно, когда он был совсем ребёнком. Мать говорила, что где-то далеко, через море, живёт старая женщина. Она пишет им письма. Очень хочет снова встретиться. Но они не едут. Бабушка отвечала на эти письма коротко, сухо — только чтобы не обидеть. Потом бабушка умерла. Письма перестали приходить. Костя забыл. Или почти забыл. А теперь эта женщина — Маргарет Энн Уэйкфилд, урождённая Дмитриева, его тётя, которую он никогда не видел умерла. И почему-то оставила ему усадьбу. «Усадьба в… графство… каменное строение 1659 года постройки… земельный участок… акров… библиотека из… тысяч томов… хозяйственные постройки…» Костя стоял перед ящиком, сжимая конверт, и чувствовал, как у него немеют пальцы. Не всё удалось разглядеть — видимо, конверт пролежал давно, — но эмоций это письмо вызвало немало. Холодный ветер дул в лицо. Письмо шелестело в руках. Где-то за забором лаяла собака, а хозяйка за спиной снова наливала себе в кружку — стекло звякнуло о горлышко. Он не верил. Не то чтобы ему не везло раньше — просто он привык, что мир не делает ему подарков. Мир обычно брал. Забирал родителей, забирал бабушку, забирал силы и надежды и годы, отданные на бессмыслицу. Оставлял только комнату с ядовитым запахом красок, хозяйку, которая называла его искусство мусором, и бесконечное, давящее одиночество. А теперь мир вдруг протягивал руку. Костя поднял глаза к небу. Серому, обещающему дождь. — Усадьба, — сказал он вслух. Голос сорвался. Он не разговаривал ни с кем уже несколько дней. Только холст, только краски да кисти. — У меня будет усадьба. И тогда он улыбнулся. В первый раз за много месяцев. Криво, неуверенно, сжав бумагу так, что она смялась на сгибе. Внутри поднялось что-то тёплое, горячее. Не радость — нет, радость он разучился чувствовать уже давно, и только картины были его отдушиной от вечных страданий. Скорее удивление. И где-то глубоко — надежда. Он ещё раз перечитал последнюю строчку. «…просим связаться с… для оформления наследства в течение шести месяцев со дня получения уведомления». Костя сунул письмо во внутренний карман старой куртки, того самого кармана, который он проверял в поисках белой краски. Перед выходом он вернулся в комнату, чтобы накинуть эту старую одежду. Он ещё не настолько сошёл с ума, чтобы в такой мороз выходить без куртки, хотя опомнился только когда заметил, как сильно колышутся деревья под порывами холодного ветра. Повернулся и зашёл обратно в дом. Хозяйка проводила его мутным от алкоголя взглядом. — Чего это ты? — спросила она. — Нашёл чего? — Ничего, — ответил Константин, проходя мимо. — Просто письмо. — От кого? Он не ответил, лишь прибавил шагу и вернулся к себе. Поднимаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал, как бумага тяжелеет у груди. Как будто в ней лежало его будущее. Неясное, пугающее, невозможное — сейчас в его руке. В «мастерской» пахло ужасно, особенно в сравнении со свежим воздухом с улицы. Недописанная картина смотрела на него с мольберта. Тёмная и тревожная. Костя подошёл к столу, достал письмо и перечитал его ещё раз. Затем ещё раз. И ещё. Читал медленно, вслух. Словно проверяя, не исчезнут ли слова, не плод ли это его фантазии. Они не исчезали. — Усадьба, — повторил он. И улыбнулся снова.