Вне протокола

Кровь текла

Струею дымной по каменьям,

Ее тяжелым испареньем

Был полон воздух.

М. Ю. Лермонтов

Кормили её теперь сытно, по графику, словно пациентку хорошей лечебницы, хотя и с хамоватым персоналом. Слушая мерный стук ложки о жестяную миску, Гермиона думала о мотивах Снейпа. В её представлении этот человек едва ли был способен на проявления бескорыстной заботы. А значит, сухой расчет: поддержать в ней жизнь, чтобы у неё хватило сил сделать то, что нужно. Ночью ей приснился парк. На сей раз не было ни ветра, ни чужого присутствия. Только весеннее небо синело над головой, да в озере крякали сонные утки. Одуванчики белели в траве. Засмотревшись на их невесомые шары, Гермиона почувствовала прикосновение — что-то живое ткнулось в тыльную сторону её ладони, и мягко лизнуло. Она обернулась. Перед ней стояла лань — невысокая, тонкая, с тёмными, влажными глазами. Пару секунд она изучала Гермиону, затем принялась щипать траву. — Откуда ты здесь, красавица? Гермиона присела на корточки и провела рукой по пятнистому боку. Лань навострила уши, замерла, её тело завибрировало, словно через него прошел слабый разряд тока. Гермиона поспешно убрала руку. — Ну прости. Больше не буду. Лань снова посмотрела на Гермиону — проникновенно и мудро, и как-то слишком осмысленно для животного. Гермиона открыла глаза. Всё было привычным: сырость, низкий давящий потолок, тяжесть одеяла. И всё же что-то изменилось. Голубоватое сияние слева, там, куда не доставал взгляд, струилось и расползалось по камере. Вскочив на колени, она переместилась на середину койки. Лань, похожая на ту, что была во сне, но сотканная из мерцающей пыли, стояла у изголовья и подрагивала ушами. Первой мыслью было: «кто-то из Ордена нашёл способ передать патронус», но затем она вспомнила слова Снейпа и её радость потускнела, сменилась вынужденным признанием: Снейп действительно им помогал, там, в лесу. Может быть, не врал и насчёт остального. Лань, невесомо ступая по полу, приблизилась к Гермионе и ткнулась мордой ей в руку. Гермиона ощутила приятную прохладу. Она почесала лань за ухом, как порой делала это с любимым котом, и тут же почувствовала легкое покалывание, будто пузырьки газировки лопались на пальцах. Лань довольно кивнула головой, подошла ближе и осторожно коснулась носом щеки Гермионы. Жест был удивительно неловкий, почти человеческий. — Щекотно, — хихикнула Гермиона. Лань выпрямилась. — Какая нежная, — прошептала Гермиона. — Кто бы подумал… Лань решила, что доверие установлено, и резво прыгнула на койку Гермионы. — Эй! Ты что творишь?! — шепотом возмутилась Гермиона, нисколько не препятствуя тому, чтобы лань улеглась подле неё и положила голову ей на колени. Гермиона не чувствовала тяжести животного, только невесомое покалывание, расходящееся по телу мурашками. Пальцы рассеянно скользили по загривку, на душе было легко и радостно. Будущая жизнь вдруг предоставилась ей твердо и ясно: лекционный зал, просторный и тёплый; на мягких стульях сидят слушатели; она за кафедрой на сцене читает доклад: «Слом личности: о способах ведения допроса при режиме Волан-де-Морта». Это было будущее без обысков и доносов, без ночных шагов за дверью. Будущее, где её слушают потому, что она умна, а не потому, что её боятся. В Гермионе пробудилось то, что казалось утраченным навсегда. Все горести, тревожные и мрачные мысли померкли от избытка счастья и восторга, переполнявших её грудь. Клетка не заперта. Выход есть. Она гладила патронус с мечтательным выражением на лице и размышляла о том, какое введение она напишет к своему докладу. Вдалеке раздались шаги охранников. Лань встрепенулась, прянула ушами. Затем спрыгнула с койки, ухватила зубами край пиджака Снейпа, висевший на спинке стула, и подволокла его к Гермионе. Та взяла пиджак, и накинула на себя. Лань кивнула, в её груди что-то заискрилось, и оттуда донёсся приглушенный голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим: — Когда он ослабеет, действуй, — слова растворились в воздухе, а с ними свет патронуса. Гермиона снова осталась в камере одна. Шаги конвоиров приближались, и с каждым шагом страх сильнее вжимал её в койку. Она обхватила себя за плечи, сердце бешено стучало, локти будто приросли к рёбрам. Слева, сквозь подклад пиджака холодила кожу тонкая сталь. В допросную её вели босиком, с накинутым поверх сорочки пиджаком, теми же лабиринтами — направо, направо, налево, направо… Толком не досмотрели. Один из конвоиров лениво провёл руками по бокам, будто выполнял скучную