Двое незнакомцев, бредущих в снегу

Райзелу незачем знать. Точно так же, как Франкенштейн не знает, что Райзел покарал их всех — без разбора, беспощадно, раз и навсегда. Что он сокрушал тысячи, сотни тысяч, не испытывая к ним особого чувства. Этот человек был чужаком для их обычаев, истории и табу; не более чем птенец, родившийся лишь вчера. Дитя, не имеющее представления о смерти, не могло ее страшиться. Человек, не имеющий представления о боге, никогда бы его не убоялся. Он укрылся в его особняке, беглец в ночи, и остался там на десять лет, и ухаживал за садом, и преподносил свою кровь на серебряном подносе — в изящной фарфоровой чашке с блюдцем, с восемью ложками сахара, — просто потому, что не знал. Он не знал. Что, если прошлое не имело значения? Что, если прошлого и вовсе не существовало? Райзел всегда жил в Лукедонии. Райзел всегда жил в своем особняке. Райзел всегда стоял у своего любимого окна, созерцая бескрайние, изумрудно-зеленые дали, чувствуя легкий бриз в волосах, оберегая плоды тысячелетнего мира. Райзел был благородным, таким же, как и все остальные, подданным Лорда и гражданином своей родины, безмятежным, не ведающим ни гнева, ни желаний. Райзел никогда в своей жизни не встречал человека.

***

Издалека деревня казалась мирной. Кедровые дома, теснящиеся группки коттеджей, мельница и колодец. Всё было уединенным и замершим — точно таким, каким он его оставил. Но повсюду полыхали огни факелов, яростные, словно гноящиеся язвы на теле земли; а в воздухе стоял гул голосов — молодых, старых, неразборчивых, — а затем появились люди. Слишком много людей. Больше людей — больше человеческих существ — чем Райзел когда-либо видел в своей жизни. По раскисшей от грязи дороге маршировали мужчины, выдыхая пар сквозь шерстяные шарфы, скрывавшие лица. Женщины с методичной аккуратностью раскладывали древесину и железо у порогов своих домов. Площадь бурлила, переполненная крестьянами, которые искали что-то напряженными, ястребиными взглядами, и с каждым их шагом раздавался тихий, едва слышный перестук четок. В руках у них было оружие. Они выкрикивали указания: — Туда! Сюда! Позвольте, сєр. Вы видели? Назад! Всё это не могло не тревожить. Вокруг толпилось слишком много деревенских, слишком много людей — слишком много глаз, — и когда Франкенштейн постучал в дверь приютившего их семейства, София Стоика не столько пригласила их войти, сколько буквально втащила внутрь. Франкенштейн сорвал импровизированный шарф, закрывавший лицо. — Что случилось? Всякое облегчение от укрытия, спасшего их от чужих глаз, рассеялось, стоило Райзелу увидеть Луку Стоику Тот держал топор для рубки дров и был одет в свои самые теплые вещи. Его жена как раз зашнуровывала ему зимние сапоги. — Вампир. — Руки госпожи Стоика бессильно повисли вдоль тела. — Его видели возле часовни. Они ищут его. Райзел и Франкенштейн направились к площади. На полпути Франкенштейн запрыгнул на одну крышу, затем на другую, осматривая дорогу, но его раздражение лишь росло, так как на тропы высыпало всё больше жителей. Он спустился, и они влились в общий поток толпы. На мгновение Райзел поднял руку, затеняя глаза. Когда он повернулся к Франкенштейну, они больше не были красными. Два дня назад рядом со Стоика ему требовалось лишь легкое влияние на их разум, но здесь, когда в деревне было так много народа, подобный способ был куда надежнее. Франкенштейн не смотрел по сторонам, он стягивал перчатки с сосредоточенным усилием. — Благородные легко могут ускользнуть в такой суматохе, — негромко произнес он, обращаясь к Райзелу. Он сосредоточенно поджал губы. — …Они могут прятаться где угодно. Райзел положил руку ему на плечо. Франкенштейн опустил взгляд, и Райзел поймал его потрясенный взор. — От меня им не укрыться. Райзел закрыл глаза. Открыл свой разум. И начал искать. — …это был смотритель часовни… убейте вампира! — видел его на могилах рано утром… боже, о боже, о боже… пожалуйста… это стригой! — назад! — Господь — Пастырь мой; я не буду нуждаться… живо в дом и не высовывайтесь! — мы все умрем… он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к… мы все, блядь, умрем! — серебро есть? — я что, похож на того, у кого есть сил… у него были красные глаза… водам тихим, Он подкрепляет душу мою… красные глаза, как у демона… Вампир! Вампир! — отродье ада… кол ему в… не смотрите ему в глаза… прямо в грудь… держать строй! Наши люди патрулируют часовню… убейте вампира! — это был… Убейте его сейчас же! — видели, как бродил по кладбищу? Отче наш, Иже еси на небесех… нам конец… пожалуйста, нет… запри… убей… защити любовь мою… вампир… спокойно… прячься… это для тебя, Сємдаза… Глаза Райзела резко распахнулись. — Франкенштейн. Он открыл ментальную связь, и Франкенштейна внезапно настиг этот ментальный удар. Оглушенный, он едва не упал — его колени подогнулись. Но он быстро пришел в себя, его ноги уже сами несли его вперед, безошибочно определяя присутствие благородного на соседней улице. И всё же они опоздали. Благородный напал на человека, и раздался сдавленный крик. Жители деревни бросились кто в рассыпную от источника шума, кто к нему, в то время как Франкенштейн летел навстречу благородному с такой внезапной и кристальной решимостью, что ноги принесли его на место прежде, чем он успел осознать, где находится. Он призвал разряд темного копья, по форме напоминающий дротик На земле лежал мужчина, его кровь впитывалась в раскисший снег, словно чернила в воду. Над ним, резко выделяясь на белом фоне, стоял благородный. На нем были одежды благородных Лукедонии, священное облачение рыцарей центрального ордена — и всё же цвета были не те. Вывернутые наизнанку. Благородный парил, словно призрачное видение в своих ослепительно белых одеждах. Он замахнулся, готовясь нанести удар… Но мощный импульс сбил его с траектории, швырнув прямо в потрескавшуюся древесину дома, где он остался пришпилен, словно дротик к мишени; и Райзел подсознательно провел это сравнение, несмотря на то, что никогда в жизни не метал дротики в мишень. Райзел оборвал связь и с той же бешеной скоростью завернул за угол, застав привычную картину: Франкенштейн мертвой хваткой вцепился в горло благородного. — Какая наглость — явиться в это место, — отчетливо процедил он. — Сэмдаза. Открой свою связь с ним. Помнит ли он, каково это было десять лет назад? А ты помнишь? Что ж, давай я освежу твою память. — …Ты… — прохрипел благородный. — Франкенштейн. Человек на земле захлебывался кашлем. Райзел наклонился, протягивая руку, словно желая помочь мужчине, лежащему в луже крови. Но он замер на полпути. Человек смотрел на него, тяжело дыша, сжимаясь столько же от холода, сколько и от страха. Позади него пространство озарила красная вспышка. Благородный внезапно извернулся, нанеся удар ногой и выбросив жесткий сгусток ауры прямо под подбородок Франкенштейну. Франкенштейн принял удар в полную силу и пошатнулся. Благородный мгновенно перешел в контратаку, отпрянув и нанося новые физические удары. Он выпустил еще одно лезвие ауры, достаточно быстрое, чтобы раздробить кости. Инстинктивно Франкенштейн отскочил в сторону, но удар устремился прямо в лежащего на земле человека. Райзел шагнул, закрывая его собой. И больше ничего не сделал. Франкенштейн бросился обратно на линию атаки и отразил чужой удар своим. Его откинуло назад, он проскользил по дороге, а благородный тем временем умчался прочь. Франкенштейн со свистом втянул воздух, и в его руке материализовалось новое оружие. — Франкенштейн, — произнес Райзел, и Франкенштейн вытянулся по стойке смирно. — Сэр. — Позаботься об этом человеке. Лицо Франкенштейна помрачнело. Его взгляд с жаждой устремился в ту сторону, где скрылся благородный. — Я не могу позволить ему уйти. У ног Райзела раненый зажимал рану, медленно и как-то мудро переводя взгляд с одного на другого, охваченный внезапным спокойствием, пришедшим на смену шоку. Они говорили по-лукедонски. Райзел осознал: человек совершенно не понимает, о чем они говорят. Что они спорят о целесообразности спасения его жизни. Для Франкенштейна это не было приоритетом. — Без помощи этот человек умрет. Позаботься о нем. — Сэр, — произнес он тоном, полным недоверия. Франкенштейн сделал к нему шаг. — Я умоляю вас. Райзел ничего не ответил. Прошло короткое мгновение, и Франкенштейн больше не смел медлить. Оружие с шипением испарилось из его руки, оставив в воздухе запах паленой плоти, и он опустился на колени рядом с раненым. Он немедленно принялся за дело: разорвал свой импровизированный шарф, чтобы перевязать раны, оценивая глубину рассечения и мысленно фиксируя объем кровопотери и подвижность плеча. Райзел поднялся на крышу. — Не следуй за мной, — сказал он, не глядя на него, прежде чем исчезнуть вслед за благородным.

