Двое незнакомцев, бредущих в снегу

Бледность его лица делает его почти похожим на изваяние, высеченное из мрамора. Неестественно белый. То же касается и безмятежного, спокойного выражения лица, застывшего в своем безразличии. Ветер теперь хлещет, точно плеть; он бьет по высоким хвойным деревьям позади него, вздымая тонкие струи снега, подобные пыли; но ни ткань его одежд, ни волосы не колышутся. Он умер с открытыми глазами, и влага в них застыла инеем, подобно кристаллам. Он выглядит как мрамор и столь же тверд на ощупь. — На нем лишь туника, — произносит Франкенштейн. Райзел не поворачивается к нему. Его взгляд прикован к юноше. К его сжатым кулакам, обхватившим украшенную рукоять ножа, который с силой был вогнан в череп. Всаженный его собственной рукой, нож торчит из него, и в этом холоде нет даже крови. — И все же он так далеко от деревни, — продолжает Франкенштейн. — Он не смог бы зайти так далеко без теплого плаща. Франкенштейн быстро находит следы укуса. Клочок разорванной одежды обнажает две небольшие, ровные колотые раны: шрамы, которые уже затянулись. Чтобы тело промерзло до такого состояния, когда каждая клетка снаружи и внутри становится каменной на ощупь, потребовалось бы несколько дней. Этот юноша — едва ли мужчина, совсем мальчик — был мертв уже несколько дней, но никто не пришел его искать. Никто даже не попытался. — Я думаю… — Франкенштейн с любопытством оборачивается, присев на корточки во время осмотра тела. Его занимает то, как скудно мальчик одет для такой погоды. — Возможно, его плащ украли? Райзел медлит. — Как ты думаешь, почему он это сделал? — Сделал что? — …Лишил себя жизни. Франкенштейн качает головой. — Жизнь в этих краях — не та вещь, которую принимают как должное. Кто знает? У мальчика могла быть тысяча и одна причина. — Он делает паузу. — За ним никто не пришел. — Люди не станут уходить далеко от своей деревни. — Люди слишком напуганы, — мгновенно отвечает Франкенштейн. Он переводит взгляд. — Такова их природа. — Слова на мгновение повисают между ними, одинокие и холодные, но затем Франкенштейн добавляет: — Если бы они не боялись, они были бы глупцами. На мгновение он прикрывает глаза мальчика ладонью. Но тут же поспешно отстраняется, испытывая неловкость. Франкенштейн не может закрыть ему веки. Он скрывает это замешательство, поднимаясь на ноги и потирая ладони, чтобы согреться. — Нам следует идти дальше. Райзел вопросительно приподнимает бровь. — Мы ничего не можем для него сделать. Контрактор — наш приоритет. — Подожди. Райзел заносит пальцы над руками мальчика, скованными трупным окоченением. — Он что-то держит. Франкенштейн старается разжать его пальцы как можно бережнее, но в итоге ему приходится сломать их, чтобы достать ожерелье. Между замерзшими руками и ножом зажат маленький золотой крест. Франкенштейн внимательно осматривает его. После недолгой паузы его челюсти внезапно расслабляются. Подавая находку Райзелу, Франкенштейн склоняется в поклоне. Райзел забирает крест, ни на мгновение не отводя взгляда от мальчика. Он прячет его в складках своих одежд. Франкенштейн уже уходит прочь, по направлению к мягкому, мерцающему свету бревенчатой хижины, виднеющейся неподалеку. — Вы уверены что в хижине лишь одна душа? Вряд ли сейчас подходящее время, чтобы забиваться в горную хижину в полном одиночестве, не находите? Он у нас в руках. Я войду первым… Речь Франкенштейна растворяется вдали, хотя Райзел отчаянно пытается удержать её нить. Он хочет слушать, хочет продолжать путь и найти контрактора, но он словно ловит ладонями дым. Он… не может перестать думать об изысканном ноже. Не может перестать думать о том мальчике в снегу. Образ его остекленевших глаз выжжен в памяти так, как может запечатлеться лишь нечто ужасающее. Смерть юноши, холод и насилие, которые он претерпел в свои последние мгновения, причиняют Райзелу глубокую скорбь. Какие ужасы он пережил, раз наложил на себя руки с такой жестокостью? Какую муку? Райзел близко знаком с весом смерти и сна — этих «близнецов», чью цену он знает слишком хорошо, — и он знает, что каждый смертный рано или поздно приходит к такому финалу. И всё же эта сцена тревожит его сильнее, чем все те случаи, когда он сам обрывал жизни своей рукой. Возможно, дело в том, что после него что-то осталось. Оболочка тела, о которую можно споткнуться, на которую можно наступить. Одинокий и безмогильный. Райзел задается вопросом… если бы Райзел умер прямо сейчас. Замерз бы в снегу. Узнал бы кто-нибудь? Пришел бы кто-нибудь его искать? Попытался бы кто-нибудь осторожно закрыть ему глаза, а затем почувствовал бы жалость от того, что не может этого сделать? Франкенштейн к тому времени уже замолк. Именно его молчание медленно выводит Райзела из оцепенения. Когда они приближаются к хижине, мерцающий свет из запотевшего окна меняет облик Франкенштейна. Хотя он всего в шаге от Райзела, в заснеженном мареве видны лишь освещенные края его лица. В нем появилось что-то иное. Он кажется мрачнее, холоднее. Старше. Умудреннее. Он подобен изогнутым линиям соломенных крыш Брана на рассвете, яркой полоске горизонта, зажатой между тьмой; он словно светится чем-то изнутри. Его глаза задумчиво следят за Райзелом, будто он прочитал его мысли. — Позвольте мне сказать вам кое-что о нас, Мой Лорд, — произносит Франкенштейн. — Когда люди чего-то боятся, они отказываются от этого.

