Растворять

Вонсуль смотрит на Мунсу оценивающе. Обесценивающе. Тот со скепсисом поднимает брови, будто считывая людоедский вонсулевский настрой. Говорит как-то так, чтобы звучало так, будто он добавляет «ну раз ты такой злой, тебе понравится то, что ты услышишь». А еще «думаешь обо мне? Не думай обо мне», – так, что не получится о нем не думать. Вонсуль, конечно, смотрит на него так, будто всем телом то ли плачет, то ли готовится взорвать всю окружающую реальность. Жить в голове Мунсу. Жить головой Мунсу. Не видеть ничего за пределами его черепной коробки. Игнорировать все за пределами его черепной коробки. И слышать, что послезавтра они с Вольхян переедут за границу. Насовсем. Нет, завтра собираем вещи. Нет, ты не нужен. Ну…если хочешь, то поезд в полпятого. В четыре утра Вонсуль тянет носом какой-нибудь арко-мэн для бритья. Приятно. Аж раздражает. Запах, как и лицо, гладкий. Отбривает Вонсуля. Мунсу улыбается по-дебильному и по-злому. Мол, уезжаю. Пока. Тебе-то что? «Танцуй без меня», – без откровенных разговоров напоследок. Прощание до неожиданности обыденное и еще более тошнотворное, чем представлялось. Вонсуль не может встать с кровати следующие семь дней, пока Ыльпхасо не открывает его своим ключом и не смотрит на него так понимающе-оптимистично, что ощущение того, что Вонсуль теперь свободен, падает в пустой желудок тяжелой и острой, ребристой стальной шишкой, от которой тошно и отрезвляюще досадно. Ыльпхасо ходит с ним работать за ноутом в кофейне следующий месяц. Вонсуль в конце концов моет голову. Говорит: «Извини. Немытая голова невилирует голубизну глаз. Погоди любоваться», – в конце концов становясь привычным разочарованно-реалистично-язвительным. Ыльпхасо это не то что сносит, а прыскает и наслаждается этим так, будто это самое естественное состояние Вонсуля. Вонсуль думает, что теперь вместе с ним попробует этим болеть. Летом Вонсуль смотрит на празднике из-за стола на Ыльпхасо со скукой: – Че, какая программа-то? – тот улыбается, и кажется смотрит на кого-то ему через плечо. – Щас, сначала Енсиль покажет вам свое мастерство. Достает из-под стола какой-то деревянный ящик. Ставит на сколоченный пикниковый стол. И Енсиль на нем же разбивает этот ящик ногой. Да так, что стол даже не шатается. В ящике мясо в маринаде, которое Ыльпхасо вчера вечером мариновал, а потом, видимо, заколачивал в ящик. Ыльпхасо довольно аплодирует. Остальные – скорее с одобрительным ахуем – тоже. Вонсуль впервые за последние месяцы так искренне прыскает. Ыльпхасо приносит свитшоты из стока из настоящей шерсти, и все еще пряча шею с улицы в уродливый узкий, но длинный и плотно замотанный вокруг шеи шарф, достает их, завернутых в два черных целлофановых пакета из подмышки между рукавом и пальто, и они совершенно не выглядят так, будто их носили. Смотрит ехидно, мол: – Ты думаешь о том же, о чем и я? – в принципе, мол, у мужчин в голове только одно, – кофты поношенные доносить? – не терпится. И эта пахнущая уже зимней улицей кофта бодрит Вонсуля всю осень, пока он работает в ней вне дома. Ыльпхасо дурной, а в комфортной жизни толк знает. И несмотря на все Вонсуль смотрит на себя его глазами. И хотя бы любит, как ими выглядит. Вонсуль гордится своей способностью выдерживать окружающий хаос, поглощать его и становится его частью. Он эту свою способность ненавидит. Но она, увы, помогает. Вонсуль полтора года высматривает Мунсу в лицах проезжающих машин. В спинах, мимо которых протискивается к выходу из автобуса. Понимает, что сейчас Мунсу наверняка совершенно другой. Он помнит его другого. И все равно пытается везде его узнавать. Каждый вечер он мечтает не раствориться к утру в воспоминаниях о нем. Хоть убей, хочется ему написать. Он не ответит. Или практически не ответит, но так, чтобы Вонсуль точно почувствовал, что ему не ответили. Хочется, ужасно сильно, написать Мунсу. Хочется вспомнить, о чем они пьяно трындели. Вонсуль уже не помнит. Но что помнит, ему нравится. Что не нравится – забывает. И пишет: «Привет, ты как? Прости, что я тебе пишу», – мысленно добавляет неправильно много о том, как не хочется его любить. И да. Пишет Ыльпхасо. Представляя, что нет. Пока фарс окружающей реальности продолжает Вонсуля поглощать. Ыльпхасо сидит рядом, и Вонсуль предвкушает захват окружающего пространства. Хуже – он предвкушает, как сам заполнит окружающее пространство. Вытеснит Мунсу, внешний мир. Оставит немного Ыльпхасо. Настолько, чтобы