***

Благородный спасается бегством. Мимо каменного колодца. Мимо маленькой мельницы. Мимо городской часовни. Шныряя по Брану, к задворкам группы коттеджей, заваленных глубоким снегом, который осыпается, когда беглец проносится мимо. Райзел следует за ним. Во всей этой маленькой деревне есть лишь одна душа благородного, и, закрыв глаза, он чувствует, как пульсирует эта благородная кровь — так же часто, как у человека. Делая вдох, он чувствует давление, будто четыре стены смыкаются вокруг, будто огромные руки сдавили горло, сжимая, перекрывая кислород — удушье от чувства вины. Большинство преступников, чьи души предстают перед ним обнаженными, испытывают вину. Для него в этом нет ничего необычного. — Довольно, — шепчет Райзел, едва слышно, но беглец слышит это ясно, как звон колокола, словно пара рук выхватила его из-за разрушенной стены, как блестящую иглу из стога сена; и на таком расстоянии, с такой поразительной ясностью, Райзел хватает благородного одной лишь мыслью. Он замирает на лету, ноги подводят его одна за другой. С крыш он бесцеремонно падает прямо в снег. Оставшееся расстояние до самого края Брана Райзел проходит пешком. Благородный — это одинокая белая фигура. Подобно существу в камуфляже, он лежит неподвижно, не в силах пошевелиться. Его воля ему больше не принадлежит. Райзел поднимает руку, и физическая оболочка беглеца дергается в конвульсиях, словно через труп пропустили электрический ток, пока он не поднимается на колени. Райзел приподнимает палец, и капюшон плаща спадает с головы беглеца. Его встречают испуганные красные глаза среброволосой женщины. Он роется в ее разуме в поисках имени. — Ты знаешь, кто я? Глаза благородной блестят от слез. — Нет. — Я Кадис Этрама ди Райзел, — произносит он. — Ты знаешь, кто я? — …Вы… о, Лорд. Вы здесь? — От нее пахнет страхом. Жарким, как тлеющие угли, и едким, как сера. — Вы и… он… они были правы насчет вас, вы — он добрался до вас! — Она срывается на паническое, прерывистое дыхание, столь тяжелое, каким оно не должно быть у благородных. В конце концов, она поразительно похожа на Марку. — Послушайте, Ноблecc. Послушайте. Вы не можете доверять Франкенштейну. Он обманул и меня. Я думала, что он не имеет контроля над этим оружием. Что не хочет никому причинять вреда. Я ошибалась. Но я знаю почему. Негодование Райзела проникает в ее разум. — …я знаю, почему он это сделал, — бормочет она. Его глаза вспыхивают. Он остается бесстрастным к ее словам. — Я услышал достаточно. Твои поступки изобличают тебя. Властью, данной мне как Ноблecc, я приговариваю тебя, Карпа из клана Роярд, к принудительному вечному сну. Кровь на ее костяшках поднимается в воздух. Она кружит вокруг поднятых пальцев Райзела, раскручиваясь по спирали, мощная, как водоворот. Она окутывает благородную, и та стоит на коленях с прямой как струна спиной, пока сила поглощает её; рот безвольно полуоткрыт, ей нечего сказать, нет никаких возражений. Райзел открывает свой мысленный взор, счищая слой за слоем вину, страх, гнев и отчаяние, пока ее душа не предстает перед ним без прикрас. Райзел видит ее суть. Затем, без лишнего пафоса, без сожалений, даже не изменившись в лице, он опускает руку. Водоворот замедляется и плавно, вяло сходит на нет. — Высоко в горах есть мальчик, — говорит Райзел. — Его погрузили в вечный сон всего несколько дней назад. Ты знаешь, кто это сделал? — Что? — Карпа поднимает взгляд, растерянно моргая. — …Нет. Райзел закрывает глаза. Больше спрашивать не о чем. — Уходи. Ее спина внезапно подкашивается, и она падает на землю грудой белых лохмотьев. Ментальный контроль резко снят. Карпа судорожно барахтается на месте, накидывая капюшон обратно на голову. Кажется, она ошеломлена этим приказом. — Покинь это место, — повторяет Райзел. — Эта деревня находится под моей защитой. И всё же Роярд медлит. Ее пальцы скрючиваются, сгребая снег горстями. Ее мысли лихорадочно несутся вскачь, но для Райзела они теперь закрыты. — Мой слуга не пощадит тебя. Уходи. Немедленно. Позади него хрустят шаги. Райзел оборачивается и видит Франкенштейна. Роярд осторожно поднимается. — Да, Ноблecc. Она уходит, и Франкенштейн не следует за ней. Он просто стоит там, безмолвно наблюдая, с глазами, холодными как лед, и смотрит ей в спину с такой злобой, что, как думает Райзел, будь Франкенштейн благородным, она бы насмерть задохнулась.

***

Райзел возвращается к центру Брана. Франкенштейн безмолвно следует за ним. В своей показной невозмутимости он кажется… почти нечеловеком, плавно ступая след в след. Райзел останавливается посреди дороги. — …Если тебе есть что сказать, пусть твои слова будут услышаны. Франкенштейн напрягает плечи и опускает подбородок. Кажется, вопрос застал его врасплох. — Мне нечего сказать, сэр. — Тогда о чем ты думаешь? — Ни о чем, сэр. Он идет позади Райзела, всего в нескольких метрах — достаточно близко, чтобы Райзелу даже не нужно было заглядывать в замочную скважину его разума. Райзел чувствует, как из его тела изливаются чувства такой мощи, будто он вот-вот распадется на части: неуверенность, отвращение и омерзение. То, что говорят ему другие люди. Мертвые люди. Бесформенные души, думающие о том же, о чем и он. Идя так близко друг к другу, Франкенштейн своей тревогой словно сжимает Райзела в пугающих тисках, заставляя и его самого во всем сомневаться. Заставляя насторожиться. Заставляя чувствовать себя так, будто он теряет равновесие: говорит одну правду, а вершит другую. Франкенштейн не хочет злиться, не хочет испытывать обиду. Он хочет отпустить это, смотать всё в тугой камень, бросить в воду и оставить позади. Но Райзел чувствует, как внутри Франкенштейна вращается бесконечный цикл ярости, ощущает его внутри себя самого, и произносит то, о чем думает: — Ты ненавидишь благородных. Аура Франкенштейна позади него мучительно искажается. Дороги в Бране не вымощены, они изрыты и истоптаны десятками следов, превращены в грязевое месиво людьми, поднятыми из своих домов в этот жуткий холод. Райзел чувствует гнетущую усталость, невыносимо остро осознавая собственное дыхание и шаги, когда они проходят мимо двух перешептывающихся в глубоком волнении женщин. Скорее всего, они молятся или читают гимн. У другого коттеджа пара тушит горящий факел и заносит внутрь чесночные венки, хаотично развешанные снаружи на дверях и окнах. — Вы видите четки в их руках? Франкенштейн ускоряет шаг. Он равняется с Райзелом, выдыхая облачка пара. Ему кажется бессмысленным произносить эти слова, но они всё равно срываются с губ. — А кресты, которые они берегут, словно старинные семейные реликвии? Венки. Колья. Все суеверия этого континента стеклись сюда, многократно усиливаясь, точно эхо в глухих ущельях Баргау. — Шаги Франкенштейна становятся тяжелее; он волочит ноги, словно тащит за собой и свои мысли. — Вы видите, как фермеры и каменщики вооружаются вилами и уборочными косами? Как старики берутся за топоры для рубки дров? Он произносит это сухим тоном, констатируя факт: — Как вы думаете, могу ли я пылать великой любовью к благородным, идя здесь, по этой деревне? Это не вопрос. На самом деле нет. Он никогда не скрывал этого обвинения: оно всегда было здесь, у всех на виду. Франкенштейн не повышает голос. Когда он снова смотрит на Райзела, его гнев уже умиротворен. — Нам нужно найти старосту. Райзел слегка склоняет голову. — Староста. Это что-то вроде… считайте это местным эквивалентом Главы Клана. — Он сменил тему. Франкенштейн поднимает голову, оглядывая окрестности. — Он следит за всеми жителями этой деревни. Если кто-то пропал, он поможет нам установить его личность. Райзелу не остается ничего другого, кроме как довериться интуиции Франкенштейна, поэтому они направляются к площади по главной дороге.