***

Франкенштейн постучал в дверь хижины. Послышались неспешные шаги по деревянным половицам, и кто-то отозвался с той стороны: — Не думал, что вы так быстро получите мой сигнал бедствия… Как Франкенштейн и предсказывал, контрактор поспешил укрыться в первом же попавшемся убежище. В хижине он был один, и на многие мили вокруг не было ни души. — Добрый день, — Франкенштейн улыбнулся. — Марку, верно? Не желаешь ли пригласить моего Мастера войти? — Франкенштейн шумно сглотнул, ощущая трепет от того, что может говорить столь открыто. В конце концов, контрактор уже знал об их связи, и скрываться более не имело смысла. — Ты находишься в присутствии Того, кто воплощает Справедливость — Его Светлости, праведного и милосердного сэра Райзела, второго Владыки Лукедонии, Ноблесс. Я ожидаю, что ты соблюдешь надлежащий церемониал. Лицо Марку мгновенно стало белым как полотно; на секунду он замер, словно загнанный заяц. Он попытался захлопнуть дверь, но Франкенштейн одним мощным ударом ноги вышиб её и тяжелой поступью двинулся по короткому коридору. Его аура пришла в движение, заставляя волосы вздыматься, а по воздуху с треском посыпались искры статического электричества. Сбросив перчатки в сторону, он настежь распахивал каждую дверь по пути, так что те с грохотом бились о стены: бах, бах, бах. Райзел должен был признать: хотя эта ситуация и не доставляла ему... особого удовольствия, он испытывал определенное удовлетворение, следуя за Франкенштейном и чувствуя, какой восторг тот черпает из того, что загнал контрактора в угол. Его настроение было почти приподнятым, когда Франкенштейн распахнул последнюю дверь и Марку бросился на него. Райзел даже не обеспокоился, когда Марку выхватил нож из тени. — Нож для масла?! — взревел Франкенштейн и с легкостью отшвырнул оружие, будто игрушку. Франкенштейн был совершенно спокоен, а вместе с ним и Райзел. Марку отчаянно сопротивлялся, метался и делал выпады, но Франкенштейн без труда подавил его волю. Затем он заломил Марку конечности, буквально впечатав его в стену. — А теперь, Марку, мы закончим наш разговор. — Пошел ты! Франкенштейн полез в карман и достал лезвие. Опасную бритву мистера Стоики. Брови Райзела сошлись на переносице — эта вещь ему не принадлежала. Но Франкенштейн перехватил её обратным хватом и поднес к самому лицу Марку. Его вежливый голос сорвался на низкий шепот, предназначенный только для одного слушателя: — Если тебе дорога жизнь, веди себя подобающим образом в присутствии моего Мастера. Марку внезапно затих, перестав сопротивляться. — …И с чего это твой хозяин... стоит больше, чем мой? Аура Франкенштейна вспыхнула. — Франкенштейн. — Райзел привлек его внимание. — Узнай у него о его создателе. — Слушаюсь. — Франкенштейн приподнял Марку за шею, а затем рывком поставил на ноги, так что тот едва мог сохранять равновесие. — Твой создатель. Назови мне имя своего создателя. — Никогда. Лезвие Франкенштейна опустилось, оставляя на теле Марку глубокий порез. Весь воздух в мгновение ока покинул легкие несчастного. — А-А-АХ! Это Сэм! Его зовут Сэм. Все и так об этом знают. Его имя — Сэм! Франкенштейн озадаченно цокнул языком. — Глядя на твое состояние, можно с уверенностью сказать, что твой хозяин не человек. Но среди благородных нет никого по имени «Сэм». — Это правда! Одним быстрым, ловким движением Франкенштейн сломал мужчине левую руку. Райзел этого не ожидал. Как не ожидал и последовавшего за этим пронзительного вопля; глаза Марку мгновенно наполнились слезами. Он завыл от боли, когда Франкенштейн выпустил его. Видя тяжесть травмы, тот остался удовлетворен: теперь человек более не мог сопротивляться. — Из какого клана твой создатель? Ландегрэ, Кравей, Мергас? Он из Центральных Рыцарей? Перебежчик? Кто он такой?! — О чем… о чем ты говоришь? — проплакал Марку. — Я не понимаю, о чем ты толкуешь. Франкенштейн схватил его за правое запястье и с такой силой прижал лицом к стене, что Райзел почувствовал, как от удара вздрогнул воздух. — Говори немедленно, или я лишу тебя и второй руки. — Но я… я не знаю! — Марку попытался вырваться, дернуть рукой, но хватка Франкенштейна была подобна стальным тискам, а