Случайности не случайны

Константин оставил саквояж у лестницы. Он был мокрый, жалкий, с торчащей из незакрытого замка рубашкой, и пошел исследовать свое наследство. Правая дверь дверь вела в гостиную. Он толкнул ее, та подалась с неохотным скрипом, словно не хотела впускать чужака, и вошел. Комната была большой, с высоким потолком и двумя окнами, выходящими в сад. Точнее, в то, что когда-то было садом, а теперь представляло собой заросли ежевики, одичавшего шиповника и каких-то неизвестных ему кустарников, сплетающихся в непроходимую стену. Парень мысленно оставил пометку в голове, что стоит запечатлеть кусты на холсте. Мебель стояла под белыми, но пожелтевшими от времени и пыли чехлах, что в полумраке комнаты они напоминали призраков, застывших в неестественных позах. Камин холодный, темный, со слоем золы, оставшейся, возможно, с прошлой зимы, а может, и с позапрошлой, если не позже. На каминной полке стояли часы, остановившиеся, с потемневшим циферблатом, и две фарфоровые вазы, в одной из которых до сих пор торчали сухие стебли каких-то цветов. Костя прошел через гостиную, касаясь пальцами спинок стульев, края стола, холодного камина. Пыль оставалась на его пальцах, и он машинально вытер руку о пальто, хотя это было бессмысленно, пальто было грязнее любой пыли в этом доме. Дальше была столовая. Длинный стол, накрытый скатертью, которая когда-то, наверное, была белой, а теперь напоминала цветом старую кость, даже рисунок выцвел. Стулья с высокими спинками, расставлены ровно, словно ждали гостей, которые так и не пришли. Буфет с посудой, он подошел ближе и увидел сквозь мутное стекло дверцы ряды тарелок с тонким синим узором по краю. Китайский фарфор, предположил он, ведь никогда не разбирался в таких вещах. Это выглядело дорого. Выглядело так, как не должно выглядеть что-то принадлежащее ему, Константину, художнику без единого гроша в кармане, который еще вчера искал по тумбочкам тюбик белил и мечтал о куске хлеба. Он хмыкнул, и этот звук в пустой столовой прозвучал почти кощунственно. — Китайский фарфор, — сказал он вслух, пробуя слова на вкус. — У меня есть китайский фарфор. И столовая. И гостиная. И, кажется, библиотека. Библиотека оказалась дальше по коридору. Костя открыл дверь и замер на пороге, забыв, как дышать. Это была не просто комната с книгами. Это был какой-то храм книг. Два этажа в высоту, с галереей по периметру, на которую вела узкая винтовая лесенка в углу. Стеллажи уходили вверх, к самому потолку, и были заполнены книгами, сотнями, тысячами книг в кожаных переплетах, с золотым тиснением на корешках, с потемневшими от времени страницами. В центре комнаты стоял массивный стол для чтения, на нем лампа с зеленым абажуром и раскрытая книга, словно кто-то только что вышел и собирался вернуться. У стены кожаное кресло с высокой спинкой, продавленное, принявшее форму тела того, кто сидел в нем долгими вечерами. На полу толстый ковер, выцветший, но все еще хранящий следы сложного восточного узора. И окно. Огромное, от пола до середины стены, с витражной вставкой в верхней части. Здесь витраж был другим, не дерево, как в холле, а что-то вроде карты звездного неба. Темно-синие стекла с золотыми точками звезд, соединенных тонкими серебряными линиями созвездий. Свет, проходящий сквозь этот витраж, падал на все, что там находилось синими и золотыми пятнами. Казалось, что находишься не в библиотеке, а в каком-то подводном гроте (естественная или частично искусственная углубленная ниша, пещера или полость в скалистом берегу (морском или речном), которая находится ниже уровня воды). Костя вошел, чувствуя, как под ногами ощущается толстый ковер. Он подошел к столу, провел пальцем по раскрытой странице. Буквы были незнакомые, латынь, кажется, но само прикосновение к старой бумаге, к этим выцветшим чернилам вызвало в нем странное, почти болезненное чувство. Это чувствует человек, который долго был лишен чего-то важного и вдруг обрел это в избытке. Он подошел к стеллажам, невесомо провел рукой по корешкам. Кожа была холодной и сухой, кое-где потрескавшейся, но в целом книги сохранились хорошо. Он читал названия, многие на английском, некоторые на французском, попадалась латынь и что-то, похожее на немецкий. История, философия, естественные науки, атласы с гравюрами, поэзия, романы. Целая жизнь, собранная в бесконечные переплеты и расставленная по полкам. Чья жизнь? Тети, имени которой он не знал? Или многих поколений до нее? Он вытащил одну книгу наугад. Тяжелый том в темно-красном переплете, с золотым тиснением: «Трактат о свете и цвете». Открыл. Страницы были плотными, с легкой желтизной по краям и очень потертые, словно кто-то