формальность. Иногда людям просто лень. Иногда из-за лени кто-то умирает. Каменный пол обжигал холодом ступни, сквозняки бродили по коридорам, пронзали тело насквозь. Последний отрезок пути дался ей особенно тяжело. Мышцы сковало, шаги стали нетвердыми и медленными. — Поторапливайся! — прикрикнул на неё конвоир. В допросной её ждал Волан-де-Морт. Он сидел на месте дознавателя и смотрел на неё немигающим взглядом, а на столе перед ним лежала раскрытая папка. Комната била в глаза жестким больничным светом. За спиной захлопнулась железная дверь. Гермиона вздрогнула. Волан-де-Морт, лениво шевельнув пальцем, указал на место напротив себя. Она послушно села, увидела перед собой чернильницу с пером и три листа пергамента: на двух её собственным почерком были написаны рецепты, один был пустой. — Мне нужны имена, — холодно произнёс он. Гермиона напряглась. — К-какие имена? Наступила тишина, та самая, в которой угроза слышится громче всяких слов. — Кому вы передавали эти зелья. Во фразе прозвучало раздражение. Гермиона почувствовала, как внутри всё сжимается. Играть дурочку дальше — плохая идея. Очень плохая. Да, рецепты были написаны с ошибками. Намеренно. Но либо Снейп об этом не сказал… либо тот, кто сидел напротив, прекрасно знал правду. — Я не говорила, что варила зелья, — голос дрожал. — Мне велели написать рецепты. В-ваш дознаватель… Волдеморт сделал легкое движение рукой. — Круцио. Боль вцепилась ей в живот, будто кто-то тупым лезвием вспорол брюхо и стал медленно перекручивать кишки. Острая пульсация прошила бедро и ударила в колено. Одно мгновение Гермиона была уверена, что коленная чашечка раздроблена — всё горело и распухало. Крик вырвался из неё, хриплый и дикий, как у раненого животного. Она кричала без стыда, без попытки быть храброй. Странным образом это помогало, будто с криком частично высвобождалась боль. Но её всё равно было слишком много. В какой-то момент Гермиона поверила: это никогда не кончится. И вдруг — так же внезапно, как началось, — всё оборвалось. Гермиона нашла себя на полу, скрюченной в позе эмбриона, в слезах и соплях. Волосы налипли на лицо. Во рту стоял густой металлический вкус, как будто она прикусила язык и проглотила слишком много крови. Тень высокой фигуры нависала над ней. — Мой дознаватель был слишком мягок с вами. Он предпочитал разговоры. — Волдеморт наклонился и прошептал. — Я предпочитаю страх. Он делает людей честнее. На секунду — короткую, мерзкую секунду — Гермионе показалось, что он вдохнул с наслаждением. Как человек, который остановился у пекарни и втягивает запах свежего хлеба. Только пахло здесь не хлебом. Она сама чувствовала его — кислый, тяжёлый — запах боли и страха, пропитавший её одежду. Особенно пиджак в области подмышек. Пиджак. Мысль ударила в голову, как вспышка спички в темноте. Гермиона осторожно прижала плечо к телу и нащупала сквозь ткань нож. Он по-прежнему был надёжно спрятан. Волдеморт не подал ей руки. Сел за стол на другом конце и стал ждать. Гермиона поднялась, аккуратно, но не слишком медленно, чтобы не вызывать раздражения, и на ослабевших ногах поплелась к своему месту. Рухнув на стул, она поняла: нельзя больше этого допускать. Ни одного раза. Иначе может не хватить сил сделать то, что задумано. Она взяла перо и начала писать. Выдуманные имена переплетались с настоящими; не потому, что она хотела его запутать, а потому, что время играло против неё; иногда она хмурилась, бралась за голову, как-будто припоминая; один раз уронила на пергамент чернильницу; виновато попросила чистый и начала заново. Когда же, Снейп… Когда… — Я закончила, — не смея поднять взгляд, произнесла Гермиона, и положила перо на стол. Волан-де-Морт мановением руки притянул пергамент с не обсохшими ещё чернилами и, изучив его, констатировал: — Здесь нет имени Невилла Лонгботтома. — Да, — Гермиона потерла лоб, — он покупал не напрямую, через посредника. Джексон Лэмли — я его вписала. Она осторожно подняла взгляд. Волан-де-Морт выглядел задумчивым. Лицо его было похоже на бледную маску из воска, оставленную возле огня, но не успевшую расплавиться полностью. Узкие по-змеиному неподвижные глаза медленно следили за ней. — Где он скрывается? — Он не говорит никому. Я слышала, что за пределами Лондона, на севере. Но слухи… менялись. — Вы лжёте. Он поднял палочку. — Нет, пожалуйста! — вскрикнула Гермиона. — Я знаю, кто может знать. Джексон Лэмли. Он передавал ему зелья. Волдеморт не опустил палочку. — Раз вы не можете больше ничего сообщить, вы бесполезны. Гермиона понимала, что