хватило только взглянуть на Вонсуля его глазами. Безмятежный мир, состоящий из Вонсуля. Который разрушается, когда Ыльпхасо на него не смотрит. Когда Ыльпхасо рядом нет, приходится вспоминать, что мир собственного восприятия фентезийный. Ненавидеть себя за глупость. Ненавидеть Ыльпхасо за то, что он этот мир для него разломал. Разламывает каждый раз, когда на него не смотрит. Вонсуль предвкушает захват окружающего пространства, и это ужасно. Ужаснее то, что он все равно захватит его, когда позволят. Вонсуль закрывает глаза. Даёт гладить свою голову. Вонсуль кладет голову Ыльпхасо на колени. И выпускает весь внутренний хаос. Говорит: «Ыльпхасо, я тебя люблю». Молчит: «Ыльпхасо, я люблю, что ты меня любишь». Открывает глаза: «Я не могу тебе ничего сказать. Это все, что я (не) хотел тебе сказать», – кажется и не сказал. Вонсулю так плохо, что остается только сбегать от себя в работу. Сбегать от себя в хоть чуточку более реальную жизнь. На день рождения компании Вонсуль помогает оформлять памятный стенд и ищет для него фотки. Находит с Мунсу. Выкладывает  в полупустую инсту их с Мунсу фотку. Вне всякого его согласия или знания об этом. Считай уже владеет им. Овладевает. Как может. Вонсуль много постит о себе. Постит и пытается насильно быть через экран. Пытается быть для Мунсу своим присутствием, на которое Мунсу все равно, хотя Вольхян лайкает. Дергается каждый раз, как слышит вибрацию от телефона. Внутри все падает, как при прощании, когда это каждый раз оказывается не он. В конце концов, Вонсуль так часто берет кофе, который они пили вместе, что перестает понимать, нравится ли ему кофе на самом деле. Ыльпхасо покупает им кофемашину на новый год. – В тайне от меня взял, – с непонятно, насколько шутливой досадой благодарит Вонсуль. – Почему в тайне? Взял и всё, – игриво отвечает Ыльпхасо, чмокая Вонсуля в висок со злодейским смехом, мол, сам себе хозяин. Вонсуль долго думает, что делает для Ыльпхасо много, но даже если намерения похвальные, поступает он с ним по-подонски. После кофемашины на сердце становится как-то легче – и правда, сам себе хозяин, и уйдет, если захочет. А с Мунсу…все равно всегда было анонимно и невзаимно. Считай, не было и нет, как и половины того, о чем Вонсуль думает. В ответ на непроизнесенное «про хозяина» – Вонсуль не отвечает, что это с ним будто говорит строгий полицейский – стоически говорит правильные вещи, в которые он не верит, но раз Ыльпхасо их все-таки стоически утверждает, он с некоторым садизмом позволит ему гнуть свою линию столько, сколько тот захочет. В конце концов, кофе Мунсу – это всего лишь первое, что Вонсуль полюбил. Нет смысла этим дорожить. Полюбил не потому, что любил, а потому что первое. Теперь будет продолжать не любить сам кофе дома. Вонсуль занимает собой все окружающее пространство. Сперва дискомфортно. Потом начинает нравиться, насколько он большой. Потом понимает, что ему всё можно. И делает всё. Что хочет, не хочет и просто может. Нравится растворять Ыльпхасо в себе. Низводить до ничего. В духоте своей голодной, глубокой пустоты. – Кажется, кто-то скребется, – отлепляется от мокрого от напряжения и его слюны торса Вонсуля и быстро выпускает из комнаты кошку – иначе насрет у двери. – Кто посмел? – Вонсуль шуточно-зло возбужденно давит. Усмехающийся Ыльпхасо напоминает о себе. На секунду приходит чувство пристыженности, даже меньше. На секунду – жгучей злости. За то, что за погружением в себя подсматривают. Потом отпускает, потому что Ыльпхасо посещает его внутренний мир как музей. Ничего не ломает, не трогает и не спрашивает больше, чем нужно. Смотрит, любопытно. Как обнимает взглядом. Не липко. Мягко. Дарит ощущение существования. Даёт вспомнить, что Вонсуль существует. Лелеет то, что Вонсуль существует. Наслаждается этим, как утоляет жажду. Пьет его существование, как воду, сколько дают. Послушно ждёт каждую чашу. Не пытается осушить. Вонсуль совсем чуть-чуть ненавидит себя за то, что так с ним поступает. Больше покровительски любит, чем ненавидит Ыльпхасо за то, что с ним так можно. Когда Ыльпхасо напоминает о себе, это всегда на секунду раздражает. Раздражает – потому что напоминает, что в их отношениях Вонсулю, кажется, хочется быть наедине с собой, а не с ним. Будучи с ним, быть с собой. Великосердно прощает. Радуется, что с собой он теперь не один. Думает, что больше никогда не получится привыкнуть к обратному. Хотя Мунсу, вот, привык.