***

В то самое мгновение, когда они вышли на площадь, молодая женщина вскинула руку, активно указывая на Франкенштейна. — Это он! Райзел еще никогда не видел, чтобы Франкенштейн двигался с такой скоростью, как в ту секунду, когда он резко отшатнулся в сторону, а его напряженная рука взметнулась вверх, скрывая лицо от чужих глаз. Сердце Франкенштейна забилось чаще — он был взбудоражен сильнее, чем в разгар битвы. — Он здесь! Человек, спасший Михаила! — Где староста?! Зовите его сюда! Наш человек нашелся! В ту же секунду их окружила толпа крестьян. Глаза Франкенштейна дико заметались — несомненно, в поисках выхода, — пока люди надвигались на него со всех сторон. Они без умолку говорили слова признательности, рвались вперед, чтобы отчаянно поблагодарить, пожелать благих вестей, всучить в руки горсть сладких сушеных абрикосов, и в момент неприкрытой слабости Франкенштейн посмотрел на Райзела с неподдельным страхом в глазах. Выражение его лица было полно абсолютного неверия. Когда он спас этого раненого человека, он сделал это не ради благодарности. По правде говоря, он сделал это даже не ради самого человека; спасение чьей-то жизни волновало его в последнюю очередь, уступая место мести. Уступая место логике. Если бы приходилось выбирать между спасением жизни и устранением источника угрозы, рациональное решение всегда брало бы верх над сентиментальным. По крайней мере, Райзел знал Франкенштейна именно таким. Но сейчас Райзел наблюдал, как люди подходят, чтобы поприветствовать его слугу. Кто-то, застав Франкенштейна врасплох, схватил его за руку, сведя на нет его робкие попытки спрятаться, и начал энергично ее трясти, словно встретил самого Папу Римского. Франкенштейн нервно усмехнулся. Десять лет: неужели так мало нужно, чтобы всё забылось? Чтобы дурная слава угасла навсегда? Франкенштейн, казалось, не мог в это поверить. Он даже не был уверен, хочет ли в это верить. Но спустя секунду Франкенштейн ответил на рукопожатие, принимая этот жест. Это был шаг в неизвестность. Это была свобода, которой он не испытывал очень давно. — Здравствуйте, да. Здравствуйте. Конечно. Мир вам. Мир вам. — Франкенштейн по очереди пожимал протянутые руки. — Вампира больше нет. Вы в безопасности. — Слышали его? Твари больше нет! — Именно так. С вампиром покончено. Сбросьте это бремя. — Его нет, вы избавили нас от него? Вы избавили нас от него?! Глаза Франкенштейна метнулись вверх, в них читалась неуверенность. — Я всего лишь… — Он криво улыбнулся. — С вампиром расправился мой наниматель. Ваш благодетель — Его Светлость, Праведный и Милосердный сэр Райзел. Райзел поприветствовал благодарного крестьянина, разразившегося тирадой признательности. Он пожал руку еще одному. Он был рад, что Франкенштейн подал пример первым, иначе он бы просто не знал, как ответить на этот жест. Неделями они пересекали бескрайние просторы Карпат, свято соблюдая свой уговор: сохраняя дистанцию и молчание. Но теперь, когда они бесцельно забрели в эту паутину бурлящего человеческого общества, где слух об их мнимом героизме распространился со скоростью лесного пожара, их приветствовали даже в этой наглухо забаррикадированной деревне. Райзел логически понимал, что должен отпрянуть от них, как отталкиваются одинаковые магнитные полюса. Глубоко внутри он знал, что должен покинуть этот замкнутый террариум. Эти улыбающиеся люди не подозревают о вторгшемся к ним чужаке. Никто из них не проявил бы такого радушия, знай они, кто он такой на самом деле. Но их тепло… опьяняло. Он еще никогда не чувствовал себя настолько живым и вовлеченным в происходящее. — Его Светлость спрашивает о вашем старосте, — мягко произнес Франкенштейн. — У нас есть к нему небольшая просьба. — Он будет так рад вас видеть! Идемте же! В конце концов их препроводили к ратуше — деревянному зданию, которое было лишь немногим больше остальных. Там их встретил человек, с трудом поднимающийся со стула. Его рука покоилась в перевязи, сделанной из того самого импровизированного шарфа, который Франкенштейн использовал как маску. Внутри перевязи рука была надежно зафиксирована крепкой веткой дерева. Это был тот самый человек, которого Райзел приказал Франкенштейну вылечить. Теперь Райзел смотрел на него с настороженностью. — Друзья мои, — мужчина хлопнул себя по колену, прежде чем встать. — Я — староста Михаил Попеску. Умоляю, назовите имена моих спасителей! Он совершенно не походил на образ Главы Клана: заурядный человек, не способный произнести ни слова без громких возгласов, на удивление буйный, но неизменно жизнерадостный — даже в сложившихся обстоятельствах — с неизменной улыбкой, играющей на его сухих губах. — …Так вы и есть староста. — Франкенштейн стоял, слегка ошарашенный этим открытием. — …Я Фредерик, из земель к западу от Дуная. Позвольте представить вам Его Светлость, Праведного и Милосердного сэра Райзела. — Франкенштейн сделал паузу, разглядывая перевязь старосты. — …Позволите? Франкенштейн отходит от Райзела, чтобы заняться раной. Он внимательно осматривает её и туже затягивает повязку. — А теперь знайте: снимать шину нельзя. Это поможет вам ограничить лишние движения и удерживать конечность в покое. — Я исцелюсь? — Честно говоря, настоящее чудо, что плечо не получило более серьезных повреждений, но рискну предположить, что через пару месяцев вы полностью поправитесь. Подвижность руки должна