Пой для меня или с днем рождения, Стив Роджерс

Стив не любил шумные места, полные алкогольного дурмана, агрессивных людей и слишком вульгарно одетых женщин, охотно выставляющих напоказ содержимое блузок ради пары бесплатных коктейлей. Но заведения вроде «La Vigna Rossa» — небольшого итальянского ресторанчика — ему нравились: такие словно напоминали о времени, в котором Роджерс никогда не жил, и погружали в странную, тоскливо-щемящую ностальгию, вызывая желание предаться воспоминаниям, которых у Стива быть не могло. Поэтому он придумывал их сам. Рисовал мысленно такие вот маленькие, уютные убежища, за порогом которых заканчивалась городская суета и приостанавливалось время — их очень часто держал какой-нибудь еврей или итальянец, где по вечерам в меню — домашнее рагу, а по пятницам и субботам дают концерт местные группы или локальные исполнители. Иногда даже за рояль, гордо занимающий треть скромной сцены, могли пустить кого-то из посетителей — и не дай Господь он вышел просто подурачится, его тогда больше не впустят в этот зал с деревянными стенами, украшенными черно-белыми фотографиями людей в длинных пальто и шляпах, вырезками из итальянского атласа и газет; с темно-бордовыми шторами из тяжелого бархата и свечами в резных позолоченных подсвечниках на столах. Закрывая глаза под урчание музыки, Стив воображал, что он — простой парень из Бруклина и что на дворе тридцатые; что сухой закон едва отменили, а он — молодой и готовый покорять эту жизнь; что они с Баки явились в крошечный уютный corner bar на углу соседней улицы, который бы обязательно назывался «Tony’s Place» или как-то так, и они пьют домашнее, плотное вино из небольшого carafe. Представлял, как распознаёт в своем бокале ноты терпкой вишни и прелой земли, а Баки смеется в ответ, мол, любое вино одинаково на вкус, и это — точно такое же, какое они пробовали на прошлой неделе. Или в прошлом месяце. Или вчера. Фантазировал, ласково стуча по столу в такт музыке, как они сидели в этом ресторанчике, потому что Стиву нравится живое исполнение и хозяин заведения — Тони Росси, а Баки — его молодая дочь Констанс, но он в жизни к ней не сунется, потому что та сосватана за сына таких же итальянских эмигрантов Маркони, а заводить врагов среди тех, у кого всегда за пазухой револьвер, слишком безнадежно и глупо даже для такого отчаянного парня, как Барнс. Иначе говоря, имел Стив ничем не объяснимую слабость перед подобными местами — и охотно позволил себя в такое уволочь. Поэтому не жалел ни капли, сидя по правую руку от Баки, пока слева щебетали, хихикая, Нат и Клинт: они взяли десертный ликер, потягивая его из крошечных стеклянных рюмочек, и норовили залезть в сырную тарелку к Стиву. Тот не жаловался, позволяя. Настроение было потрясающим. И пусть другие гости не были изученными до последней морщины соседями из роджерсовских фантазий: не женщины в простых платьях и платках, не докеры из порта в белесых от соли, пахнущих рыбой комбинезонах, не ремесленники и каменщики, а, хоть и местные, но совершенно незнакомые Стиву люди — чувствовал Роджерс в этих чужих, казалось бы, лицах что-то родное. Находил некое единение с собственным мироощущением. Из угла небольшого зала снова раздался смех — низкий, бархатистый и раскатистый, каким хохочут только сильные, довольные жизнью люди, и Стив очередной раз за вечер обратил внимание на веселящегося, пока тот, улыбаясь, говорил какой-то тост на смеси английского и итальянского, не забывая при этом активно жестикулировать. Этого смуглого, фактурного мужчину Стив заметил сразу, едва переступил порог, и в течение всего вечера не мог забыть об его существовании. Было в этом человеке что-то, вынуждающее снова и снова оборачиваться, следить за тем, как лукаво скалится скуластое лицо, а зубы кажутся еще белее в приглушенном свете помещения; как он тянется через весь стол к тарелке с закусками, как вгрызается в чиабатту, как ловит ртом тягучие нити моцареллы с куска пиццы, щедро сдобренной рукколой и прошутто; как движется его кадык, когда незнакомец глотает вино из бокала. — Дыру в нем прожжешь, — шепотом смеется, пихая Стива локтем под ребра, развалившийся по левую сторону Баки. Что в фантазиях Роджерса, что здесь, в реальности, Барнса не слишком интересовала музыка, или еда, или вино — он пришел поглазеть на девочек, решивших на итальянский лад вырядиться в платья с цветочными узорами и оголить в низком вырезе спи́ны и плечи. Стив отмахнулся, зарываясь ладонью в волосы и откидываясь на спинку стула, жалобно скрипнувшего от его телодвижений. Чуть захмелевший Роджерс отчего-то не становился смелее, только, кажется, принимался еще сильнее краснеть и робеть, то и дело прислушиваясь к разговору за столиком в углу, которого все равно не понимал, но легко вычленял именно его, загорелого впалощёкого красавчика, реплики. Они — эти реплики — вдруг стали громче, раздалось нечто, похожее на ругательство, потом хлопок — будто раскрытой ладонью по дереву — и гогот. Подоспевший к гостям официант, выслушав что-то, торопливо бросился к сцене с улыбкой, перечеркнувшей молодую физиономию едва ли не по диагонали. — Тихо, сейчас Брок петь будет! — раздалось со стороны именно того столика. Стив оглянулся, отмечая оживление в зале: народ заерзал, засуетился, отодвинул от себя тарелки, а напитки подобрал поближе. Он ожидал, что некий Брок выйдет из-за кулисы, но тот неожиданно поднялся из зала: он — и еще трое человек. Не менее — если не самым — удивительным стало то, что Броком оказался тот самый породистый красавец, на которого Стив весь вечер то и дело бросал взгляды, и который, как показалось Роджерсу, тоже ненавязчиво сигналил в ответ. Подойти к незнакомцу прежде мешала не только природная, вышколенная матерью и школьным клеймом дохляка робость, но очень колоритная, разномастная компания этого самого Брока: они все были разные, но удивительно похожие друг на друга, какие-то неуловимо одинаковые. Бугай с росчерком шрама поперек рта, выше и шире Брока, способный потягаться габаритами, вероятно, с самим Стивом, а уж он точно в стандартные мужские параметры втискивался с жутким треском; мужик чуть поменьше первого, но все еще выглядящий, как тот, кто способен разогнать шпану на лестничной клетке своего этажа, просто появившись в дверях квартиры; и молодая женщина с потрясающе проработанной спиной: коктейльное платье на тонких бретельках демонстрировало завидный рельеф плеч. И все они, как по команде, последовали за Броком — он оказался не слишком высоким, как минимум ниже своих крупных, широкоплечих товарищей, и точно ниже самого Стива, однако молодая женщина низкорослой явно не была, но доставала этому горячему брюнету макушкой только до плеча. — Кто этот Брок, местная знаменитость? — тихо шепнул Стив Баки, который, вальяжно откинувшись на спинку, с любопытством разглядывал поднимающийся на сцену квартет. — А я почем знаю? — Ты привел нас в этот ресторан. — Не видел прежде. И потом, уже шепотом: — Тихо, начинается. И правда, когда живописная компания заняла место музыкантов — Стив не успел проследить, как те, что были на сцене прежде, ушли (куда и, главное, почему гостей так легко пустили за инструменты?) — свет в ресторане чуть приглушили, сделав интимнее, и акцентными остались только прожектора у импровизированных кулис. Такой — освещенный софитами, стоящий у микрофона в расслабленной позе, позволяющей оценить и обтянутые черной кожей штанов наверняка крепкие на ощупь бедра, и клубящиеся под черной, расстегнутой на две верхних пуговицы рубашкой мышцы груди и рук, и эту белозубую, наглую улыбку — Брок окончательно и бесповоротно очаровал Стива, уничтожив на месте своим животным, опасным магнетизмом. Роджерс знал, что будет слушать, как завороженный, еще до того, как Брок открыл рот. А уж когда полился мягкий, хриплый бас, вобравший в себя весь итальянский, что называется, вайб — Роджерс все еще был далек от современного сленга: — Put your loving hand out, baby, I'm be-e-eggin. ...то Стив уверовал в существование инкубов. Он готов был протянуть и руку, и ногу, хоть свою, хоть у стула вырвать, у кого угодно, пока этот несносный Брок — сильное, жесткое, гибкое тело, скуластое лицо с черными точками щетины на щеках, наверняка колючих, если коснуться, и хрустящих, если провести ладонью — глядел на Роджерса со сцены лукаво блестящими глазами и скалился белозубым ртом, притопывая ногой и щелкая пальцами в ритм льющейся из-за его спины музыки. Это было неожиданно приятно — напороться на несоответствие ожиданий, потому что друзья солиста не были похожими на людей искусства: и руки, и пальцы у них были совершенно не музыкальные, а военные, какие обычно принадлежат солдатам, полицейским или наемникам — крупные, со стриженными под мясо ногтями, старыми шрамами и следами неравномерного загара. Однако играли они, чуть неловкие и грубоватые, словно кучка гризли — за исключением утонченной ударницы — удивительно хорошо: Стив, пусть и имел сугубо художественное образование, но о музыке, благодаря страсти к старым пластинкам, что-то да знал (предпочитал быть хоть отчасти сведущим в ремесле, плодами которого интересовался) — и мог сказать, что ребята исполнение демонстрировали достойное. Откуда же они взялись такие — запросто вышедшие на сцену, продефилировавшие с таким видом, словно им вовсе и не хочется, будто они делают большое одолжение, «да ну бросьте» и «хорошо, но только один раз» — Стив даже представить не мог, потому что прежде ни в ленте соцсетей, ни на музыкальных каналах с клипами, на которые иногда случайно попадал, ни на обложках тематических журналов этих лиц не видел. Память у него была отменная. Однако не то, чтобы Роджерс особенно активно интересовался локальными исполнителями — мог запросто пропустить. — I'm on my knees when I'm beggin', 'cause I don't want to lose you. Hey yeah, ratatata… — пророкотал в микрофон Брок и резко открыл глаза, безошибочно находя взглядом Стива (это было несложно, они с ребятами сидели прямо у сцены). В этот момент Роджерс кончился в принципе как соображающая ячейка, растворился в голосе, в мягких движениях Брока, пританцовывающего под музыку. Оно — исполняемое произведение — не было оригиналом, скорее какая-то аранжировка — более плавная, тягучая, что ли. Роджерсу нравилось. И он, по собственным ощущениям, покраснел до самых кончиков ушей, а потом этот жгучий, невозможный негодяй имел наглость подмигнуть, и у Стива закончились не слова даже — он и так не проронил ни одного с момента, как Брок запел — а кислород в легких. Роджерс