он блефует. Северус наверняка рассказал ему, какую роль она играет в сопротивлении. А значит, Волдеморт не мог игнорировать её ценность — не только как источника информации, но и как будущего объекта для шантажа и других манипуляций. Но ей всё равно стало страшно. Чувство приближающегося конца охватило её. Что-то было не так. Допрос длился слишком долго. Неужели у Снейпа что-то пошло не по плану? — Я могу назвать всех, кто в Ордене! — Моя служба разведки и так осведомлена, — сказал он равнодушно. — Я могу… могу сказать, как они уходят от хантеров. — Я и так знаю — с помощью ваших зелий, — тот же скучающий тон. Она поняла, что пора остановиться: чем больше она доказывала, что заслуживает жить, тем сильнее загоняла себя в ловушку. Тогда она взяла паузу, глубоко вздохнула, посмотрела ему прямо в глаза: — Если бы вы хотели, вы бы давно меня убили. Вам нужна не информация, вам нужна я — живая. Потому что, если я умру сегодня, Орден исчезнет. Они сменят пароли, маршруты, убежища. Но если я вернусь — я приведу вас к ним. Лицо Волан-де-Морта искривилось в самодовольной ухмылке. Он убрал палочку, поднялся с места и обогнул стол. Шаги были медленные и тихие, словно он не шел, а плыл по воздуху. — Ах, мисс Грейнджер… Вы всё ещё верите, что находитесь за столом переговоров. Что вы способны диктовать условия. Он остановился у её плеча и наклонился. Голос стал тише и холоднее. — Скажите мне… где же ваша хваленая гриффиндорская храбрость? Где та легендарная готовность умереть за идею? Гермиона молчала. От неё и не ждали ответа. Волдеморт выпрямился, медленно прошелся по комнате. — Я помню, как о вас говорили. Самая умная ведьма поколения. Верная подруга Гарри Поттера. И вот вы здесь. Не героиня. Не мученица. Обыкновенная заключенная, готовая предать своих. Он остановился напротив неё. — Вы предлагаете мне сделку, думая, что понимаете, как устроена власть. Но вы всё ещё мыслите, как школьница Хогвартса. Волан-де-Морт тихо усмехнулся. — Власть не торгуется. Власть решает. Сила — это не знание рецептов зелий. Не подпольные сети. Не кучка испуганных детей, называющих себя Орденом. Он сделал шаг ближе. — Сила — это воля. Воля изменить мир и уничтожить тех, кто мешает. Вы думаете, что, если умрёте, — ваш Орден исчезнет. Он медленно начал обходить её. — Ваш Орден уже исчезает. Мои люди находят ваши убежища. Мои законы переписывают историю. Ученики растут в мире, где вашего сопротивления никогда не существовало. Волан-де-Морт чуть отошёл и посмотрел на неё так, словно изучал редкое насекомое. — Вы говорите, что нужны мне живой. Возможно. Но не потому, что вы ценны. Его пальцы тихо постукивали по столу. — А потому, что вы — символ. Самая умная ведьма поколения. Лидер сопротивления. Сломленная. Сотрудничающая с врагом. Представьте, какое это произведёт впечатление на тех, кто всё ещё прячется в подвалах Лондона. Кто всё ещё верит… Он резко замолк. Дробь пальцев оборвалась. Лицо Волан-де-Морта приняло страшную гримасу. Послышался сиплый вдох, будто воздух с трудом входил в его горло. В глазах осознание потери. Он схватился за живот и сжался. Гермиона поняла: сейчас. Рука скользнула под пиджак. Нож лёг в ладонь легко и пугающе естественно, как прирос. Гермиона быстро приблизилась к скрючившемуся, словно от боли, Волдеморту. Движение было расчетливое и точное. Лезвие с трудом вошло в жилистую плоть и прочертило разрез в шее. Кровь хлынула из раны. Она была на ноже, на пиджаке, стекала на пол, как доказательство: он такой же как все. Он — смертен. Реакция Волдеморта была мгновенной. Лицо его, ещё секунду назад искажённое неверием, вспыхнуло бешенством. Окровавленная рука метнулась к палочке. В коридорах уже слышались шаги. Защищаясь, Гермиона сделала выпад вперёд — бесцельный, грубый, как первобытный инстинкт — острие ножа вошло в живот. Волдеморт согнулся вдвое, из его горла вырвался хриплый звук, и он рухнул на пол. Суета за дверью стала громче. Голоса ворвались в комнату шумной бесформенной какофонией. — Медика сюда! Быстро! Её связали, выбили из рук оружие. — Откуда у неё нож?! — Он живой вообще? — Заткнись и вызывай медика! Кто-то бормотал заклинания, слышались хлопки аппарации, фигуры в белых мантиях толпились над телом. Гермиона не смотрела на них. Она смотрела на свои руки. Кровь собиралась в складках кожи, медленно остывала. Она осторожно сжала-разжала пальцы — и почувствовала, как липкость стягивает их. Это было первое, что она ощутила ясно. Кровь — густая и вязкая — распускалась бордовыми пятнами на её пальцах.