сломанные кости заставляли его визжать от боли. Страх и паника Марку вихрем кружили вокруг Райзела — зловонные ленты разложения, густые и удушающие, словно миазмы. Райзел поморщился и закрыл глаза. Однако он коснулся своим разумом сознания Марку, пробираясь сквозь собственное отвращение, чтобы подойти ближе. — Остановись. Франкенштейн замер. Он взглянул на Райзела в ожидании указаний. Одно лишь движение головы Мастера — кивок или жест отрицания — и Франкенштейн либо оторвет этому человеку руку, либо пощадит его; он ясно давал это понять и Мастеру, и самому Марку. Глаза Марку, пожелтевшие от оскверненной силы, метнулись от него к Франкенштейну и замерли на Райзеле в мольбе. — Он не лжет. Он ничего не знает о своем создателе, — произнес Райзел. Франкенштейн нахмурился, его губы сжались в суровую линию. Он был разочарован неосведомленностью пленника. Райзел покачал головой. — Все так же, как и в былые времена. Создатель не открывает своего имени даже связанному с ним. Они не знают ни условий контракта, ни цены за подобную близость. Расспроси его о новостях обо всех благородных в округе. Узнай про второй отряд Роярд и первый отряд Мергас. Франкенштейн снова повернулся к пленнику. — Год назад. На эти земли прибыло несколько незнакомых благородных. Здесь уже были другие — включая твоего создателя, — они скрывались в человеческих деревнях, распространяя контракты, словно чумные крысы. — Франкенштейн сделал паузу. — Эти благородные были не в ладах друг с другом, не так ли? Марку всхлипнул: — Я не знаю. — Не знаешь? — угрожающе переспросил Франкенштейн. — Не знаю! Клянусь, не знаю! Они сражались! Благородные моего хозяина бились с ними — мы ничего о них не знали, не знали, кто они такие. Они были чужаками! Мы не знаем, откуда они взялись, они просто появились! Франкенштейн мрачно склонился над ним: — Значит, вы вступали в контакт с этими благородными-чужаками? Вы говорили с ними? — Нет! Наши хозяева запретили это! Мы не имели с ними ничего общего — мы отказывались видеться с ними, говорить с ними. Разумеется, мы давали отпор, когда они пытались подчинить наш разум, точь-в-точь как предупреждал Сэм. — Марку тяжело задышал, баюкая сломанную левую руку дрожащими пальцами. — Я больше ничего не знаю об этих благородных, клянусь! Райзел сделал шаг вперед. — Ты сопротивлялся? Франкенштейн скользнул по нему взглядом. — Мастер Сэм говорил, что они… они были предателями! Злодеями! Вампирами, которые хотели забрать то, что принадлежит нам. Они хотели расторгнуть наши контракты. Лишить нас, людей, нашей силы. Конечно, наши хозяева сражались за нас! Разумеется, мы сопротивлялись! — Марку зарычал, открыто демонстрируя отвращение к чужакам. — Это всё, что я знаю. Мой хозяин защищал нас от них. Райзел посмотрел на Франкенштейна, намереваясь обсудить дальнейший план действий, но вместо этого его пронзило резкое, колющее чувство. Рот Франкенштейна исказила гримаса, а глаза превратились в лед. Слова Марку привели его в ярость — он был в бешенстве. — Защищал вас? Почему бы тебе не помочиться на пол и не полюбоваться собственным отражением? Твои глаза пожелтели, — его голос звучал насмешливо, но в нем ощущалась дрожащая, ледяная нота, сковавшая всё существо. Райзел наблюдал за тем, как Франкенштейн медленно надвигается на человека, и каждый его слог теперь звучал подобно скрежету жерновов. — Твои клетки умирают одна за другой. Через пару недель некроз превратит твое лицо в черную гниль. Ты еще не мутант, но станешь им быстрее, чем успеешь осознать. Марку вскинулся, метая глазами молнии, но Франкенштейн лишь склонил голову набок, сверху вниз улыбаясь ему, пока его тень полностью поглощала человека. — Думаешь, твой хозяин делился с тобой своей силой? Силой благородных? Да он ни во что тебя не ставит. Он скармливает тебе объедки других своих мутантов, выдавая это за божественный дар, — Франкенштейн немного отступил, сухо рассмеявшись. — Как думаешь, почему ты жаждешь крови? Марку отпрянул, с силой ударившись плечами о стену позади. Он попытался отползти, но его скуление прекратилось, а желтые глаза предательски застыли, устремленные вверх. Его челюсти двигались, он