сумел вдохнуть только когда солист, отвернувшись, послал кому-то в зале неопределенный жест рукой. Как, вроде, указал пальцем или типо того. Может, понукая на более активную поддержку, но почему-то это странно царапнуло Стива — хотелось быть единственным, кому этот демон со сцены оказывает знаки внимания. Жаждалось на мгновение представить, что в зале больше нет никого, и Стив — единственный зритель, тот, только для которого поет сей лукавый Дьявол. — I'm holdin' on, I can't fall back, I'm just a con about to fade to black… Черт возьми, как Брок держал микрофон — Роджерс мечтал стать этой бездушной железякой на стойке. Чтобы по его шее скользили жилистые, темные ладони — даже на вид очень крепкие, с широкими запястьями, опоясанными часами на левой руке и золотой цепью с толстыми звеньями — на правой. Следы от таких, если схватят, точно не сойдут пару суток, и Стив представил, как бы на его бедрах растеклись кляксы чужой исступленной страсти. Это было что-то ненормальное — Роджерс не помнил, чтобы хотел кого-то так и с первого взгляда. Когда песня завершилась, Стиву ясно ощутилось, что этого — катастрофически мало, он готов был еще слушать и смотреть, но компания, низко поклонившись, уронила: — Гидра, друзья! И рассредоточилась по залу: женщина собирала цветы (сотрудники, видимо, вовремя подсуетились, начав расхаживать по залу во время выступления с огромными вазами с темными розами, готовые продать будущее подношение артистам любому желающему), а мужская часть музыкального коллектива отправилась на улицу — предположительно, на перекур. Стив, безостановочно следивший за Броком и не осознавая, что пялится слишком откровенно и таким образом безбожно палится, с раздражением и странно колыхнувшей досадой заметил, как проходящего мимо барной стойки солиста поймала официантка. Расстегнутых пуговиц на ее рубашке стало больше — Роджерс это знал, потому что она обслуживала и их столик тоже, и когда эта блондинка склонялась перед ним с Баки, то их было всего две. И бейдж с именем — Мишель. Сейчас же, судя по глубокому декольте, в вырезе которого темную ложбинку меж пухлых грудей Стив наблюдал даже с расстояния своего места, их стало никак не меньше четырех. Официантка что-то щебетала, улыбаясь, Брок улыбался в ответ, а потом она, коснувшись чужого предплечья, подобралась ближе, что-то горячо зашептала на ухо и вложила в карман его джинсов салфетку — наверняка с ее, Мишель, номером. Стив сжал стакан так сильно, что тот чуть не треснул. — Эй, приятель, — со смешком позвал его Баки, отвлекая внимание на себя. — Не хватало нам еще из-за твоего темперамента платить за ущерб посуде. Целостность тары волновала его сейчас в последнюю очередь, а сумма счета — в пред, он был достаточно самодостаточным мужчиной, чтобы покрыть финансово последствия своих действий. Недостаточно самодостаточным он был как раз для такого, для листочка с номером официантки (вместо собственного), и хотел бы тоже мочь и иметь возможность — так. Подойти к тому, кто понравился, коснуться плотной, смуглой кожи, покрытой темными волосками, приблизиться к лицу — ему, в отличие от Мишель, пришлось бы не подняться на носки, а наоборот — склониться, и, если подключить воображение, то можно было представить, как щекотнул бы кончик носа коротко стриженный висок и как ударил бы в лицо теплый, наверняка пряный и острый аромат взрослого, сексуального мужчины; шепнуть что-то глупое, возможно, немного неуместное и даже вульгарное, такое, от чего внизу живота завязался бы узел и сделалось горячо и щекотно; оставить салфетку с номером в заднем кармане джинсов, просунув руку туда таким образом, чтобы на мгновение — на одно короткое и сладкое — можно было ощутить внутренней стороной кисти ягодичную мышцу, и чуть сжать пальцы на скрытой плотной тканью мякоти. Но Стив мог только грозить стаканам уничтожением и зыркать волком со своего первого перед сценой столика. Он даже не заметил, как вернулся Баки — более того, он не успел обратить внимание, когда тот ушел — но армейский товарищ уже шагал к нему с не слишком радушным выражением лица, спрятав пальцы обеих рук в передних карманах брюк. — Они не местные. Не работают в этом ресторане, в смысле, горячо любимы публикой, но выступают исключительно в качестве благотворительности и по собственному желанию. Иногда. — Бак, ты что..? — Да не дрейфь, мелкий, — усмехнулся Барнс, растрепав волосы на макушке Стива и привалившись к тому плечом — от Баки пахло копченым мясом, виски и хорошим табаком. — Не сдавал я тебя, просто сказал, что хочу на корпоратив их. Частные выступления не дают, бармен контактными данными отказался категорически — мол, каприз самих ребят. Даже фамилий не будет. Хочешь я… «… возьму у него номер?» — вот что хотел предложить Баки. Они давно выросли, и Стив уже много лет не был тем тощим задохликом, которого Барнсу приходилось все время выволакивать из драк с расквашенной мордой, а в период активного цветения всех пубертатных прелестей тащить с собой на двойные свидания в качестве друга и «плюс одного». Роджерс и сам уже стал тем, на кого девушки вешались охотно и без всяких стимулов в виде симпатичного товарища, однако прелесть заключалась в том, что вкусы самого Стива со времен его цыплячества не изменились: он что тогда любил хулиганистых и борзых бронзокожих брюнетов, что, видимо, сейчас. — Не надо, — отмахнулся Стив. — Я сам. В конце-концов, не будет же он всю жизнь делать первый шаг ногами Баки — даром, что ноги хоть куда: хоть на полигон, хоть на подиум. Роджерс был даже рад, что он, Баки, совершенно не его типаж — иначе такую дружбу бы испортили. Но ни Брока, ни компании не оказалось ни на улице, ни за столиком. Между тарелок с недоеденной пастой с морепродуктами, брускеттами с томатами и базиликом, кусками пиццы, пустыми стаканами из под лимонада и выпитым до дна кувшином вина обнаружилось несколько купюр — по примерной прикидке Стива, гораздо больше стоимости содержимого стола с поправкой на целостность блюд и напитков. Мишель достались слишком хорошие чаевые. А еще возможность трогать Брока, улыбнуться ему — и чтобы он улыбнулся в ответ. Черти ж вас дерите. Стив вздохнул, сердясь на самого себя — по собственной глупости, нелепой нерешительности, из-за страха внутреннего мальчишки, худого, костлявого и несуразного, неуверенного в себе (даром что нынче жмет от груди цельный свой вес, а приседает — с полуторным) упустил такой… экземпляр. Впервые за столько времени в Роджерсе действительно что-то шевельнулось — то, что Стив считал давно уже погасшим, увядшим, но оказавшимся способным вспыхнуть от одного голоса и взгляда. Он вздохнул, потер ладонями лицо. Так, у него было как минимум это их странное название — Гидра. Стоило начать хотя бы с малого. *** Это оказались ФЕМАвцы — все четверо, и даже девушка, это Стив выяснил примерно на пятый день поисков (в течение которых он умудрился посетить тот ресторан дважды — и оба без успешного результата в виде сидящего за столиком в углу Брока, пусть даже и со своими товарищами), прошерстив весь интернет по запросу «музыкальный коллектив Гидра в Нью-Йорке». Изначально он вообще не нашел ничего — на улицах они не выступали, на чужие отметки не попадали, постов с их упоминанием не было. Только каким-то чудом, случайно совершенно, наткнулся на давно заброшенный блог некоей барабанщицы, в которой тут же признал леди в красном платье — и по ее последним публикациям смог выяснить, где та работает. Дальше как по нотам — нужный департамент в Нью-Йорке был один-единственный: несколько кликов, поиск по фото, имени, и вот он, сумев отыскать профиль Брока Рамлоу (так вот какая у него фамилия) на FaceBook, завис курсором мыши на иконке с облачком диалога, не решаясь написать. Он чувствовал себя каким-то сталкером — эти ребята, Гидра, ведь намеренно дали сотрудникам ресторана указания: контактными данными не делиться, имя-фамилию не говорить, сводничеством не заниматься. Одно дело, если бы Стив подошел к Броку — еще там, в ресторане — лично, предложив обменяться контактами — и это было бы предложением, от которого Брок, в случае нежелания заводить знакомства, мог отказаться. А так, выходит, Роджерс навязывался, вторгался в личное пространство. С другой стороны — что помешает Броку просто его проигнорировать, если тот не захочет чатиться? Мысль была разумной. И совершенно бесполезной. А он наверняка и не захочет: у Стива на аватарке — работа французского художника, практически пустой профиль и лишь несколько человек в друзьях: из настоящих, с которыми действительно общаешься и взаимодействуешь на регулярной основе, а не тех, что добавляешь ради большой цифры и видимости не-одиночества. Роджерс несколько раз открыл пустой диалог, ладони зависли над клавиатурой. «Привет, это Стив, я был в «La Vigna Rossa», когда ты пел там в прошлую пятницу». Да мало ли сколько там было людей, откуда Брок знает, какой из них всех — Стив, если у Роджерса даже фотографии на аватарке профиля не стояло. Может, установить? Ну нет, анонимность своего профиля Стив отчего-то берег — по одному ему известной причине. Не воспринимал он соцсети как инструмент именно социального взаимодействия, не хотел наделять своей личностью пустой нематериальный объект, где вместо органического содержимого — единицы да нули, не желал дарить этой пустоте свое лицо. Может прислать вдогонку селфи? Это совсем нелепо и попахивает… маньячизмом? Как оно нынче называется? Стив рассерженно вдохнул, шумно выпустил воздух, надувая щеки, стер сообщение. «Привет, мне понравилось как ты поешь» «Привет, видел тебя в «La Vigna Rossa», но не решился подойти и взять номер, ты так неожиданно пропал» «Привет, ты мне понравился, не хочешь встретиться?» Нет, нет и нет — все не то. Стив начинал паниковать. И злиться на самого себя за эту неуместную, недостойную взрослого, прагматичного мужчины реакцию. Роджерс печатал что-то и, поразмыслив, что оно недостаточно или наоборот — чересчур, стирал снова. А потом решил сделать перерыв на сам профиль Брока, поглядеть на снимки, на посты. Аккаунт не был загроможден всякой чушью, производил впечатление человека занятого, много работающего, но обеспеченного: уверенного, жесткого и крайне харизматичного. Фотографии с отпуска, с берега моря — Европы, кажется, пара снимков с псом, работа, семья, те самые музыканты-Гидровцы: леди в красном, только в спортивном костюме, и здоровяк со шрамом на лице. Стив только сейчас, поймав себя на мысли, что нет фотографий с партнером, испытал сначала какое-то