множество раз открывал эту книгу, но было видно, что с ней обращались аккуратно и бережно. Гравюры, призмы, линзы, схемы преломления лучей, их примеры и разные определения мелькали на страницах, пока парень не остановился на одной из них, решив почитать. «Линзы и призмы — инструменты «Оптической живописи», это приспособления для создания иллюзионизма и реализма. Исторически, начиная с эпохи Возрождения, например, у Яна ван Эйка, линзы использовались для проецирования изображений на холст, что позволяло достичь фотографической точности, «объемности» и правильных перспективных сокращений. Призмы же — это инструмент для изучения дисперсии, разложения света на спектр, что помогает художнику точнее передать цвет в живописи. Схемы преломления лучей (Понимание физики света): Понимание того, как свет меняет направление (преломляется), проходя через различные среды (линзы, воду, воздух), критически важно для передачи объема, тени и атмосферных эффектов. Гравюры (изучение формы и тона) : Классические гравюры (или рисунки) служат эталоном передачи формы с помощью линий, штриховки и контраста. Они учат видеть структуру предмета, «плотность» света и тени, что потом переносится в живопись…» Он листал и не мог оторваться от текста и красивых примеров того, как описанное в нём можно использовать. Рисунки его особенно завлекали, боже, как же они были красивы. В них сочеталась простота и при этом заметное мастерство того, кто это творил. Наконец-то оторвавшись от увлекательного Стива, он обратив внимание на поля. Там были пометки карандашом мелким почерком. Женским, кажется. Его тетя читала эту книгу и делала их. Костя закрыл книгу и аккуратно поставил ее на место. Что-то сжалось у него в груди. Не боль, не печаль, а какое-то странное, щемящее чувство родства с этой незнакомой женщиной. Она смотрела на свет так же, как он. Она думала о тех же вещах. И она оставила ему этот дом, эти книги, эти витражи. Словно знала, что он поймет. Словно ждала именно его. Он вышел из библиотеки, чувствуя, как в голове шумит от обилия впечатлений. Коридор вел дальше, и он шел, заглядывая в комнаты, одну, другую, третью. Где-то были спальни с огромными кроватями под балдахинами, с выцветшими обоями, на которых еще угадывался узор из роз и лилий. Где-то кабинет с письменным столом и пустыми чернильницами. Где-то кладовая с какими-то сундуками и коробками, в которые он пока не стал заглядывать. Обои везде были старыми, выцветшими, кое-где отставшими от стен, но в этом была своя, особенная красота. Красота увядания, красота времени, которое оставляет следы на всем, к чему прикасается. Костя, как художник, чувствовал это особенно остро. Новое, оно мертвое, пока не проживет свою жизнь. А старое.. Оно дышит, оно помнит, оно рассказывает истории каждым своим изъяном. Он поднялся по лестнице на второй этаж, прошел по галерее. Сверху витраж над лестницей выглядел иначе, лица в листве были видны четче, словно они смотрели именно с этой точки, именно на того, кто стоит здесь. Костя отвернулся. Ему пока не хотелось думать о том, кто эти лица и почему они здесь. Он открыл очередную дверь и замер от неверья. Точно ли глаза его не подводят? Это мастерская. Он понял это сразу, с первого взгляда, хотя комната не была похожа на мастерскую в привычном ему смысле. Никаких мольбертов, никаких кистей, никаких тюбиков с красками. Просто большая, светлая комната с тремя окнами, огромными, от пола почти до потолка, выходящими на север. Северный свет. Художники веками искали именно такой. Ровный, холодный, не меняющийся в течение дня, не искажающий цвета. И здесь, в этой комнате, он был идеальным. Окна были не витражными, простые, чистые стекла, за которыми виднелись мокрые ветви деревьев и плотное серое небо. Но по бокам от окон, в простенках, висели тяжелые портьеры из темно-зеленого бархата, а над окнами ламбрекены с кистями. Пол был деревянным, потемневшим, но ровным и без щелей, идеально для того, чтобы ходить босиком, не боясь заноз. Стены были оклеены обоями, которые когда-то, наверное, были светло-бежевыми, а теперь выцвели до цвета старой слоновой кости. И на этих стенах, Костя подошел ближе и провел рукой, были едва заметные следы. Следы от кнопок, от гвоздиков, от чего-то, что когда-то висело здесь годами. Здесь висели картины. Или эскизы. Или этюды. Кто-то до него использовал эту комнату как мастерскую. — Тетя, — прошептал он. — Ты рисовала. Он прошелся по комнате, ощупывая стены, заглядывая в углы. В одном из углов стоял старый шкаф с выдвижными ящиками. Он открыл верхний, пусто. Второй, пусто. Третий, и его пальцы наткнулись на что-то твердое. Он вытащил это на свет. Кисть. Старая, но