скрежетал зубами, словно изжевывая собственные щеки в лоскуты. Тем не менее, он, казалось, проглотил собственный язык, отказываясь поддаваться на провокации. — Он дал мне свою силу раньше… чтобы сразиться с тобой. Франкенштейн расхохотался: — Да. Да, именно так. Чтобы сразиться со мной, — он подошел вплотную, и само его естество, казалось, начало светиться по краям. — Где же твой хозяин теперь? Чувствуешь ли ты себя защищенным? Марку резко огрызнулся, бросаясь в атаку. Но Франкенштейн с легкостью перехватил занесенную для удара руку. Он сжал ее обеими руками, готовый сломать. Но еще одна капля боли окончательно превратила бы мысли человека в кашу, лишив его способности соображать, и прежде чем Райзел успел осознать это, в сознании Франкенштейна гулким эхом отозвалось: «Нет!». Франкенштейн слегка пошатнулся, его взгляд на мгновение стал потерянным и смущенным. Наконец он посмотрел на Райзела, стоявшего всего в шаге от него. У Франкенштейна был такой вид, будто ему дали пощечину. Это было случайное соприкосновение разумов, но дело было сделано. Марку прижался к стене, не осознавая, что произошло. Райзел ничего не сказал, лишь многозначительно отвел взгляд от Франкенштейна. Он повернулся к Марку. — Откуда ты узнал, — Райзел произнес эти слова на греческом, — что благородные, пришедшие на твои земли, были чужаками? Как ты научился отличать тех благородных, что живут здесь и связали вас контрактами, от тех, кто пришел и пожелал разорвать их? Райзел чувствовал, как взгляд Франкенштейна буквально впивается в него. На мгновение он не обратил на это внимания. Все следы его психической энергии были вновь заперты внутри. Словно мертвая хватка на фарфоровой чашке. Он едва чувствовал присутствие Марку перед собой. Марку молча смотрел на Райзела. Его лицо, исчерченное венами и осунувшееся, изменилось под воздействием оскверненной ауры. Его рана, без сомнения, пульсировала от боли. — …Они… были в черном. — В черном? — выдохнул Франкенштейн. Обсидианово-черный: цвет двора Лукедонии и древнего клана Лорда. Все благородные при дворе и все рыцари глав кланов были облачены в этот цвет. Как и Райзел. Райзел спросил: — Какие цвета носят ваши хозяева? Марку, казалось, готов был сопротивляться. Но его глаза затуманились, стали усталыми, словно он внезапно решил, что такая незначительная информация не стоит столь яростной защиты. — Белый. Райзел кивнул, удовлетворенный ответом. — Франкенштейн, — произнес Райзел, и Франкенштейн тут же вытянулся по струнке. — Поставь его на колени. Франкенштейн схватил Марку, оторвал его от стены и ударил под колени. Он заставил его склониться перед Райзелом. — Тебя обманули, — сказал Райзел. — Марку из деревни Банффи, тебе нечего было бояться благородных в черном. У них не было власти разорвать твою связь, — Райзел поднял голову. — Она есть у меня. Глаза обоих людей внезапно расширились. Франкенштейн выглядел таким же растерянным и маленьким, как и Марку. Глаза Райзела начали светиться. — Тебя лишили души. Твой контракт несправедлив. Внемли мне и осознай мой суд, Марку из деревни Банффи: твой хозяин обокрал тебя. Ты не получаешь ничего, кроме рабства и иллюзии силы от вашего ложного союза. Теперь ты видишь? Франкенштейн слушал с бесстрастным выражением лица. — Я вижу лишь ярость! — зарычал Марку. В нем закипел гнев, верность хозяину разожгла внутри пожар, приводя его в неистовство. — Я ничего не понимаю! Заткнись о моем хозяине! Ты ничего не знаешь! — Он забрал твою душу, посягнув на твою волю. Твоя жажда крови будет только расти, заставляя тебя заражать всё больше и больше твоих людей, — сказал Райзел. — Как ты уже сделал. Как и желал твой хозяин. Он использует тебя, чтобы окружить себя пешками и властью. — Лжец! Марку приподнялся на корточках, но был тут же прижат к земле Франкенштейном. Райзел посмотрел в пожелтевшие глаза Марку. — Благородные в черном не могли разорвать твою связь. Ради твоего народа это сделаю я. Марку вытянул шею. С последней каплей самообладания, в отчаянном порыве воли, он плюнул Райзелу в лицо. Этот поступок настолько ошеломил Франкенштейна, что он ослабил хватку, и Марку вырвался на свободу.