огромное, головокружительное облегчение, а потом запоздало накрывшую его панику — Брок вообще мог быть женатым, заняты́м, а Роджерс тут так глупо исстрадался по нему, по человеку, которого видел лишь единожды и которого — почему-то — не пожелал отпустить и забыть. Роджерс какое-то время разглядывал аватарку с уже изученной вдоль и поперек, невыносимо харизматичной улыбкой, в рабочей форме, делающей его не менее сексуальным, чем рубашка и штаны, в которых Брок был наряжен в ресторане, неизбежно испытывая самообладание Стива на прочность, когда заигрывал с микрофоном и почти касался его губами. Роджерс открыл диалог в последней попытке пересилить себя ради шанса, занес руки над мигающим курсором ввода. Но тут иконка справа от миниатюры аватарки Брока загорелась зеленым, оповещая об онлайне пользователя, и Стив, по-мальчишески испугавшись, захлопнул ноутбук. Сердце колотилось так, словно он собирался пригласить на выпускной королеву школы. Стив метнул взгляд на зеркало и обнаружил там лохматого, почему-то помолодевшего мужчину с совершенно дикими глазами, провел ладонью по гладко выбритой щеке. А потом согнулся, спрятал рот в ладонях. И расхохотался. *** Ко дню рождения Стива, которое наступило спустя две недели после того эпохального концерта Гидры, это уже стало ежедневной традицией: являться в «La Vigna Rossa», занимать столик, соседствующий с тем, что ютился в самом углу зала, и наслаждаться музыкой в надежде на то, что снова доведется услышать тот самый чарующий голос — не менее чарующий, чем его обладатель. Но то ли они каждый раз умудрялись разминуться, то ли Брок действительно ни разу не посетил ресторан за все это время, но Рамлоу Стив так и не встретил. Ему даже в какой-то момент почудилось, что весь персонал знает, зачем Роджерс сюда является, подспудно догадался и теперь глядит со смесью умиления и жалости. Досаждать им Стив тоже не стал — еще тогда сотрудники дали понять Барнсу, что своего таинственного музыканта не сдадут. Что ж — ладно. — Эй, мелкий, — позвал его Баки, уже опрокинувший в себя несколько рюмок амаро, захмелевший — и от того улыбчивый и добродушный. Он развалился на привычно соседнем от Стива месте, то и дело норовя закинуть на него руку и усердно потираясь коленями — безо всякого романтического умысла, просто Барнс сам по себе был крайне тактильным и охочим на ласку. — Будешь сидеть с такой понурой мордой, и я прокушу тебе ухо. Не явился — и черт с ним, ну? У тебя же праздник. Вид у Баки в целом был донельзя довольный, почти заговорщический, и выжидающий — этого диапазона эмоций с лихвой хватило бы им двоим. Стив вздохнул, потерев лицо и оборачивая его к Барнсу: Роджерс ведь действительно до последнего надеялся, еще когда бронировал тот же самый стол, на том же самом месте в первом ряду у сцены, что, может, в день рождения ему повезет. Он давно вырос из того нежного возраста, когда надеешься на чудеса, но продолжал, если признаться, верить в них хотя бы на Рождество — этого было не отнять, отражайся в зеркале хоть худосочный мальчишка Стив с оборванными штанинами на коленках и мечтающий о дружбе (это, кстати, сбылось — ему подвернулся Барнс), хоть мистер Стивен Грант Роджерс, жаждущий — теперь — любви. И пусть за окном не ревет стужа, но Роджерс честно вел себя хорошо — даже в тех ситуациях, когда, по словам самого Баки, вести себя таким образом категорически не стоило: в очереди с охамевшими наглецами или, например, за рулем в пробке. Он не просил о многом: лишь еще один вечер и ещё одну песню. — Ты прав, — вопреки внутреннему раздраю согласился Стив и поднял бокал, аккуратно придерживая тот за тонкую стеклянную ножку. — Черт с ним. — Наш человек! — подхватил Баки, а за ним и все прочие, разделившие со Стивом этот вечер его неизбежного движения к линии будущего, которое в детстве казалось горизонтом, а сейчас… — Пьем! — звонко провозгласила Наташа, не позволив закончить мысль и умудрившись даже в итальянском ресторане американского города остаться чистокровной русской, балующейся исключительно водкой. Тосты и поздравления пошли по второму кругу, подарки в красивых упаковках, вопреки просьбе Стива ничего не дарить, покоились на полу около ножки стола — на нем самом они занимали слишком много места, ибо в этот раз товарищи расщедрились исключительным образом, особенно Романова (имела она странную склонность к каким-то исполинским габаритам, и коробок это тоже касалось). Все, кроме подарка Баки — Стив ненароком предположил, что хотя бы он внял просьбе лучшего друга и не стал безбожно смущать Роджерса размахом своей щедрости — как, например, Тони! — но Барнс поспешил его заверить, что и он, мол, желание именинника проигнорировал в угоду его, якобы, счастью, и что презент будет позже — курьерская служба задерживается. Роджерс вздохнул, с сердитой нежностью обвел лица своих друзей — хотя уж в данный момент они точно не норовились пакостить и идти наперекор зануде-Стиву (прямая цитата Старка, между прочим). И всё-таки действительно — хорошо. Оно таким оставалось ещё порядка получаса, в течение которых Баки умудрился дважды отлучиться под предлогом природной нужды: Тони пошутил на счет повышения риска простатита у мужчин после тридцати, на что Нат с ухмылкой заметила, что это Старк среди всех