Я все еще жду тебя

      Дождь тогда шел почти неслышно, тонкими, холодными нитями стекал по крышам и каменным ступеням, будто все вокруг старалось быть тише, чтобы не потревожить то, что уже никогда не откликнется. И в этой тишине он стоял один, в своем неизменно белом, которое казалось слишком чистым и неправильным среди всей этой черной, опустевшей реальности. Ветер трепал его рукава, пробирался под одежду, но он не чувствовал холода, потому что внутри уже было нечто более ледяное.       Он опоздал, и эта мысль была тяжелая, неотвратимая, вросшая в него глубже любой раны, и каждый раз, когда она поднималась в сознании, всё остальное отступало, растворялось, оставляя только это одно слово, которое невозможно было ни заглушить, ни забыть.       Он не запомнил сам момент, не смог удержать его целиком, потому что сознание отказывалось принять происходящее, разрывая воспоминание на обрывки ощущений. Резкий обрыв, будто мир на секунду перестал существовать, странная тишина, в которой не было даже ветра, и ощущение, что он тянется, пытается дотянуться, но уже слишком поздно, потому что нить уже перерезана, и ничего больше не держит.       Даже тела не осталось, даже той последней, страшной возможности убедиться, склониться, коснуться, принять правду через холод кожи, через неподвижность. Ему не оставили ничего, кроме пустоты, которая оказалась страшнее любого прощания.       Когда плеть впервые опустилась на его спину, он не вздрогнул, не отступил и не позволил ни одному звуку сорваться с губ. Потому что эта боль была слишком простой и понятной, и потому совершенно бессильной перед тем, что уже происходило внутри, где каждая мысль и воспоминание отдавались болью, не имеющей форм и границ.       Удары следовали один за другим, оставляя на коже рваные следы, разрывая ткань, впитываясь в белое, которое постепенно переставало быть белым, но он не сопротивлялся, потому что в этом наказании была хотя бы какая-то логика, хоть какая-то попытка восстановить порядок, пусть ложная и запоздалая.       Ему говорили о нарушении правил, о неповиновении, о долге, который он предал, и он слышал эти слова, но не воспринимал их, потому что единственное, что имело значение, уже было утрачено, и никакие правила больше не могли это изменить. Он думал только о том, что если бы существовал способ обмена, если бы можно было отдать каждую рану и каждую каплю крови, за одну короткую встречу, за один взгляд, голос, произносящий его имя так, как никто другой никогда не произносил. Он бы не колебался ни секунды. Но мир не давал таких возможностей, да и плеть не могла возвращать мертвых.       Ночи становились самым тяжелым испытанием. Потому что днем оставались обязанности, которые можно было выполнять не задумываясь и цепляясь за них, как за единственное, что удерживает от окончательного распада. Но с наступлением темноты все это исчезало, оставляя его один на один с тишиной, слишком наполненной тем, чего больше не было.       Он сидел у окна, там, где когда-то звучал смех, слишком громкий и живой для этих строгих стен, смех, который нарушал правила, но полный жизни. И теперь эти воспоминания звучали в его голове яснее любого реального звука, заставляя тишину казаться еще более глубокой и невыносимой.       Иногда ему казалось, что он слышит шаги, как будто кто-то снова бежит по коридору, не заботясь о правилах и не думая о последствиях. В этих иллюзиях было что-то мучительно сладкое, потому что на мгновение мир становился прежним. Но он не оборачивался, потому что знал, что за его спиной нет ничего, кроме пустоты. А увидеть это своими глазами означало бы разрушить даже эту хрупкую, обманчивую надежду.       Годы проходили один за другим не принося облегчения, а лишь укладываясь поверх, как слои пыли. И тринадцать лет для него не были временем в привычном смысле, потому что он не двигался вперед, не оставлял ничего позади, а просто существовал в том же самом моменте, растянутом до бесконечности.       Он помнил все с пугающей ясностью. Как взгляд, в котором всегда была игривость, вдруг становился серьезным, а голос, мог звучать тихо. Прикосновения, будто случайные, на самом деле оставались в памяти сильнее любых слов, и он понимал это теперь, когда уже нельзя было ничего вернуть или изменить.       Иногда он говорил, почти беззвучно, и это не были ни молитвы, ни просьбы, потому что он не верил, что кто-то может их услышать.       — Я здесь. Я жду       И в этих словах было все, что он не сказал тогда, все что не успел понять, все что он пронес с собой через эти тринадцать лет боли, одиночества и бесконечного ожидания, которое не имело конца.