***

Марку выбежал из хижины прямо в объятия снежной бури. Он звал своего хозяина. Снова и снова. Райзел пришел в себя как раз вовремя, чтобы увидеть, как Франкенштейн, едва различимая точка в снежной пелене, прорывается сквозь стихию, вздымая волны ледяной крупы. Мощный рокот пронесся над склонами подобно грому, и облако белого ледяного тумана взметнулось на сотню метров вверх, яростное, словно извержение вулкана. Туман скрыл всё вокруг. Снег продолжал неистово кружить, теперь он жалил и обжигал кожу, словно наждачная бумага. Температура упала ниже нуля. Идти против ветра было всё равно что бороться с гравитацией. Но звуки рычания и хрипов порой заглушали даже завывание ветра. Райзел двинулся вслед за Франкенштейном вглубь заснеженных гор. — Франкенштейн… Франкенштейн! Но ответа не последовало. Его голос затерялся в порывах ветра. Он едва слышал самого себя. Но он слышал Марку — тот визжал, рычал и вопил от отчаяния; слышал он и Франкенштейна, выкрикивающего что-то на греческом. Райзел стоял посреди снегов, слушая звуки борьбы и будучи не в силах вмешаться. Затем, когда туман начал медленно рассеиваться под ударами бури, он оказался достаточно близко, чтобы разглядеть человека на земле. Это был Франкенштейн. Он стоял на коленях в снежном кратере, придавив Марку своим весом, и неистово осыпал его градом ударов. — Как ты посмел! Как ты посмел осквернить его! Грязь… ничтожество! Я убью тебя! В его голосе было нечто ужасающее. Низкий, дикий рык, принадлежащий скорее зверю, чем человеку, дрожал от ярости. Райзел никогда не видел его таким. Он и не подозревал, что Франкенштейн способен издавать подобные звуки сам, без воздействия своего духовного оружия. — Предатель! — кричал Марку в ответ. — Это ты предал нас… ты предал человечество! Ты… Франкенштейн вбивал человека в снег снова и снова, избивая его с особой жестокостью, не обращая внимания на то, что Марку обмяк, и не замечая, как его собственные руки окрасились багрянцем. Внезапно произошла вспышка красного света. Ударная волна отбросила Франкенштейна назад. Он полетел по воздуху, кувыркаясь в снегу и вспахивая ровную поверхность наста, подобно камню-блинчику, пущенному по воде, пока не зарылся в сугроб. — Франкенштейн! Но Райзел застыл на месте, почувствовав новый всплеск энергии — силы благородных. Из ямы, где Франкенштейн истязал Марку, поднялась фигура — шаткая, словно марионетка на ниточках. Голова существа безвольно склонилась набок, осматриваясь, пока взгляд не остановился на Франкенштейне. Лицо исказилось. — Так это правда. Франкенштейн вернулся, — голос Марку то срывался, то креп, произнося чужие слова. На лукедонском. Его лицо сморщилось в растерянной улыбке, сменившейся полным недоумением при виде открывшейся сцены. — …Он стал слабее… — Марку рассмеялся, закашлялся, и с каждым вдохом изо рта вырывались брызги крови. Райзел не был уверен, было ли это следствием несовершенного захвата тела или того избиения, что устроил Франкенштейн. Райзел посмотрел на благородного в упор. — Сэм. Благородный моргнул, но лишь один глаз повиновался команде. — Да. Так меня зовут все мои контракторы, — Сэм окинул Райзела взглядом, в то время как кровь текла из глаз и носа Марку. Она беспрепятственно заливалась ему в рот, но благородный не обращал на это никакого внимания, продолжая говорить и сплевывать кровь. — А ты, позволь спросить, кто такой? Глаза Райзела сузились. — Я тот, кому ты обязан своей честью. Сэм кивнул. — Так ты и есть Ноблесс. Никогда не думал, что увижу тебя воочию. Невероятно. Франкенштейн бежал отсюда, поджав хвост, а вернулся с псом покрупнее за спиной. Кто бы мог подумать, — он тихо хмыкнул. Сэм опустил голову. — Мы прославляли тебя, знаешь ли. Мы верили, что ты вынес ему приговор, — его лицо исказилось, полное эмоций настолько ощутимых, что Райзел чувствовал их даже сквозь метель — сквозь ту чуждую преграду, за которой в этом человеке скрывался благородный. — Тебе следовало сделать это, будь ты нашим Ноблесс. Губы Райзела сжались в тонкую линию. Он почувствовал, как непроизвольно стиснулись зубы, а пальцы сжались в кулаки. Он давно не ощущал подобного негодования. — Тебе стоит быть осторожнее в словах о Франкенштейне. Сэм скорчил гримасу и безучастно пожал плечами. — Почему тебя это заботит? Тебе плевать на благородных. Тебе было плевать десять лет назад, когда мы умирали, когда нас вырезал тот монстр, которому ты позволил безнаказанно рыскать на свободе, — Сэм разжал ладонь, и голова Марку безвольно качнулась в сторону, замирая на плече так, словно это была единственная опора. — Ты и понятия не имеешь, каким пыткам подвергал нас Франкенштейн. Этот зверь был тем, кто… — Заткнись. Франкенштейн выступил вперед, заслоняя Райзела, его плечи были напряжены. — ...