присутствующих наиболее близок к профилактике соком чистотела. Клинт же попросил отвалить от лучшего друга именинника хотя бы сегодня, и на этом обмен подколками был благополучно завершен. Барнс подозрительно молчал, скалился и ухмылялся, но продолжал время от времени проверять мобильный. В очередной такой раз он вышел — и ровно через пару минут зал погрузился в приглушенный, почти интимный мрак, разбавляемый только источниками локального освещения у стремительно покидаемой музыкантами сцены. — Куда опять делся Барнс, — шепотом возмутился Стив, озираясь, и у него сложилась впечатление, словно все присутствующие в курсе происходящего — кроме него самого. На сцену из-за кулис начал неспешно выползать другой музыкальный состав, и, без труда узнав леди в красном и шрамированного, Стив не поверил своим глазам. — Да не может этого… — Может, мелкий, — на плечо Стиву громко опустилась тяжелая ладонь — благо, хоть живая, органическая, своим металлическим суперсовременным нано протезом Барнс мог металл гнуть при желании. Приказ наслаждаться шепнули уже в самое ухо, и, кажется, Баки снова поздравил Стива с днем рождения, но Роджерс уже не слушал. Он весь — слухом, телом, всем своим существом — обратился к сцене, к человеку, на первую ее треть вышедшему и занявшему свое место у микрофона. — I wanna be your slave, I wanna be your master, — полилось из колонок хриплым, раскатистым басом. Это снова была какая-то аранжировка, медленнее и спокойнее оригинала, но Стив не обратил бы внимания, даже если бы Брок спел a cappella. Потому что смотрел только на него, на этого искусителя — и не на фотографию профиля, пугаясь, как заяц выстрела, зеленой точки онлайна, а вот так, наяву. Более того — Брок смотрел в ответ и, Роджерс мог поклясться, не отвернулся ни разу. — I wanna touch your body, so fucking electric… Стив бы позволил ему все: тем более, кажется, этот Дьявол во плоти умудрился коснуться глубже, добраться сквозь ребра до самой души. — Как ты уговорил… Где ты его нашел вообще? — шепотом спросил Стив у Баки, не отрывая взгляда от Брока, который продолжал вещать о том, что нарисовал бы его лицо, будто Роджерс — его собственная Мона Лиза. Это были просто слова песни. Но Стиву стыдно и до щекотки внизу живота хотелось верить, что выбор репертуара был обусловлен… чем-то. Чем-то таким, что Брок жаждал бы разделить с Роджерсом в той же степени, что и сам Стив. — Не я его нашел, — весело хмыкнул в ответ Баки. — А он — меня. — Что?.. — Стив не мог, не хотел отрывать глаз от Брока, прожигающего его взглядом так, что Роджерс ощущал этот жар на коже как вживую, словно стоял у открытого огня кусачим от морской соли, теплым августовским вечером. Но пришлось — настолько его поразили слова Барнса. — I wanna make you love me then I wanna leave ya… Брок, как показалось Стиву — или малодушно, эгоистично хотелось, чтобы оно так было — отпустил его взгляд неохотно, с ревнивым скрежетом, сверкнув чуть заостренными резцами клыков за мгновение до того, как Роджерс отвел глаза. У Роджерса от этого странного собственнического жеста там, под парадной рубашкой, все пошло мурашками, покрылось толстым и чувствительным слоем, готовым лопнуть от малейшего касания, обнажая голодное до ласки нутро. — Я больше ни черта тебе не скажу, Стиви. Должен же ты хоть что-то сделать сам, — оскалился Баки. Стив ненавидел его и одновременно обожал в этот момент. — Cause I'm the devil who's searching for redemption… Роджерс к концу песни сумел каким-то чудом удержаться на месте, откинувшись на спинку стула и чуть разведя в стороны колени. И остался сидеть даже: когда Брок дотянул последнюю ноту ласковым урчанием; когда он мягко, почти хищнически спружинил со сцены; когда двинулся к Стиву под вниманием уставившихся на него разномастных пар глаз, смотревших с разной степенью восхищения, недоумения, предвкушения и забавы; когда оказался прямо у их стола, якобы небрежно опершись об столешницу вытянутой рукой. Все это время Роджерс сохранял одну позу, внимательно следя за подбирающимся к нему хищнику. Вскинул подбородок, когда Брок подошел совсем вплотную и чуть склонил голову набок, оголяя перед жадным взглядом Стива одну сторону шеи. А ещё вот так, на расстоянии в несколько дюймов, стал явственно ощутим его, Брока, запах, и у Роджерса от концентрации желания в нем потемнело в глазах и закружилась голова. — Прости, что не Happy birthday, — ласково пророкотал Брок, игнорируя женский трепет и мужское недоверие за их столом — только Баки был в восторге и наблюдал за всем со смесью веселого ужаса и восторженного, почти детского любопытства. — У меня совершенно ужасно выходит breathy voice. Вот теперь Стив поднялся — расчетливо и неспешно, почти проехавшись своей грудью по броковской. — Ты так считаешь? — хмыкнул Роджерс, краем глаза заметив, как Баки едва не прыснул в кулак. «Знаю, дружище». Стив чувствовал, что выглядел отчасти нелепо, словно в каком-то малобюджетном фильме с претензией на драму; как в костюме — хорошем, добротно сшитом, но совершенно Роджерсу не по фигуре. Поэтому, подержав это выражение холодного интереса, расслабился, чуть улыбнулся: так, как умел и как чувствовал, а не так, как, по предположению Стива, стоило вести себя с людьми броковской породы — горячими, притягательными