восстановиться почти в полном объеме. — Это всё благодаря вам, — староста Попеску ласково улыбается. Его взгляд останавливается на Райзеле. — И вам, сэр. Попеску гордится тем, что может показать маленький Бран. Когда-то это были обширные поля кукурузы, ячменя и подсолнечника, а деревня славилась торговлей шерстью и молоком; теперь же поселение стало небольшим центром ремесел. Бран, конечно, стал гораздо меньше, чем в свои лучшие времена, но здесь по-прежнему хватало и каменщиков, и ткачей, и простых земледельцев. Если Франкенштейна и не впечатляет история этой «старинной» деревушки, он не подает виду. Франкенштейн сообщает старосте, что они — усталые путники. Но на этом правда заканчивается: он говорит, что Райзел — хоть и мелкий, но уважаемый Лорд из далекой Византии, у которого внезапно скончался дальний родственник. Поэтому им пришлось отправиться в путь в такую непогоду, чтобы оформить передачу прав на земли. Попеску — человек добрый и отзывчивый, и он настолько благодарен, что не задает лишних вопросов ни об их странном прибытии в самый разгар зимнего шторма, ни об отсутствии дорожного снаряжения, оружия, провианта или приличной одежды. Франкенштейн всё ещё в своем неизменном черном костюме, но он изрядно потрепан ветром и снегом: ткань посерела от въевшегося инея, а края рукавов обтрепались. На одеждах самого Райзела, которые выглядят донельзя чужеродно для этих мест, видны брызги грязи, а подолы покрылись коркой льда. Попеску лишь мудро усмехается шуткам и объяснениям Франкенштейна, легко позволяя себя убаюкать. Райзел пристально смотрит на неподвижную руку старосты в перевязи и на повязки, виднеющиеся под воротом — там, где благородный-предатель нанес ему страшную рану. Попеску потерял много крови. Подошвы обуви Райзела были пропитаны ею. И всё же сейчас мужчина отдыхал, чувствуя себя настолько хорошо, насколько это было возможно. Пока разговор продолжается, сомнения Райзела всплывают на поверхность, заглушая слова собеседников. Если Роярд видели в округе еще на рассвете, и она держала всю деревню в страхе, почему нападение произошло только ближе к полудню? Почему она пряталась, когда могла открыто войти в Бран и без труда совершить задуманное? Больше никто в деревне не был ранен или покалечен. Если Роярд следовала приказам Сэмдазы, как своего хозяина, то какую угрозу мог представлять этот человек? — У нас есть скорбная весть для одного из домов Брана, — Франкенштейн переходит к делу, привлекая внимание Райзела. — Староста Попеску, вы не знаете, есть ли в деревне пропавшие без вести? Попеску хмурится, явно застигнутый врасплох, и машинально качает головой. Подумав мгновение, он уточняет: — А почему вы спрашиваете? Вы ведь здесь совсем недолго. — Во время нашего путешествия я обнаружил останки, — Райзел заговорил впервые. Франкенштейн делает шаг назад, оставаясь по правую руку от него. — …Я пришёл, чтобы поговорить с семьей, которой это касается. Лицо старосты смягчается, и он откидывается на спинку стула. — Да. Я понимаю. У одной семьи недавно пропал сын. Те, кто вам нужен — госпожа Томеску, Елена, она живет на северной окраине Брана. Я объясню, как туда пройти. — Я благодарен, — говорит Райзел. Попеску делает гримасу и отмахивается здоровой рукой. — Не стоит. Вы — наши почетные гости. Мой управляющий и смотрители ратуши позаботятся о вас. Уверен, они предоставят вам всё необходимое для комфорта. Без лишних слов староста несколькими жестами организует жителей деревни, чтобы те выполнили их просьбы. Франкенштейн кажется недовольным тем, что приходится подчиниться, но, увидев, что Райзел направляется в одну из комнат, следует за ним. Оставшись наедине, Райзел позволяет своим лукедонским одеяниям раствориться. Они стекают с его тела, словно вода с птичьего пера, и исчезают в никуда, прежде чем он облачается в разложенные перед ним человеческие одежды. Франкенштейн входит уже переодетым. На нём короткая карпатская туника, присобранная у ворота и на рукавах, теплые штаны и домотканое пальто — суман. На плечах небрежно наброшен грубый плащ. И лишь его неизменная атласная лента по-прежнему повязана на шее. Франкенштейн помогает Райзелу укутаться в слои одежды поверх длинной туники и в завершение застегивает на нём более богатое зимнее пальто с серебряной каймой — по-видимому, самое нарядное, что нашлось в ратуше. Франкенштейн наклоняется, чтобы заправить края штанов Райзела в сапоги. — Мастер… — внезапно начинает Франкенштейн. Но то, что он хотел сказать, теряется. Райзел смотрит на него. — Ты исполнил мою волю достойно. — Он целиком посвящает своё внимание слуге. — Ты вернул старосту к жизни. — Нет. Это не я. — Франкенштейн проводит рукой по лицу; его переполняет боль и досада. Раздражение узлом скручивается вокруг него. — Вы не можете спасти всех, Мастер. И я не могу… — Франкенштейн улыбается — хитро и горько, но даже это даётся ему с трудом. Это некий полусырой компромисс ради сохранения мира. Вежливость, неловко повисшая над непреодолимой пропастью. Он не знает, как заставить Райзела понять. Но сейчас он отчаянно хочет, чтобы тот понял. Поэтому он выбирает что-то бесконечно более простое: — Вы не можете спасти их всех. Спустя время, увидев столько страданий… когда ты видишь так много смертей и бед… это перестает так сильно болеть. Райзел кладёт руку на плечо Франкенштейна. В этот раз он не отстраняется.