Сэр, предоставьте это мне. Райзел посмотрел на него, пораженный этими словами. — Сэр, — произнес он бесконечно вежливым тоном, — пожалуйста, позвольте мне самому с этим разобраться. Мысли Райзела путались. Он чувствовал предвкушение Франкенштейна, его тревогу, его отчаянную жажду действия, его стремление сделать хоть что-то правильно. Враг был прямо перед ним, и каждая его кость вибрировала от желания. Души Темного Копья внутри него уже начали бурлить, вторя его ярости. — Тебе не справиться с ним в твоем нынешнем состоянии. — Я смогу его убить. — Твоих сил сейчас недостаточно. Глаза Сэма расширились. Это признание потрясло его. Он подозрительно перевел взгляд с одного на другого. Франкенштейн снова повернулся к Райзелу, в полном унынии. — ...Освободите меня, — он поднял голову, заставляя себя встретиться с ним взглядом. — Снимите мою печать, сэр. Я заставлю его снова склонить перед вами колени. — Нет... — выдохнул Сэм, все еще переводя взгляд между ними. — Я принесу его голову. Райзел лишь однажды качнул головой. — Отступи. — Пожалуйста, сэр. — Нет... вы... — Сэм уставился на Франкенштейна в крайнем ужасе. — Вы связанны. Сердце Франкенштейна ушло в пятки. Теперь об этом знает кто-то еще. До этого момента знание было в безопасности, ведь ни один из них не решился бы озвучить их связь — эту компрометирующую правду. Никому не нужно было признавать противоречивость их положения: Франкенштейн, ревностно оберегая эту тайну, оставлял себе путь к отступлению. Пока контракт не облечен в слова, его словно и не существует. Пока они хранят молчание и выверенную дистанцию, никто не узнает о позоре Франкенштейна. Райзел чувствовал это. Чувствовал, как страх расцветает в полную силу, вытесняя гнев. Теперь, когда это знание вырвалось на свободу — во власти благородного и его разума — оно обрело крылья. Райзел смотрел в застывшую спину Франкенштейна. Он мог бы отрицать. Мог бы отречься. Но Франкенштейн молчал. Он не мог заставить себя опровергнуть это обвинение. — ...Ты... Ноблесс — это «Справедливость»? — выплюнул Сэм. В мгновение ока его шок сменился на яростное презрение. — Ноблесс — лицемер. Эти слова были изменой. Сэма нужно было заставить замолчать. Райзел поднял руку, и к полету снега присоединился полет крови Марку, закружившийся в неистовстве вокруг Райзела. Сэм не стал дожидаться финала: в ту секунду, когда Райзел поднял руку, он бросился в атаку, оставляя за собой длинные алые шлейфы, хлещущие подобно плетям. Но прежде чем Райзел успел парализовать его на месте, Франкенштейн метнулся сбоку, сбивая Сэма с ног. Райзел ослабил хватку, боясь того, что может задеть Франкенштейна. Франкенштейн и Сэм яростно разошлись в стороны, чтобы тут же снова броситься друг на друга. Сэм разразился смехом. — О, Ноблесс, посмотри, как твой пес бросается на меня! — он захохотал еще громче, не сводя взгляда с Райзела. — Что за хозяин, который не может совладать со своим рабом? Франкенштейн оскалился, нанося удар за ударом. Удары были тяжелыми, и благородный принимал их в полную силу. Его тело, в конце концов, было человеческим — оно покрывалось синяками и чувствовало боль. Но что-то было не так: благородного не заботила защита, он даже не пытался уклоняться — он не дорожил этим телом, а потому продолжал нападать, задевая Франкенштейна в промежутках между атаками. Франкенштейн ответил сокрушительным ударом в левый бок противника. Ранее он уже сломал руку Марку. Но Сэм перехватил его запястье. Его левая рука вывернулась — закручиваясь, как грязная тряпка, взвинчиваясь, словно заводной механизм, — и с содрогающим всплеском силы нанесла тяжелый удар, отбросив Франкенштейна назад. Поморщившись, Франкенштейн захватил правую руку Марку и бил по ней до тех пор, пока не сломал и её. Сэм выплевывал кровь, его ноги едва держали вес, но в нем не было ни боли, ни чувства самосохранения — ничего, что удержало бы мышцы этого человеческого тела от запредельного напряжения, пока оно не начало рваться на части. Бицепс Марку лопнул, плечо вылетело из сустава. Связки лопались, подобно перетертым канатам, и с каждым новым увечьем Сэм умудрялся доставать Франкенштейна за пределами телесных возможностей. Он выгибался сильнее, чем позволяла анатомия, совершал рывки мощнее, чем могли выдержать мышцы. Франкенштейн уклонялся от вспышек ауры, не в силах подойти ближе, пока Марку, с поникшей головой, корчился, дергался и хрустел костями. Он убивал его. — Довольно, — выдохнул Райзел. Его глаза вспыхнули алым. Кровь на снегу превратилась в туман. Воздух пропитался запахом железа. Внезапно к метели присоединились кровь и аура, подкрепленные силой настолько подавляющей, что с момента появления