Unraveled

Андреа научилась хорошо притворяться. Притворяться, что эти послеобеденные часы — это тепло — означали для них обеих одно и то же. Притворяться, что приглашение в гости, доверие, с которым ей поручали список покупок Миранды, помощь Кэролайн в успокоении нервов перед концертом и выслушивание развивающихся критических замечаний Кэссиди по поводу Подиума — всё это равносильно тому, чтобы её признавали. Она не была чужой для близнецов. Даже наоборот. Она была рядом с ними уже несколько месяцев — на каникулах, при выполнении домашних заданий, помогая Кэссиди искать винтажные вещи от Вивьен Вествуд для школьного проекта. Они звали ее по имени, ласково закатывали глаза, писали ей, когда заканчивалось овсяное молоко. Андреа была частью их жизни. Просто она не была частью их семьи. Пока нет. Может, и никогда. И теперь, спустя почти год, ей начинало казаться, что она слишком долго стоит в дверях — ее радушно принимают, но так и не приглашают войти. Она выключила духовку и прислонилась к столешнице, чувствуя, как в груди перехватывает дыхание, как это часто бывает в последнее время. Не больно, не тревожно. Просто тяжело. Как будто лёгкие стали на два размера меньше. Она замерла. Подождала, пока пройдёт. Это всегда проходило. Миранда накрывала на стол в другой комнате — как всегда, на три персоны. Андреа уже привыкла к этому ритуалу. Она помогала готовить, а Миранда раскладывала еду по тарелкам. Кэссиди спускалась вниз, жалуясь на запах тимьяна. Кэролайн спрашивала, не хочет ли Андреа остаться и посмотреть фильм. Иногда она соглашалась. Иногда Миранда бросала на неё взгляд, который говорил: «Не сегодня». Сегодняшний вечер ещё не был решён. Она медленно отпила воды, затем снова потянулась за лимоном. Из столовой донёсся непринуждённый голос Миранды: — Ты тихая. Андреа слегка улыбнулась: — Я думаю, как сказать тебе, что, возможно, скоро мне придется больше путешествовать Это привлекло её внимание. Миранда вернулась на кухню, её брови слегка нахмурились, выдавая беспокойство: — Путешествовать? Андреа посмотрела на эту кухню, на лицо Миранды и почувствовала себя… опустошённой. — Повышение было… это большое событие, — тихо сказала она. — И это означает больше независимости. Я буду руководить собственным разделом. Но это также означает больше командировок. Возможно, за границей. Миранда по‑прежнему смотрела на неё непроницаемым взглядом. Это выражение, которое Андреа раньше принимала за безразличие, но теперь знала, что это не так. Оно означало, что она обдумывает ситуацию. — Как часто ты будешь уезжать? — Я пока не уверена, — сказала Андреа. — Всё ещё в процессе. Они хотят встретиться на следующей неделе, чтобы обсудить детали — возможно, это будет обзорная статья о женщинах в печатных СМИ в разных регионах мира. Наступила долгая пауза. Такая, что заполняла комнату, как туман. Миранда слегка повернула голову, и Андреа увидела, как стена тихо и эффективно восстанавливается кирпич за кирпичом. Андреа потёрла грудь, не задумываясь, просто пытаясь унять давление, которое в последнее время появлялось всё чаще. Она даже не помнила, когда это началось. И усталость тоже. И головокружение, которое иногда накатывало после обеда, как раз когда она забывала поесть. Миранда скосила взгляд на её руку: — Ты часто так делаешь. Андреа опустила руку: — Ничего такого. Наверное, я просто устала. — Устала от успеха, — сказала Миранда, и её голос прозвучал резко. Непреднамеренно. Но это задело Андреа. Она ничего не ответила. Она ненавидела это — эту борьбу между «посмотри на все, чего я добилась» и «разве я не имею права хотеть и этого тоже?». Она хотела, чтобы Миранда обнимала её по ночам. Она хотела, чтобы за столом без колебаний ставили четвертую тарелку. Она хотела чувствовать себя частью семьи, не спрашивая, так ли это. Но сейчас — сейчас она, возможно, полетит в Берлин на две недели в марте. Она, возможно, пропустит концерт Кэссиди. Она, возможно, не будет здесь на следующий день рождения Миранды. И что еще хуже: ей казалось, что ее тело что-то от нее скрывает. Что-то приближалось. Она не знала, что именно. Но это было похоже на то, как будто она стояла на гребне волны, которая еще не обрушилась. — Мне пора идти, — сказала Андреа, внезапно почувствовав усталость. — В последнее время ты часто так делаешь, — сухо сказала Миранда, но не стала спорить. Она редко спорила. И, как всегда, проводила её до двери. На пороге Андреа обернулась. — Ты же знаешь, что скоро год, как мы вместе. Взгляд Миранды смягчился. — Знаю. Андреа скрестила руки на груди, стараясь говорить непринуждённо. — Ты собираешься отметить это событие с твоей обычной долей сентиментальности? Сухим кивком и подаришь мне скрепку? Губы Миранды слегка дрогнули в нежной улыбке. — Я бы ограничилась лёгким вежливым кивком. Без скрепки. Андреа задержалась в дверях, не застегнув пальто, и её сердце билось громче, чем следовало. Она хотела спросить: Можно я останусь на ужин? На ночь? Навсегда? Но слова застряли где-то в горле, в подвешенном состоянии. Поэтому она наклонилась, нежно — почти робко — поцеловала её и прошептала: — С почти годовщиной. А потом ушла. Пальто развевалось за её спиной, а в груди всё ещё чувствовалось сдавливающее ощущение. Её шарф остался на спинке стула. Опять. И Миранда его не тронула. Но когда Андреа вышла на холод, в город, который по-прежнему не казался ей своим без объятий Миранды, она начала задаваться вопросом, хватит ли когда-нибудь одного лишь желания.