и наглыми. Брок внезапно потеплел и следом облизнул свои невыносимые губы, сверкнув желтыми глазами в интимном свете ресторанных бра. Рамлоу осторожно коснулся руки Стива — Роджерса продрало до самой глотки болезненно-сладким импульсом —, погладил косточку запястья и переплел свои пальцы — с его. — Пойдем, именинничек, — с шутливым вызовом шепнули ухмыляющиеся, наверняка привыкшие покрикивать четкие, по военному жесткие приказы губы, и Стив потянулся за этой просьбой, за этим стальным призывом, проплыл, как рыба сквозь рифы, между столами к незамеченному прежде Стивом, скрытому под портьерой помещению. А потом за его спиной шепотом щелкнула дверь, и черная тишина сожрала коротко стриженный затылок и плечи с натянутой на них тканью. — Мы будем… без света? — неловко обронил Стив, а потом даже порадовался практически отсутствующему освещению, когда до него дошло, что он спросил и на что не то, что жирно намекнул, а прямым текстом провозгласил. Будем без света что? Ты совершенно безнадежен, Стив Роджерс. Но Брок, видимо, не углядел во фразе Стива никакой неловкости, либо нашел ее забавной — или очаровательной, на крайний случай, как хотелось бы самому Роджерсу — потому что его голосом из тьмы произнесли: — Ни в коем случае, сладкий. Я хочу видеть, как ты покраснеешь до самой груди. Уверен, у тебя и соски тоже алеют при возбуждении. Стив замер, скованный ринувшимися по хребту мурашками, и, пока он медленно приходил в себя, наяву представив, как и под каким ракурсом Брок будет наблюдать за алеющей роджеровской шеей, мрак комнаты разогнало мягкое, почти ласковое свечение. Свет был совершенно ненавязчивым, источники находились по углам небольшой, но очень уютной комнатки, оказавшейся рабочим кабинетом, судя по большому столу из темного дерева, стулу подле него, дивану у стены и книжному шкафу. Над ним — над диваном — висела огромная картина. Не репродукция, живое полотно. Масло. Стив и заметил-то ее, обратил на внимание, только чтобы не смотреть на Брока — не потому, что не хотел, а чтобы хоть как-то скрыть свое смущение. Дать себе крошечную передышку, чтобы не сойти с ума от чувств, не потерять голову в ожидании удовольствия, которое — Рамлоу совершенно непрозрачно намекал на это просто тем фактом, что привел его сюда — Роджерса ожидало. Стив сразу распознал в мазках крепкий, уверенный талант художника, помноженный на многолетний навык. В картине чувствовался характер и душа. Виноградник в закатном свете догорающего лета: увитые лозами арки и деревянные решетки, теплая дымка, золото на листьях. Штрихи были свободные, почти небрежные, но уверенные, очень чувственные. Как и сам Брок, который, за руку подведя Стива к дивану, развернул его к холсту спиной и легким толчком вынудил сесть. Картина опустившегося на колени Брока определенно нравилась ему больше, хоть и вызывала какое-то дикое, почти мальчишеское смущение. Рамлоу опустил руки Стиву на колени, повел ими выше, к бедрам, разглаживая ладонями складки на джинсах. Прижался лицом к животу, потерся, жадно втянул воздух. — Что ты… — Тише, ласковый, — мурлыкнул Брок. — Я обещал накормить тебя, но как на счет того, чтобы ты — меня, м? Рамлоу принялся осторожно расстегивать рубашку, и когда подушечки ненароком — ненароком ли? — касались обнаженной кожи живота, под которой мгновенно напрягались мышцы, выстраиваясь в стройный ряд кубиков, Стив глушил короткие, почти просящие стоны, плотно сжимая губы. Что же с ним творилось — Брок ещё ничего не сделал, но Роджерс уже плавился, сходил с ума под этими пальцами, невольно подаваясь бедрами навстречу, продлевая касание, выпрашивая его. — Крепок и силен, — восхищенно выдохнул Брок, расправившись с пуговицами, широко и мокро лизнул Стива по косой мышце пресса, оценив жадными, блестящими от исступления глазами обнаженные грудные мышцы. — Краснеешь даже сосками, как и я говорил, — пророкотал он. — Где же ты прятался от меня все это время? Но Стив не мог ответить — да вот же, тут, в этом ресторане, и напротив твоей страницы в соцсетях! — потому что губы его дрожали от нетерпения, он боялся, что если раскроет их, то не удержит этот жалобный всхлип за губами. Звон пряжки ремня и последующий вжик молнией ощущались как приговор, за которым уже всё — только голову на плаху. У Стива дрожали бедра, когда он приподнял их, позволяя стянуть с себя джинсы вместе с бельем, и потерялся в пространстве и времени, когда Брок прошелся упругим, чуть шершавым языком вдоль влажно шлепнувшего по животу члена. На ткани боксеров темнел огромный мокрый развод, капля смазки блестела и на головке в щелочке уретры, которую Брок тут же жадно собрал, впившись пальцами в напряженные ляжки. И Стив не выдержал, взвыл, вцепившись в спинку дивана за своей спиной, потому что не знал, куда ему деть руки. Брок будто намеренно дразнил его — вылизывал, как саму нежную девственницу, перебравшись выше, на грудь — и Стиву бы испытывать по этому поводу разочарование, но он мог лишь безостановочно дрожать и приглушенно всхлипывать, потому что даже так оно было остро и сладко. И губы эти, которые недавно пели для него со сцены, а сейчас исполняли совершенно невозможную композицию на теле Роджерса. Всего одна пара рук и один рот, но ощущения были такие, словно Стива