благородных её почитали как божественную; пока море белого не превратилось в море багряного, в котором две фигуры начали задыхаться и захлебываться. — На колени. Тело Марку рухнуло, подкосившись. Но в этом хаосе Франкенштейн тоже повалился на пол. Его сбило с ног, он вцепился в землю, пытаясь удержать равновесие, и поднял взгляд — его глаза были полны такого же ужаса, как у любого преступника на коленях: виновного и, в буквальном смысле, пойманного с поличным. Он смотрел на Райзела. Смотрел с неприкрытой мольбой. Вокруг него вращалось Кровавое Поле, меняя давление воздуха, и внезапно они оба ощутили друг друга. Некая странная, пугающая связь щелкнула в их сознании. Райзел посмотрел на Франкенштейна и понял, что тот чувствует то же самое. Дежавю. Ни один из них не желал этого и не понимал причин, но они уже были здесь когда-то; неизменно здесь, на поле боя. И подобно тому, как мощное гравитационное поле удерживает пару небесных тел, это осознание сковало их. Франкенштейн не отрывал взгляда от Райзела. Кровавое Поле уничтожало всё вокруг, кроме него, — заставляя Сэма подчиниться, но не его; лишая дыхания Марку, но не Франкенштейна, — потому что хаос, бушующий вокруг, танцевал лишь на ладони Райзела. Еще мгновение, и метель внутри угасла так же легко, как рассеивается туман перед лицом миллиона солнц, пока всё не стихло. Снаружи продолжал бушевать шторм. Но внутри бурлящих алых стен Кровавого Поля всё замерло. Воцарилась идеальная тишина. Райзел остановил буран. Сэм стоит на коленях, словно привинченный к земле. Франкенштейн медлит. Райзел манит Франкенштейна жестом. Он едва заметно кивает, и Франкенштейн поднимается с колен. Ничто не удерживало его силой. Никогда не удерживало. Он встает подле Райзела. Райзел обращается к Сэму: — Я призываю тебя выбирать слова с умом. Тебе не стоит растрачивать впустую те немногие вздохи, что я тебе дарую. Райзел делает жест двумя пальцами, и Сэм падает вперед, задыхаясь и отплевываясь. С каждым выдохом из него извергается всё больше крови; она стекает по подбородку с неистовством прорванной плотины. — Отвечай. Сколько людей ты подчинил себе связью? Сэм отказывается говорить. — Где рыцари клана Роярд? Клана Мергас? Сэм пожимает плечами. Точнее — пытается. На деле же мышцы Марку сводит судорогой, похожей на заторможенный рефлекс при ожоге. Гнев Франкенштейна тут же вспыхивает, но Райзел усмиряет его, выставив руку — Франкенштейн едва не натыкается на неё. Но этот жест останавливает его так же, как до этого остановил метель. — Как тебя зовут? Сэм, говоря голосом Марку, смеется: — Смерть Ноблесс. Затем, внезапно, сломанная рука Марку оживает. Его когтистая кисть вонзается в собственную грудь и с силой распахивает её широким дугообразным движением. Грудная клетка разрывается в потоке крови и внутренних органов, сердце буквально вываливается наружу. Он смеется напоказ, когда Райзел делает шаг вперед, запоздало протягивая руку, словно он может что-то исправить. Словно он может собрать его внутренности и соединить Марку воедино. Глаза Райзела, пылающие алым, мечут молнии в благородного, скрытого внутри человека. Он не чувствовал подобного гнева уже много, много лет. Всё, что он может произнести, это: — Он был верен тебе. Аура Райзела пульсирует, наполняя воздух гулом, пока он пытается настичь благородного. Но в этой человеческой голове два разума, и всякий раз, когда Райзел готов схватить Сэма, тот выталкивает Марку вперед, используя его как щит. Райзел не может нащупать ниточку, чтобы взять Сэма под контроль. — Так я и позволил тебе рыться в мозгах этого имбецила, — хрипит Сэм. Его едва можно понять. Но он отстраняется, чтобы задумчиво добавить: — Он отслужил свое. С этими словами тело обмякает. Он ушел. — Нет! — кричит Франкенштейн. К изумлению Райзела, он бросается в снег, подхватывая то, что осталось от Марку. Он усаживает Марку, придерживая его голову. — Нет! Нет! Ты не смеешь умирать! — Он несколько раз хлопает его по лицу, сжимает щеку. — Где он? Где твой хозяиг?! Где прячется этот ублюдок?! Марку смотрит на него, не мигая. Он отсутствующим взглядом уставился на мраморные разводы Кровавого Поля, безмятежно струящегося над ними. Словно они оказались на дне великого красного океана, залитого светом, пробивающимся сквозь волны. Словно под витражами церкви. Марку роняет голову на плечо Франкенштейна. Он не знает. Конечно, он не знает. Но он лепечет, прильнув к Франкенштейну: — Его... имя... имя... Сэм... даза… — Погоди, стой! — Франкенштейн приподнимает лицо мужчины. — Мальчик, — произносит он с отчаянием, — мальчик снаружи хижины. Ты убил его? Ты знаешь его?! Веки Марку тяжелеют. — Какой... мальчик? Он умирает прежде, чем его глаза успевают закрыться.