***

  В конце недели Андреа снова сидела за рабочим столом, её пальцы порхали по клавиатуре, а рядом остывал нетронутый третий за день кофе. В редакции было шумно, как обычно — звонили телефоны, кто-то ругался у принтера, гул амбиций вибрировал над каждым столом. И она процветала в этом, по крайней мере, в теории. Наслаждаясь успехом статей о Саксоне, отвечая на письма редакторов, которые раньше забывали ее имя, предлагая новые идеи с остротой и легкостью человека, наконец-то достигшего успеха. Но за всем этим что‑то скрывалось. В то утро она проснулась уже уставшей — уставшей до мозга костей, как будто её окунули в цемент. Болели суставы, в груди снова сдавило, а в горле началось какое‑то странное першение, не совсем похожее на боль в горле, но очень близкое к ней. Она списала это на стресс. На то, что работала допоздна. Но теперь, спустя несколько часов, её пальцы затекли от долгого нажатия на клавиши, а когда она переводила взгляд с экрана на телефон, перед глазами на секунду всё расплывалось. Она моргнула, потёрла виски, а затем снова сосредоточилась. «Продолжай», — мысленно приказала она себе. Ее редактор заглянул, чтобы — в очередной раз — поздравить ее с продолжающимся успехом статьи о Саксоне, и Андреа улыбнулась, пытаясь сказать что-нибудь остроумное. Но ее голос сломался на полуслове, став сухим и тонким, как бумага. Она прочистила горло и отшутилась: — Извините, вчера слишком много говорила. Много интервью. Он кивнул и пошёл дальше. Она заставила себя встать и пойти в комнату отдыха за водой. Ноги словно принадлежали не ей. Пол был слишком далеко внизу, свет — слишком ярким. Она схватилась за край стойки и вдохнула через нос. «Ничего страшного. Я в порядке. Просто устала. Просто вымоталась. Вот и всё», — повторила она про себя. Тем не менее, вернувшись за стол, она не удержалась и прижала руку к груди — прямо над грудиной, — где снова ощущалось давление. Тупое. Низкое. Не то чтобы больно, но как будто тело к чему‑то готовилось. Её телефон зажужжал. Миранда: Не забудь, что ты обещала принести сегодня десерт. Ничего слишком сладкого. Что‑нибудь приемлемое. Андреа слишком долго смотрела на сообщение. Ей нужно идти. Она хотела пойти. Но даже поднять руки, чтобы напечатать ответ, было всё равно что тащить их по воде. Но она всё равно написала: Андреа: У меня как раз есть кое‑что. Скоро увидимся. И вот она сидит посреди яркой, шумной редакции, в окружении суеты, шума и похвал — и чувствует себя совершенно не в своей тарелке. Что‑то было не так. Андреа постучала локтем, прижимая коробку из пекарни к бедру; пальто было слишком теплым, дыхание — слишком поверхностным. Она могла бы воспользоваться ключом. Но что-то в этом вечере — тяжесть в конечностях, давление в груди — заставляло ее чувствовать, что постучать — более безопасный вариант. Более вежливый. Так меньше риска. Через несколько секунд Миранда открыла дверь, окутанная мягким шёлком и прохладой. Она молча посмотрела на Андреа, окинув её взглядом с головы до ног, ничего не упуская из виду. — Ты опоздала, — ровным голосом сказала она. Андреа устало улыбнулась: — Мне пришлось искать что‑то, что не оскорбило бы твой вкус. Миранда отошла в сторону, оставив дверь открытой. В таунхаусе было тепло, чисто и тихо, и Андреа старалась не показывать, как сильно ей это нужно. Она прошла на кухню и аккуратно поставила коробку на столешницу. Руки слегка дрожали. Она задержала их на мраморной поверхности чуть дольше, чем нужно. Миранда ничего не сказала. Она просто двигалась по кухне, как всегда, складывая льняную салфетку, поправляя вазу, которая и так стояла ровно. Её присутствие наполняло комнату, но не давило на неё. Миранда бросила на неё взгляд, не моргнув. Она с тихим звоном опустила вилку на стол, её движения были точными и размеренными. — Надеюсь, ты не забываешь дышать, спасая мир, — сказала она наконец низким, но ровным голосом. Андреа с трудом сглотнула, её пальцы слегка сжались на столешнице: — Я не пытаюсь вызвать у тебя реакцию. Миранда встретила ее взгляд через кухню, удержала его на мгновение дольше, чем было комфортно. Затем она отвернулась и взяла бокал для вина. Налила себе. Потом еще один, тихо поставив его