***

Дом Томеску — традиционный румынский коттедж с двускатной камышовой крышей, булыжным фундаментом и добротной деревянной отделкой — был опутан голыми, словно скелеты, лозами старого плюща. Они переплетались вокруг камней причудливой формы, задерживая на себе клочья снега. Это было одно из тех мест, что весной выглядели бы прекрасными: со стенами, покрытыми густой зеленью, и крошечными нишами в плюще, идеально подходящими для птичьих гнезд. Но сейчас эти лозы создавали лишь ощущение узловатой, тесной клетки. Райзел ожидал на скрипучем крыльце, пока Франкенштейн уверенно стучал в дверь. Долгое время никто не отвечал, но затем послышался звук отодвигаемого стула и взволнованный женский голос. Что-то тяжелое упало на половицы, покачнулось и замерло. Дверь открылась. В лицо Райзелу ударил запах цветов. Он отшатнулся, дважды моргнув. Если этот запах и поразил Франкенштейна, он не подал виду. — Доброго дня, мадам, — Франкенштейн слегка поклонился. — Могу я узнать, не вы ли леди Елена Томеску? — Да. Я Елена. На ней была кремовая льняная рубашка, простая юбка с запахом и шерстяная шаль. Ее заплетенные волосы — растрепанные, как бывает с косами, которым уже не первый день — украшал простой головной платок-марама. Небрежно наброшенная шаль и ее нервное, дерганое поведение выдавали то, что она одевалась в спешке, пока они ждали у порога: обычно она не вышла бы к двери в таком виде. Елена напряглась, окинув Райзела и Франкенштейна настороженным взглядом. Но все же собрала всю свою храбрость. — …Кто спрашивает? — Я Фредерик. Мой наниматель… — Заметив ее опасливое поведение, Франкенштейн на мгновение метнул взгляд на Райзела. Он сменил тон и отказался от помпезного представления. — …Мой наниматель — сэр Райзел. У нас есть несколько вопросов к леди Томеску. Прошу простить, но мы принесли дурные вести. Это касается вашего сына. — Моего… моего сына? — пальцы Елены впились в ткань юбки. — Да. Ваш сын пропал, не так ли, леди… — Миссис. Миссис Томеску. Мой муж не умер, — горько сказала она. — …Он просто… сражается на войне против венгров. Внезапно руки Елены взметнулись к лицу. Она сделала глубокий, судорожный вдох, от которого у нее задрожали плечи. — Вы нашли его. Голос Франкенштейна звучал ровно. — Ваш сын предан земле. Он покоится с миром. Елена медленно провела ладонями по лицу; она казалась безмерно уставшей. Но не потрясенной. Не удивленной. — Входите.

