Без названия

Театр пах старым бархатом и пылью, смешанной с едва уловимым ароматом лавандовой полироли, которой когда-то натирали деревянные перила. Воздух был прохладным, почти холодным, как всегда в этих высоких залах с их вечной полутьмой. Я разносила бокалы с шампанским, автоматически улыбаясь гостям, мои пальцы уже привыкли к легкому дрожанию от тяжести подноса. Писательство не приносило достаточно денег, чтобы жить только на него, поэтому я работала официанткой в театре – ирония судьбы, учитывая, как я ненавидела толпу и шум. Потом зрители ушли в зал на представление, и тишина опустилась на фойе, густая и почти осязаемая. Я как раз собиралась присесть на одну из бархатных скамеек, чтобы сделать несколько заметок для новой главы, как мир взорвался. Сначала это был просто грохот, низкий и гулкий, от которого задрожали хрустальные люстры. Потом крики – не театральные, не постановочные, а дикие, животные, от которых кровь стынет в жилах. Инстинкт, древний и неоспоримый, заставил меня броситься прочь от главного входа, вглубь здания. Ноги подкашивались, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Я заметила маленькую дверцу гардеробной, почти незаметную в панели стены. Руки дрожали так, что я едва смогла повернуть ручку. Внутри пахло нафталином и старой кожей. Я втиснулась в узкое пространство между вешалками со старинными костюмами, прижалась к холодной стене и захлопнула дверь, погрузившись во тьму. Тишина снаружи стала еще страшнее криков. Только мое собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. Я зажмурилась, пытаясь стать невидимой, неслышной, просто точкой в темноте. Щелчок замка прозвучал как выстрел. Дверь распахнулась, впуская полосу тусклого света из коридора. И он стоял там. Сначала я увидела только силуэт на фоне света и ствол автомата, холодный и безжалостный. Потом он наклонился, и свет упал на его лицо. Я замерла, не в силах пошевелиться, ожидая выстрелов. Но он просто смотрел, и странная, почти неловкая тишина повисла между нами. Его губы дрогнули, и он фыркнул – тихий, сдержанный звук, больше похожий на недоумение, чем на злорадство. Он не выглядел как монстр из новостей. Он выглядел... почти как студент колледжа, забредший не туда. Яркие, солнечно-рыжие волосы, беспорядочно падающие на лоб. Ясные, очень голубые глаза, широко распахнутые от удивления. И веснушки – их было много, рассыпанных по переносице и скулам. В правом ухе поблескивала маленькая серёжка-кристалл оранжевого оттенка. – Что случилось, Майкл? – донёсся из коридора грубый голос. Он не отвёл от меня взгляда, только крикнул через плечо: – Ничего особенного! Его голос был ниже, чем я ожидала, немного хрипловатым. Он всё ещё смотрел на меня, и в его глазах мелькало что-то невысказанное – любопытство? Растерянность? Потом его взгляд упал на пол, где из моего кармана вывалился небольшой кожаный блокнот. Тот самый, с моими рассказами. Он наклонился, подобрал его, не опуская автомата. Его пальцы, длинные и, как ни странно, чистые, пролистали страницы. Он остановился на одном из рассказов, том, что я писала прошлой ночью, об одиноком маяке и смотрителе, который разговаривал с чайками. Он прочитал несколько строк, и его лицо изменилось. Напряжение в уголках рта смягчилось, брови слегка приподнялись. Потом он посмотрел на меня, и голубизна его глаз показалась мне внезапно очень глубокой, почти бездонной. – Эй, – сказал он, и его голос потерял металлический оттенок, стал почти обычным. – Я оставлю тебя в живых, если ты напишешь обо мне рассказ. Мозг отказывался воспринимать слова. Они висели в воздухе, абсурдные и нереальные. Автомат в его руках был реальным. Запах пороха и далёкие крики были реальными. А это... это было что-то из другой вселенной. Я посмотрела на него, пытаясь найти насмешку, жестокость в его лице. Но увидела только странную, почти болезненную серьёзность. – Какой? – выдохнула я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым от страха. Он наклонил голову набок, палец в грубой перчатке медленно провёл по обложке моего блокнота. Его голубые глаза мерцали в полутьме, отражая тусклый свет из коридора. – Рассказ обо мне. Истории о плохих парнях всегда популярны у публики, правда? – Он приподнял конец автомата, указывая им на выход из гардеробной. – Не волнуйся, пока ты пишешь, я тебя не убью. Угроза прозвучала почти как заверение. Сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь к страху примешалась капля чего-то ещё – ошеломляющего, непостижимого любопытства. – Х-хорошо, – прошептала я, чувствуя, как дрожь в коленях становится ещё заметнее. Он ухмыльнулся, заметив это, и отошёл в сторону, освобождая проход. – Ну вот и договорились. Он тихо прикрыл за мной дверь каморки, но автомат всё ещё был направлен в мою сторону, пугающе небрежно. – Пойдём. Твоя новая рабочая станция – в первом ряду, рядом со сценой. Там и начнём. Я просто кивнула, язык казался ватным, мысли путались. Он провёл меня по тёмному боковому коридору