***

На кухне стоит бронзовый чайник. Франкенштейн выуживает его среди ржавых кастрюль и сковородок. Он выходит наружу, чтобы набрать в него снега, и вешает над маленьким очагом закипать. Но огонь слаб — часть найденных дров промерзла или отсырела, и Франкенштейн затаскивает их все внутрь, чтобы уберечь от метели. В шкафах нашлись чашки, в ящиках — пара тарелок и серебряные приборы, украшенные искусной резьбой. Три крошечные комнаты, на все — одна застеленная кровать. В небольшом сарае пылятся оленьи рога в паутине, плетеные мишени для стрельбы из лука и груды мокрой, бесполезной древесины. Скорее всего, это охотничья хижина, почти пустующая в эти зимние месяцы; здесь нет даже камина — только небольшой кухонный очаг, который Франкенштейн разжигает долгие минуты. Повсюду чеснок. Засушенные соцветия чеснока устилают углы хижины, развешаны круглыми венками на стенах и тянутся гирляндой трав над изголовьем кровати в спальне. Некоторые поленья заострены. Райзел стоит в центре вечно мятого ковра, наблюдая, как Франкенштейн обыскивает хижину, а затем сам берет инициативу в свои руки и принимается осматривать деревянные ящики в спальне. Ничего, кроме наперстков, обрывков нитей, монет, булавки и расчески. Но он находит коробку, до краев наполненную свечами. Райзел собирает их в охапку и несет Франкенштейну. — Превосходно, Мастер, — любезно улыбается тот. — Отличная находка. Франкенштейн одергивает рукава, чтобы скрыть темные багровые синяки, проступающие на предплечьях, но он бессилен спрятать желто-зеленые кровоподтеки на шее. Стоит ему щелкнуть пальцами по фитилям, как вспыхивает фиолетовое пламя. Мгновение спустя оно становится оранжевым. — Боже мой, — восклицает Франкенштейн, обшарив все шкафы. — Здесь есть чай. Франкенштейн отыскивает две чашки и насыпает заварку в чайник. Он наливает Райзелу чашку дымящегося напитка. Райзел принимает её со сдержанной силой. Чай теплый и приятный, аромат благоухает, однако Райзел не может расслабиться. Как не может и Франкенштейн. Райзел знает: его демонстрация силы глубоко встревожила того, кто с ним связан. Райзел тоже молчит. Смерть Марку, предательство благородного и его последние слова глубоко задели его. Франкенштейн на полу, баюкающий голову Марку. Юноша, одинокий и лишенный могилы. Сэмдаза. Отступник и предатель Лукедонии. Когда он дезертировал? Как долго этот благородный пребывал в мире людей, ничем не скованный, никем не контролируемый, скитаясь по землям с силой, невообразимой для человечества, и без остатка навязывая им свою волю? Сколько еще благородных скрывается там, порабощая людей и мутантов? Именно подобные ложные контракты, свидетелем которого он стал сегодня, безвозвратно разорвали все связи с внешним миром. Именно он, Райзел, оборвал все до единой узы, чтобы защитить святость благородных и жизни людей. «Ты чувствуешь себя защищенным?» — спросил Франкенштейн у мертвеца. — Мастер? — подает голос Франкенштейн. Райзел сидит на кухне у очага; он поворачивает голову к нему. Франкенштейн нерешительно протягивает котелок с талым снегом. — Позвольте мне омыть вас? Внутри дома действуют другие правила. Райзел кивает в знак согласия. Франкенштейн садится напротив, смачивает лоскут ткани и осторожно касается его лица. Их колени соприкасаются. Райзел с невольным удивлением замечает, что Франкенштейн надел перчатки, прежде чем прикоснуться к нему. Он работает усердно, проходясь по одним и тем же местам мягкими движениями. — Мы не можем продолжать путь в такую погоду, — наконец произносит Франкенштейн. Он говорит упавшим тоном, крепко сжимая влажную тряпку, словно долго собирался с духом перед этой фразой. — Я понятия не имею, где Сэмдаза. Ваша единственная зацепка пошла прахом. Как только буря утихнет, я немедленно приступлю к поискам. Сейчас я ничего не могу сделать. — Франкенштейн сглатывает. — Простите. Губы Райзела сжимаются в тонкую линию. Он знает: Франкенштейн просит прощения не за что-то одно. — Нет нужды в извинениях. Ты не виноват ни в чем из того, что произошло. Это почти незаметно, даже неуловимо, но Франкенштейн внутренне обмякает от облегчения. Его мгновенная реакция — изматывающее, глубокое избавление от гнета. — Франкенштейн… ты ведь знал, что у меня не было намерения выносить тебе приговор… тогда? Франкенштейн долго молчит. — Знал.