***

Франкенштейн делает шаг в дом и тут же наступает на пестрый вязаный мячик, который хрустит, словно кукурузные зерна. Райзел с небывалой осторожностью обходит изрядно потрепанную тряпичную куклу. Он поднимает ее, вертит в руках и рассеянно передает Франкенштейну. Франкенштейн берет куклу и уже начинает машинально распутывать ее шерстяные волосы, когда из ниоткуда появляется ребенок — девочка, пережившая, пожалуй, свою шестую или седьмую зиму. Райзел моргает от удивления. Она моргает от растерянности. Они смотрят друг на друга с одинаковым недоумением. Но затем Франкенштейн приседает на корточки, улыбаясь так, как Райзел еще никогда прежде не видел. — Здравствуй, миледи. Девочка смущается лишь на секунду, а затем довольно кивает. — …Здрасте. Франкенштейн протягивает ей куклу. — Ваша подруга, миледи. У нее есть имя? — …'Лексия. — Лексия? — Алексия. — Имя героини, — хвалит он. — Той, что восстает и защищает. Какая чудесная подруга для чудесной леди. Девочка широко улыбается. Но прежде чем она успевает забрать куклу, к ним стремительно подходит мать. Она выхватывает игрушку из рук Франкенштейна и резко прижимает ее к груди девочки. Малышка спотыкается, охнув от неожиданности. — Габриэль, ступай. У нас гости, живо в свою комнату. В свою комнату, любовь моя. Пока Елена уводит дочь, Райзел и Франкенштейн остаются стоять в благоухающем коттедже; тянется долгое, неловкое молчание. На столе криво стоят пустые тарелки, рядом расплылась большая лужа густой кукурузной каши и валяется размокший хлеб. На полу лежит перевернутая деревянная миска. Но Франкенштейн всё же не выдерживает зудящего чувства на задворках сознания. Он находит кусок ткани, какие-то столовые тряпки и начинает убирать посуду. Райзел поднимает миску. Затем он подбирает вязаный мяч, несколько непарных носков и кладет их на каминную полку. Когда Елена возвращается, на ней уже другая шаль, укутывающая ее целиком. Она бросает один-единственный взгляд на убранный стол, и выражение ее лица можно описать лишь одним словом — хрупкое. — …Сидр? — Нет, миссис Томеску, — отказывается Франкенштейн. — У меня может найтись немного перри. Из груш. — Не стоит, мадам, благодарю. В итоге они сидят за столом, потягивая горячую воду из глиняных кружек. Взгляд Райзела блуждает по потолку, изучая подвешенные пучки сухих цветов. Ими увешана почти вся деревянная обшивка крыши. — Это гвоздики, — говорит Елена, и Райзел поворачивается к ней. — Я травница. Весной еще и цветочница… а летом, пожалуй, парфюмер. — Она указывает на потолок. — Я заметила, как вы смотрите на цветы. Я украшаю ими дом не просто так. Елена замолкает; повисает тягостная пауза. — Гидеон обычно помогал мне с ними. Это он связывал их в пучки. Он ходил для меня от двери к двери, распродавая живые растения до того, как мы их засушим. — Гидеон. Ваш сын? — Да. Этой зимой ему бы исполнилось шестнадцать. Елена поджимает губы, прячет лицо в сгибе локтя, словно пытаясь подавить звук. Но при этом она держится с неким внутренним достоинством. — Вы сказали что-нибудь? Ради Гидеона? — спрашивает она, робко, но, несмотря на это, глубоко искренне. — Когда хоронили его. Франкенштейн опускает взгляд на стол, прежде чем собраться с мыслями. — Мой наниматель благословил его вечный сон. Елена вздыхает — этот звук срывается с ее губ, как смешок. Он в одно мгновение заполняет комнату. — Вечный сон… как… как мягко вы об этом говорите. Они ждут, пока она осознает дурную весть. Она плотнее кутается в шаль, широко раскрытыми глазами уставившись в точку, которую на самом деле не видит, и Райзел физически ощущает ее покорность судьбе; она напряжена до предела, словно твердый камень в этой комнате. Она могла бы провалиться сквозь половицы, и коттедж не казался бы таким пустым, каким он ощущается сейчас, с ней внутри. Но Елена не плачет. Она не проливает ни единой слезы. Всё, что она делает — держит горе в себе, сохраняя лицо перед гостями в своем доме с огромным чувством морального долга. Франкенштейн смотрит на нее с тем же выражением боли на лице, что и тогда в хижине. Но на этот раз он неподвижен и подавлен. — Ваша деревня и раньше подвергалась нападениям вампиров, — начинает говорить Франкенштейн. — Вы ведь имеете представление об их способностях, не так ли? Иллюзии, контроль, управление телом. Кровь как инструмент этого контроля. Человек, одурманенный этими существами, лишается собственной воли и становится их рабом. Это общеизвестный факт. — Вампиры? — произносит Елена, и на ее лице читается полное замешательство. — …Какое это имеет отношение к Гидеону? — Вашего сына нашли высоко в горах с ножом в черепе, миссис Томеску. Его убили не суровые стихии. И не метель. — …Значит, он убил себя сам, — говорит Елена. — Моего мальчика больше нет. — Ваш сын не сводил счеты с жизнью. Голос Райзела привлекает её внимание. Она смотрит на него широко раскрытыми глазами, почти так, словно вообще забыла о его присутствии в комнате. Райзел произносит с безупречным самообладанием: — Ваш сын, миссис Томеску, был убит вампиром. Таким же, как тот, что проник в деревню сегодня на рассвете. — Что? — Елена качает головой. — Нет. Вы не знаете Гидеона. Вы не понимаете, каким он был до того, как его оставили. Он ушел по собственной воле. Он просто… Елена давится собственными словами прежде, чем они успевают сорваться с ее губ. — Мы нашли следы укусов, — мрачно наклоняется вперед Франкенштейн. — Что дает основания полагать: его вынудили уйти. Вынудили подняться в горы. — Нет. У Гидеона были родимые пятна! — говорит Елена. — Родимые пятна, которые нам приходилось прятать как раз из-за подобных обвинений. Он не был околдован дьяволом! — кричит она. — На нем была лишь льняная одежда. И никаких припасов в хижине. Неужели вы закрываете на это глаза? — У меня от ярости пелена перед глазами! — А затем, больше не заботясь о приличиях, она говорит то, что намеревалась сказать. — Гидеон сбежал! Его больше нет. Вы принесли мне весть. Чего еще вы хотите? Франкенштейн осекся. Он проводит рукой по волосам, глядя на Елену тяжелым, полным недоверия взглядом. Казалось, ее категоричное отрицание было последним, чего он ожидал. — Разве вы не хотите узнать, как погиб ваш сын? Но она не хочет. Елена невосприимчива к голой правде. Нападения благородных часто обрекают семьи жертв на проклятие: тех, кто возвращается упырями, считают отвратительными и боятся, а те, кого благородные коснулись иначе, уже никогда не становятся прежними. Те, кого коснулись, теряют связь с небесами. И когда они умирают, как здесь говорят, они горят в аду. Франкенштейн и Райзел осознают это слишком поздно. Они говорят о ноже, о метели, о теле — и всё это лишь подтверждения того, что мальчика контролировал благородный. Но Елена яростно это отрицает. Она сопротивляется рациональным доводам Франкенштейна, словно это чудовищные обвинения, омерзительные до душевной боли. Франкенштейну хочется узнать о любых странностях, происходивших с мальчиком, о любом ненормальном поведении, но Елена твердо заявляет, что мальчик просто тяготился крестьянской жизнью, ничем не отличаясь от других ребят его возраста. — Гидеон… был трудным ребенком, с мечтами о великом. В детстве он был чудесным мальчиком, добрым и хорошим. Он был умным. Он ужасно тяжело переносил отсутствие отца. Хотел отправиться на войну вместе с ним. Хотел маршировать рядом с ним. Хотел уехать из Брана. Что угодно, лишь бы вырваться отсюда. Он… он часто грозился уйти, просто надеть свои зимние сапоги и уйти. Даже посреди зимы. Он всегда говорил, что больше не может здесь оставаться. Я никогда не думала, что он действительно это сделает. Куда мы… куда он мог пойти? Никто не может просто так уйти отсюда. — Елена делает паузу. — И вот он ушел четыре ночи назад. Когда я проснулась, я поняла, что произошло. В конце концов, он сбежал. А теперь он мертв. Ее тон нейтрален, но в ней есть что-то чересчур сдержанное, неестественно ровное. Она постоянно ерзает — напряженно и подозрительно. Рассказывая свою монотонную историю, Елена словно оставляет собственное горе где-то позади. — Миссис Томеску, — спрашивает Райзел, — могу я осмотреть комнату вашего сына? — Его комнату? — Елена поджимает губы, явно обдумывая отказ. Но, поразмыслив, она опускает взгляд и разжимает кулаки, не видя вреда в этом позволении. — Его комната — первая направо.