рядом с рукой Андреа. Она не подтолкнула его к ней. Просто оставила там. Это было… нежно. Не разрешение. Не ожидание. Предложение. Андреа почувствовала, как внутри неё что‑то дрогнуло. Она ждала, что Миранда заговорит. Задаст вопросы. Предложит что‑то. Вместо этого Миранда шагнула вперёд и легонько коснулась запястья Андреа — это был короткий жест, призванный успокоить. Она смотрела на Андреа спокойно и уверенно. Она повернулась, открыла ящик, достала две тарелки и аккуратно поставила их на столешницу. — Сначала мы съедим десерт, — сказала она, избегая взгляда Андреа. Затем, как ни в чем не бывало, добавила: — Я расскажу девочкам. У Андреа перехватило дыхание. — О нас? — Нет, о том, что мы съели десерт перед ужином. Да, о нас, — ответила Миранда, по-прежнему не поднимая глаз. Она взмахнула сервировочным ножом. — Не нужно продолжать играть в прятки. У Андреа снова перехватило дыхание. Она до боли сжала пальцами край прилавка. Миранда, не замечая напряжения в воздухе, разворачивала коробку с пирожными с таким же вниманием, с каким обычно изучают договор. Андреа уставилась на тарелку, на идеальный кусочек пирожного, на мягкий блеск сахара, отражающийся на его корочке. Ее зрение затуманилось, прежде чем она поняла, почему. Слезы хлынули быстро — не громко, не драматично, но горячо и непреодолимо, скатываясь по щекам, прежде чем она успела их смахнуть. — Я думала, ты отстраняешься, — прошептала она дрожащим голосом. — Я думала, ты... готовилась, может быть... Она резко рассмеялась, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — Боже, я звучу как сумасшедшая. Просто... все стало тихо. И ты замолчала. И, наверное, я начала убеждать себя, что все повторяется. Что меня слишком много. Или недостаточно. Миранда не вздрогнула, не вздохнула, не отодвинулась. Она просто спокойно и невозмутимо наблюдала за тем, как Андреа медленно распадается на части. — Я не думала, что ты им расскажешь, — сказала Андреа, испытующе глядя на Миранду. — Я думала, это всегда останется нашей тайной, чем-то, что мы оставим в темноте. Я была готова оставить все как есть. Это самое ужасное. Миранда протянула руку и заправила прядь волос за ухо Андреа. Ее рука задержалась там. — Ты такая замечательная, — мягко сказала Миранда, словно констатируя факт, а не пытаясь успокоить. — Ты занимаешь в моем сердце больше места, чем я могу себе представить. Губы Андреа приоткрылись, из груди вот-вот вырвался бы еще один всхлип, но Миранда шагнула ближе и обняла ее. Ее руки сомкнулись вокруг Андреа с такой нежностью, что у той подкосились ноги. — Я не готовлюсь к твоему уходу, глупышка, — сказала Миранда теплым, но осторожным голосом. — Я просто привыкаю к мысли, что ты можешь остаться. И тогда Андреа сломалась — по-настоящему сломалась. Ее тело задрожало, когда давние страхи вырвались наружу, и она разрыдалась в надежных объятиях Миранды. А Миранда всё это приняла — спокойная, невозмутимая, уверенная в себе. Миранда посмотрела на нее с той самой раздражающей смесью нежности и невозмутимости, слегка наклонив голову. — Я бы хотела быть уверенной, что сегодня ночью ты всё ещё будешь в моей постели. Желательно в горизонтальном положении, дышащая и не пытающаяся улизнуть, как влюбленный подросток, — как ты делала в последнее время. Андреа улыбнулась, и хотя тяжесть в груди никуда не делась, она стала не такой острой. Она смягчилась. С тихой, мучительной ясностью Андреа поняла, что уходила, потому что думала, будто Миранда не хочет, чтобы она оставалась. Миранда... Миранда отстранялась не для того, чтобы оттолкнуть ее, а чтобы понять, как впустить её в свою жизнь, не разрушив при этом что-то важное в себе. У них обеих были ужасные реакции. Старые раны, замаскированные под инстинкты. — Я буду там, — сказала Андреа непоколебимым голосом. — Обещаю. Миранда резко и уверенно кивнула, явно довольная. — Хорошо. Она повернулась, взяла свой бокал с вином и замерла, бросив короткий взгляд через плечо. Андреа потянулась за выпечкой, наконец устроившись в кресле и позволив себе тихо вздохнуть, немного расслабившись. Миранда присоединилась к ней, молча, но решительно. В тот момент стало совершенно ясно: Андреа была частью семьи Миранды.