хорошая, из колонка, с деревянной ручкой, потемневшей от времени и от прикосновений. Он повертел ее в пальцах, чувствуя знакомую тяжесть, знакомый баланс. Кисть лежала в руке как родная, словно была сделана именно для его ладони. Или для ладони той, кто держала ее до него. Он положил кисть обратно, закрыл ящик и отошел к окну. Дождь все еще шел, стуча по стеклу и крыше. Он смотрел на серое небо, на мокрые ветви, на сад, который был не садом, а дикими зарослями, и чувствовал, как что-то поднимается в груди, от живота, к горлу. Что-то горячее, легкое, почти невыносимое. Он засмеялся. Сначала тихо, неуверенно, словно пробуя смех на вкус после долгого перерыва. Потом громче. Потом совсем громко, запрокинув голову и глядя в потолок, на котором плясали тени от дождя и ветвей. Смех вырывался из него толчками, неровный, хрипловатый, и он не мог его остановить. Он смеялся и чувствовал, как по лицу текут слезы, то ли от смеха, то ли от чего-то другого. — У меня есть дом, — сказал он вслух, и голос его дрожал. — У меня есть, мать его, дом. С библиотекой. С мастерской. С витражами. С книгами. С китайской посудой, которую я никогда не буду использовать, потому что боюсь разбить. Он снова засмеялся, уже тише, успокаиваясь. — И мне есть где дышать, — добавил он почти шепотом, и эти слова прозвучали как молитва. — Наконец-то мне есть где дышать. Он стоял у окна, смотрел на дождь и чувствовал, как легкие наполняются воздухом, холодным, влажным, пахнущим старой штукатуркой и деревом. Впервые за долгое, очень долгое время этот воздух не казался ему враждебным. Не пах растворителем, не пах плесенью из углов съемной комнаты, не пах перегаром хозяйки и ее презрением. Он пах домом. Его домом. Костя вытер лицо рукавом, в который въелись следы красок, и пошел дальше исследовать дом. Ему нужно было увидеть все. Понять. Принять это наследство полностью, до последнего угла, до последней пылинки. Он обошел еще несколько комнат на втором этаже. Спальни, ванную комнату с огромной медной ванной на львиных лапах. Он подумал, что, наверное, впервые за месяцы сможет помыться по-настоящему, в горячей воде, а не обтираясь мокрой тряпкой над тазом. Увидел гардеробную с пустыми вешалками, от которых пахло лавандой и временем. И везде, в каждой комнате, он замечал одну и ту же странность, которая поначалу ускользала от его внимания, занятого более яркими впечатлениями. В доме не было зеркал. Он понял это не сразу. Сначала просто отметил про себя, что в холле над столиком висит пустая рама, красивая, резная, с остатками позолоты, но без стекла. Потом, в одной из спален, увидел на туалетном столике след от овального зеркала, темное пятно на выцветших обоях, четко повторяющее форму. Само зеркало отсутствовало. В ванной над раковиной было пустое место, только два крюка в стене, на которых что-то когда-то висело. Он спустился на первый этаж, уже целенаправленно высматривая зеркала. Ни одного. Ни в гостиной, ни в столовой, ни в библиотеке, ни в коридоре. Там, где по логике старых домов должны были висеть зеркала были либо пустые рамы, либо темные пятна на обоях, либо просто ничего. Костя вернулся в холл и остановился перед пустой рамой над столиком. Она была красивой, темное дерево, резные листья и цветы, почти как на витраже над лестницей, только в дереве. И в центре пустота. Он протянул руку и коснулся стены там, где должно было быть зеркало. Обои были чуть темнее, чем вокруг, и на ощупь более гладкие, словно их защищало стекло от времени и пыли. — Тетя не любила зеркала, — сказал он вслух, и слова повисли в воздухе, ни к кому не обращенные. — Странно. Он пожал плечами. У всех свои странности. Его тетя, судя по библиотеке и мастерской, была женщиной утонченной, интеллектуальной и творческой. У таких людей часто бывают причуды. Может быть, она считала зеркала вульгарными. Может быть, ей не нравилось видеть свое стареющее лицо. Может быть, у нее были свои, особые причины, о которых он никогда не узнает. Он отвернулся от пустой рамы и пошел обратно к лестнице, чтобы поднять саквояж и выбрать себе спальню на ночь. Мысль о зеркалах, вернее, об их отсутствии, скользнула по краю сознания и ушла, не зацепившись. У него было слишком много других вещей, о которых стоило думать. Слишком много света, слишком много пространства, слишком много воздуха. Слишком много счастья, которое свалилось на него так внезапно, что он все еще не мог в него поверить и каждую минуту ждал подвоха. Но подвоха не было. Был только старый дом, шум дождя за окнами, цветные пятна света от витражей на полу и тишина. Огромная, глубокая, живая тишина, в которой наконец можно вздохнуть полной грудью.