***

Покидая комнату, Райзел слышит голос Франкенштейна позади себя, улавливая обрывки продолжающегося разговора. — Он когда-нибудь покидал деревню? — Только когда мы ходили на поля диких цветов. — Как вы думаете, он был настолько недоволен жизнью в Бране? — Он ведь бросил меня, не так ли? — Мне жаль, — произносит Франкенштейн с искренним извинением. — Мне жаль, что так вышло с вашим сыном. Комната Гидеона крошечная — места хватает лишь для кровати и стола. На полке стоят несколько деревянных механизмов. Старые игрушки, из которых юноша уже вырос. Райзел легким движением пальца открывает платяной шкаф. Внутри грудой свалены несколько туник. Но его взгляд цепляется за два длинных зимних пальто с меховой оторочкой и звериными шкурами, небрежно висящие на крючках. Под ними нетронутой стоит пара тяжелых зимних сапог, все еще испачканных засохшей грязью. Райзел тянется в шкаф, с любопытством доставая одно из пальто. В этот момент его отвлекает случайный отблеск. Взгляд Райзела вспыхивает, и пальто с туниками отлетают в сторону. В самой глубине шкафа висит пара скрещенных серпов. Вероятно, это инструменты для уборки кукурузы и ячменя на общинных полях в сезон сбора урожая. Они прибиты к стене для хранения. Больше в комнате почти ничего нет, кроме нескольких увядших цветов в горшке на полу, повернутых к свету для просушки. Несколько круглых следов от горшков показывают, как со временем выцвели половицы. Райзел разворачивается, чтобы уйти. Он увидел то, что и ожидал. Но как только Райзел оборачивается, он снова сталкивается с той маленькой девочкой, которая крепкой пухлой ручкой держит за ногу свою тряпичную куклу. Они пристально смотрят друг на друга. Девочка грызет ноготь, разглядывая Райзела яркими, блестящими глазами. — Мне… нравится твоя маленькая подруга, — прерывает молчание Райзел. — …Алексия. — Она мой лучший друг. — Понимаю, — говорит Райзел. — Она амазонка. — Разумеется, — соглашается Райзел. Девочка тут же перестает грызть палец и радостно поднимает взгляд. — Вы ищете Гидеона? Райзел опешил. Надежда, звучащая в ее голосе, парализует его. Он стоит в дверях, лишившись дара речи. — Гидеон пропал, — топает ножкой девочка, Габриэль. — Вы ведь искали его, да? Мама его не ищет. Но мы должны его найти. Он мой старший брат. — Я… — запинается Райзел. — Мне жаль. Я не смогу найти твоего брата. — Но вы ведь ищете, — настаивает Габриэль. — Да? Она такая маленькая. Едва достает Райзелу до пояса. Слишком юная, чтобы потерять брата и расти без отца. Совсем дитя, которое еще не способно осознать горе. Не способное отвернуться, закрыться, как ее мать, от такого незнакомца, как Райзел. Райзел подходит и опускается на одно колено. — Должно быть, вы с братом были очень близки. Габриэль рассеянно кивает. — Гидди всегда играл со мной в прятки. Я пряталась, а он находил меня и называл глупенькой Габби. Я хочу, чтобы он снова был здесь. Райзел внимает ее словам так, словно это божественное откровение. Он слушает, как Габриэль без умолку болтает об играх Гидеона, о его огромных носках и о чем-то под названием «подледная рыбалка». Она рассказывает о том, как он всегда оставлял ей лучшие куски баранины. Кукурузную кашу она ненавидит. Какая гадость. Затем Габриэль, сверкая глазами и размахивая руками — кукла на огромной скорости раскачивается вместе с ними, — радостно произносит: — Гидди тоже кое-что искал. Потому он и ушел. Он всегда уходит ночью. Райзел склоняет голову набок, подражая Габриэль; вот только глаза его округляются до размеров блюдец, да так сильно, что Габриэль снова выпрямляется и со своей кроличьей скоростью объясняет: — Он всегда уходит ночью. Мой старший брат ходил во сне. Он сам мне сказал. Он говорил, что в его снах всегда есть замок. О... остров в море. Замок на холме. Габриэль издает звук, притворяясь, что зевает, а затем утрированным жестом показывает, как засыпает. А после медленно шагает вперед с закрытыми глазами. Изображает, что идет, крепко спя. Затем она смеется и покачивается на мысках. Разум Райзела покачивается вместе с ней, захваченный ее бесхитростной искренностью. — И куда же ходил твой брат, когда уходил в ночь? — Райзел чувствует тяжелый груз на груди. Габриэль сдувает волосы с лица. Райзел поднимает палец и мягко отводит темную прядь от ее глаз. — Он часто ходил к часовне. Мама находила его по ночам и очень-очень сильно оттирала грязь с его ног, — весело рассказывает Габриэль. — Ему снилось, что кто-то зовет. Зовет его. Райзел смотрит на нее совершенно серьезно. — Как думаешь, он пошел искать их? — Каждую ночь, — отвечает Габриэль. — Каждую ночь. — …Габриэль? Голос Елены разрезает воздух. Она появляется в дверях и одним быстрым движением подхватывает дочь на руки. — Любовь моя, что я говорила о том, чтобы не докучать гостям? Иди сюда, любовь моя. Иди ко мне, моя горошинка. Елена дважды подбрасывает дочь на руках, отчего Габриэль заливается смехом. — Ваш человек у двери, — сухо говорит Елена Райзелу. Она многозначительно смотрит на выход. — Спасибо. За то, что благословили моего мальчика. — Подождите, — произносит Райзел. Он тянется к своим одеждам и достает крест. — Это принадлежало Гидеону. Елена бросает лишь один взгляд на ожерелье. — …Это не его. Брови Райзела хмурятся. — Это было найдено при нем. — Это не вещь моего сына, — отрезает Елена.