Вихрь огня

Вечер в Луковце пульсировал огнями. Воздух стал густым и сладким, словно сама ночь дышала медом, прелым сеном и горьковатым дымом костров. Музыка скрипок разлеталась по двору, сметая границы между хмельным деревенским гуляньем и чем-то древним, потусторонним. Ноги сами устремлялись в круг, теряя опору и память о твердой земле. Витольд обнял Алдонью за талию. Его рука, втиснутая в жесткую кожу ведьмачьей перчатки, ощущалась на её боку горячей печатью. В этот миг мир расплылся в вихрь света, тепла и звуков. Каждое движение сливалось с рваным ритмом «Кролика», каждый поворот заставлял кровь гореть быстрее, а дыхание — биться в унисон с тяжелым, мерным пульсом ведьмачьего тела. Они кружились, смеясь, и Алдонье казалось, что сама жизнь танцует вместе с ними, воплотившись в этом седом мужчине с глазами цвета расплавленного золота. Время растаяло, превратившись в тягучее марево. Свет костров смешался с их сердцебиением; воздух дрожал, играя с распущенными волосами Алдоньи, обдавая кожу жаром и пугающей свободой. Толпа вокруг растворялась, превращаясь в неясные тени. Остались только они и музыка, только огненный вихрь и лихорадочный жар. Пульс и дыхание переплелись в одном ритме, который невозможно было остановить, как нельзя остановить падение звезды. И в этом кружении её сердце распахнулось — легкое, дрожащее, горящее. Оно повторяло каждый его уверенный шаг, каждый жадный вздох, как будто весь огромный мир уместился в их танце под старыми яблонями. Витольд прижал её к себе на долю секунды крепче, и Алдонья почувствовала сквозь кафтан холод призрачного прикосновения, смешанный с жаром живой плоти. Это было странное, эфирное чувство — обладать кем-то, кто уже давно принадлежит вечности. — Гляди, Алдонья, — шепнул он ей на самое ухо, когда они на миг замедлились в тени. — Видишь эти искры? Они взлетают и гаснут. Так и я. Но пока я здесь — я ярче любого солнца. Танцуй со мной, роза моя. Танцуй так, чтобы завтра ты проснулась и не знала: был ли это Витольд, или тебе просто приснился самый прекрасный кошмар в жизни. Он снова увлек её в пляс, унося их прочь от реальности в глубину этой бесконечной луковской ночи.