в зрительный зал, освещённому только аварийными лампами. Он шёл впереди, его движения были уверенными, привычными к этому пространству. Он оттолкнул ногой упавшую декорацию – часть картонного замка – и на мгновение обернулся, чтобы схватить меня за локоть, не давая споткнуться. Его пальцы обжигали даже через ткань рубашки. – Только не пытайся сбежать, – сказал он, и его голос снова стал низким, безэмоциональным. – У меня хорошее зрение и быстрый курок. Он подвёл меня к самому краю зрительного зала, к первому ряду. Кресла здесь были огромными, бархатными, как гробы для великанов. Он указал на одно из них. – Садись. Я опустилась в кресло, которое оказалось на удивление мягким и поглощающим. Он положил мой блокнот и карандаш на деревянный подлокотник. – Ну, приступим. Расскажи, что хочешь узнать обо мне для начала? Я сглотнула, пытаясь собрать мысли в кучу. Писатель во мне, та часть, что всегда наблюдала, всегда искала детали, медленно просыпалась, отодвигая панику на второй план. – Ну... для начала мне нужно узнать, сколько вам лет. Он усмехнулся, коротко и беззвучно, и опустился на соседнее кресло. Он закинул ногу на ногу, разбивая военную выправку небрежной позой. Автомат он положил на колени, но правая рука всё так же лежала на прикладе. – Девятнадцать. Совсем ребенок для одних, уже монстр для других. – Он покосился на меня, и его палец потянулся к мочке уха, бессознательно теребя маленький оранжевый кристаллик. – А что, возраст так важен для истории? – Для описания, – выдавила я, чувствуя, как краска заливает щеки. Глупо. Абсурдно. Обсуждать стилистические приемы с террористом. Он медленно кивнул, его палец начал мягко постукивать по прикладу автомата. Его глаза, те самые ясные голубые глаза, скользнули по залу, сканируя тени на предмет неожиданностей. Но в них читалась не только бдительность – было еще и какое-то странное понимание. – Понимаю, тебе нужны детали. Ты же писатель, без них никуда. – Он наклонился чуть ближе, и от него пахло не потом и порохом, а чем-то холодным, металлическим и едва уловимым сладковатым ароматом жевательной резинки. Его голос опустился до полушёпота. – Что ещё хочешь спросить? Не стесняйся, спрашивай всё что угодно. Я взяла карандаш. Дерево было гладким и знакомым под моими пальцами. Я открыла блокнот на чистой странице. И начала писать. Сперва медленно, потом всё быстрее, почти не задумываясь, просто перенося на бумагу то, что видела: рыжие волосы, веснушки, голубые глаза, серьёзность, странную уязвимость в напряжённых уголках губ. – Хм... – пробормотала я, выводя фразу. – Оо... – добавила ещё одну, зачёркивая и переписывая. Он откинулся на спинку кресла, наблюдая за движением моего карандаша с тихим, почти жадным интересом. Он не торопил меня. Казалось, его завораживал сам процесс. – Пишешь всё как есть? Или приукрашиваешь уже? – Он чуть усмехнулся, и его взгляд скользнул по строчкам, которые я успела набросать. Было что-то почти детское в его любопытстве. – Позволишь потом читать черновик, или только готовую работу? – Тихо, – выдохнула я, даже не подумав, полностью погрузившись в работу. Он мгновенно замолк. Его губы плотно сжались, взгляд он отвёл к сцене, где за тяжёлым занавесом царила мёртвая тишина. Только его пальцы чуть сильнее сжали рукоять автомата, выдав внезапное напряжение. Он сидел неподвижно несколько минут, затем наклонил голову к выходу из зала, прислушиваясь к отдалённым, приглушённым выстрелам в соседнем квартале. Он не произносил ни звука, не шевелился, словно боясь нарушить ход моих мыслей. Я писала, пока пальцы не начали ныть, а глаза – слезиться от напряжения. Наконец я остановилась, потянулась и повернулась к нему. – А ты можешь немного описать своих друзей? – спросила я, всё ещё находясь во власти творческого потока. Он на мгновение замер, будто я ударила его. Потом медленно, очень медленно повернул ко мне голову. В его голубых глазах, таких ясных мгновение назад, проскочила странная, жёсткая искра. – Друзья? – он произнёс это слово с такой горькой издевкой, что мне стало холодно. – У террористов нет друзей. Только соучастники. Он нахмурил брови, и его пальцы так крепко сжали приклад, что костяшки побелели. – Все они обычные парни с разными историями. Зачем тебе их описание? Твоя история – про меня. Что-то во мне, наконец, прорвалось. Возможно, усталость, возможно, накопившаяся истерика от всей этой сюрреалистичности. – Ты тупой? – вырвалось у меня, и я тут же пожалела, чувствуя, как кровь отливает от лица. – Ну, опиши внешность твоих соучастников, они же с тобой, ну, поэтому... Он резко подался вперёд. Его дыхание стало свистящим. Палец лёг на курок. В его голубых глазах, таких ясных и почти невинных, вспыхнула чистая, ничем не разбавленная ярость. Он внезапно снова стал тем, кем был – опасным, непредсказуемым хищником. – Не смей меня так называть. Поняла? – он прошипел это так тихо, что я едва расслышала, но каждый мускул в его лице застыл в ожидании выстрела.

Конец 1 главы.