облепило какое-то мифическое существо — не к месту вспомнилось название их коллектива, ну точно — Гидра, потому что Брок был везде, подобно щупальцам, и был неумолимым, таким, словно имел на это полное право, словно владел Роджерсом персонально и полно, без права передачи. Поцелуи-укусы на шее, которую Стив покорно открыл, откинувшись затылком на спинку, ощущались как метки — и Роджерс хотел их, впитать, оставить лично себе, присвоить их — коже, а Брока — себе, носить на себе эти опознавательные знаки, маркеры принадлежности, чтобы они не достались больше никому. — Не сдерживайся, — попросил Рамлоу и, оттянув мочку, подул на след своих зубов, из-за чего Стив вздрогнул, задрожал, удержавшись на острие иглы только за счет силы воли — ему не хотелось позорно финишировать раньше времени, прежде, чем Рамлоу бы попробовал его: взял в рот изнывающий от отсутствия внимания член, под налившейся головкой которого натекла уже небольшая лужица густого предэякулята. Стив почти заорал, когда Брок, нырнув вниз, проглотил его, решив, что уже достаточно, и пропустил сразу в горло. Одна рука сама собой скользнула вниз, зарываясь пальцами в жесткие от геля для укладки волосы, сжали. Рамлоу оказался очень чувствительным к реакции тела Роджерса, на каком-то интуитивном уровне предсказал, чем грозит его пассаж, и выпустил член Стива, крепко пережав кольцом пальцев у основания. Стиснул, проведя тисками ладони по стволу, и ласково укусил в нежное местечко рядом. — Я, конечно, голоден до тебя, Стив, но предпочту наслаждаться трапезой. Темная колючая щетина, которой Брок потерся о Роджерса, не раздражала, а заводила еще сильнее, хотя казалось бы — куда ещё. Он чередовал эту пытку — сначала обнимая член Стива своей тесной горячей глоткой, пропуская глубоко, до самого основания так, что можно было, упершись носом в светлые, укороченные триммером паховые волосы, лизнуть яйца, а потом снова сжимая рукой, не позволяя финишировать, закончить, провалится в этот шторм с головой. Не разрешая Роджерсу утонуть под валом удовольствия, не давая им захлебнуться. Однако Стив и без того захлебывался — стонами, криками и скулежом, делая так, как попросил Брок — не сдерживаясь в демонстрации своего наслаждения. Где-то на задворках сознания успела мелькнуть мысль, что он, вероятно, очень громкий, и что их могут услышать там, в зале. Но Стив не слышал ничего, кроме собственного пульса — хотя что он мог услышать в таком состоянии? — ни музыки, ни голосов, хотя музыканты, вроде, начали играть следующую композицию, когда они с Рамлоу уходили. — Тут полная звукоизоляция, — утешающие шепну Брок, и Стив не задумался, откуда ему об этом известно. Движения любовника ощущались уверенными, тот явно подходил к процессу с полной самоотдачей и знанием дела — и эта мысль, хоть и не должна была, но отозвалась жгучей иглой ревности. Стив был жутким собственником. Он не хотел делиться этим лукавым, соблазнительным Дьяволом во плоти ни с кем. Роджерс не успел завершить эту мысль, потому что, оказавшись на гребне волны и ожидая того, что Брок снова сбросит его вниз, на гладь, он ощутил, как затряслось все тело, как запульсировали все мышцы разом — и он завыл, закричал, заскулил, кончая Рамлоу в глотку, кормя его, как этот паршивец и хотел, и наверняка до боли оттягивая отросшие черные пряди на макушке. Он выпал из сознания, вывалился, просто кончился, пока Брок вылизывал его, собирая вкус кожи и пота, аккуратно заправляя член в трусы и неспешно возвращая на место джинсы. — Вку-у-усный, — протянул Брок теми самыми интонациями, которыми вещал со сцены о том, как хотел бы прикоснуться к телу Стива. Все тело размякло, но Роджерс все равно собрался, напрягся, игнорируя протесты кажущегося теперь желейным тела, и потянулся рукой к штанам Брока. Рамлоу перехватил ее осторожной, но крепкой хваткой, ухмыльнулся, обнажая оскал. — Мы вместе финишировали, красавчик. И склонился к нему, целуя глубоко и крепко, не встретив никакого сопротивления. Собственный вкус не ощущался противным или просто неприятным, потому что он был со вкусом губ Брока тоже. — С днем рождения, Стив Роджерс. Стив вздрогнул, улыбнулся вдруг широко и смущено. Они собрались, как смогли, в тусклом свете поправили внешний вид, но каждый, кто встретит их в зале, поймёт, чем эти двое здесь занимались — и почему-то от этой мысли в Роджерсе с гордостью зарокотал тот самый жадный собственник. — Ничего, что мы здесь… — Стив не закончил фразу, потому что голос вдруг сорвался в хрип, утонув в нежно-снисходительном смешке Брока. — Это ресторан моего дяди. И кабинет тоже. Считай это подарком от него — небольшой хаос нам простителен. — Хорошо. Стив замолчал, желая сказать хоть что-то, завязать диалог, но слова, как назло, ни в какую не хотели складываться в осмысленные предложения. Брок, заметив, видимо, его растерянность, сжалился, выдал первым: — Напиши мне, Стив. Роджерс сначала опешил, но потом Рамлоу, рассмеявшись, кивнул куда-то в область промежности Роджерсу, и тот обнаружил в переднем кармане джинсов записку. Что ж, теперь у него был повод не шарахаться в панике от огонька онлайна Брока. И приходить почаще в «La Vigna Rossa» послушать горячо любимого исполнителя. Чудеса всё-таки случались. Особенно на день рождения.