Привет, Грейнджер

Гермиона бежала, и каждый камень под ногами казался преградой, специально созданной, чтобы она не успела. В ушах гудело. Не от взрывов, не от криков сражения, которое всё ещё тлело где-то за стенами замка, а от собственного пульса, отбивавшего одно имя: Фред, Фред, Фред... Обломки. Пыль. Запах дыма и чего-то сладковатого, страшного, чего она отказывалась узнавать. Она увидела их издалека. Рыжие пятна волос, сгрудившиеся в тесный круг, словно пытались защитить кого-то от самой смерти. Молли стояла на коленях. Артур обнимал её за плечи, но сам смотрел не на неё, а в центр круга. Джордж... Джордж сидел на земле, обхватив голову руками, и даже отсюда было видно, как он раскачивается, словно заводная кукла, у которой кончился завод. Гермиона споткнулась. Нет. Пожалуйста, только не это. Она подошла ближе, и круг расступился сам собой, пропуская её, будто воздух стал вдруг плотнее и тяжелее. И она увидела. Фред лежал на холодных камнях. Глаза его были открыты и смотрели в высокий, задымленный потолок, но она знала, что он не видит его. Рядом, сжимая его руку в своих ладонях, сидела Джинни, беззвучно роняя слезы. А потом Гермиону обхватили чьи-то руки. Крепко, по-матерински, отчаянно. — Молли... — выдохнула Гермиона, чувствуя, как сердце превращается в кусок льда. — Иди к нему, — голос Молли был хриплым, чужим, но в нём звучала сила, которая позволяла ей держаться ради других. — Он ждал тебя. Он всё ждал. Гермиона вырвалась и упала на колени. Острые камни впились в кожу, но она не почувствовала боли. Она взяла его лицо в свои ладони. Оно было ещё тёплым. Боже, пожалуйста, пусть он будет просто тёплым. — Фред! Фред, прошу тебя! — её голос срывался, захлёбывался слезами, которые уже текли по щекам, падая на его веснушчатую кожу. — Фред, очнись! Пожалуйста, пожалуйста, нет... Его веки дрогнули. Медленно, с нечеловеческим усилием, он приоткрыл глаза. В них больше не было привычного озорства, только бездонная усталость и безграничная нежность, когда он сфокусировал взгляд на её лице. Слабый, едва заметный изгиб губ. Улыбка. Его улыбка. — Привет, Грейнджер, — выдохнул он едва слышно. — Моя умная... Грейнджер. — Фред, нет, не надо, молчи, мы поможем, мы сейчас... — Я люблю тебя, — перебил он её. Эти три слова, которые она мечтала услышать в другой жизни, под другим небом, сейчас прозвучали как прощание. Он сказал это так просто, будто признавался, что небо голубое. — Фред, пожалуйста, нет! — закричала она, прижимаясь лбом к его лбу, чувствуя, как тепло уходит. — Фред, Фред, Фред... — Тихо... — его голос становился тише ветра. — Тебе нельзя... плакать. Ты расскажешь... нашему сыну... какой у него был отец. Какой он... дурак. Она почувствовала, как его рука, слабо сжимавшая её пальцы, вдруг обмякла. Глаза, смотревшие на неё с такой любовью, стали стеклянными, глядя куда-то сквозь неё, в ту пустоту, откуда нет возврата. — Фред? Фред! — её крик перешел в вой, в котором не было слов, одна только дикая, животная боль. — ФРЕД!!! Кто-то схватил её сзади. Сильные руки Рона пытались оторвать её от тела брата. — Гермиона, не надо! Гермиона, прошу! Он... его больше нет! — голос Рона был полон собственного горя, но она не слышала его. Она видела только бледное лицо Фреда и чувствовала, как мир вокруг рушится, стены Большого зала падают прямо на неё. Она вцепилась в его мантию, не желая отпускать, не желая верить. — НЕТ! ПУСТИ МЕНЯ! ФРЕД! ФРЕД, ПОЖАЛУЙСТА, ВЕРНИСЬ! А потом накатила тьма. Густая, тягучая, беспощадная. Сознание просто не выдержало чудовищности момента и погасло, как свеча на сквозняке. Гермиона обмякла на руках у Рона, и последним, что она увидела перед тем, как провалиться в небытие, была рыжая голова, безжизненно лежащая на серых камнях. Вокруг была тишина. Та страшная, звенящая тишина, которая бывает только в самом центре вселенской катастрофы, когда разбивается вдребезги одно-единственное человеческое сердце. И осколки этого сердца, острые и кровавые, навсегда останутся лежать здесь, рядом с угасшей улыбкой самого веселого человека на свете.